Пожалуйста, заботься обо мне...

Я вырвалась из круга «я-сама». Я самоутвердилась. Я устала. Возьми меня на ручки с пьедестала Гордыни, честолюбия, ума...

Всю бездарность своей затеи Марина осознала уже за рулем: от лекарства голова немного шумела, а координация определенно оставляла желать лучшего, но возвратиться домой – это неминуемо признать собственное поражение в глазах Брагина, подкинув ему новый повод для шуток. На это гордый и уверенный в себе главврач института скорой помощи имени самого Склифосовского пойти не могла, хотя, где-то в глубине души, пожалуй, даже хотела. Нести на себе начальственный крест было приятно и утомительно одновременно, потому Марина все чаще ловила себя на мысли о «простом женском счастье» и нежных вечерах у телевизора, но пока подобные мысли самым тщательным образом отлавливались и изгонялись со злобным феминистическим улюлюканьем. В этот раз сверхсконцентрированный на дороге мозг едва не упустил ключевой момент, но вовремя пришел в себя, и крамольные желания были заброшены в темный пыльный угол. Знакомое согнутое в виде полуподковы здание показалось Марине райским знаком: придушенная головная боль начала восставать из пепла, неумолимо приближая час расплаты, но Нарочинская мужественно терпела, не позволяя себе даже страдальческих вздохов. Даже наедине с собой она оставалась каменно-сильной, уверенной и непоколебимой никакими невзгодами женщиной нового типа – стрессоустойчивой расы бизнес-вумен. По крайней мере, так ей казалось, и этим она гордилась ровно еще полторы минуты, пока во двор клиники на всех парах не ворвалась белая вестница неприятностей с кроваво-красной полоской на металлическом боку: кому-то эта полоса напоминала бант на подарочной упаковке, кому-то безнадежность и бесконечность дороги к солнцу. Ассоциации Марины Владимировны не уступали красочностью и аллегоричностью древним сказаниям, совершенно наоборот, ей вдруг показалось, что в голове взорвался фонтан красок и событий этого и иных миров, застелил ей глаза противной цветной пудрой и оглушил криками, запевами и воззваниями… Если бы ей предложили облечь все эти разрозненные эмоции в конкретную картинку, Нарочинская наверняка вспомнила бы свою первую и далеко не самую удачную поездку в Индию. Тогда они вместе с университетской подругой – страстной любительницей всего мистико-ведического и ярой поклонницей медитативных практик, на которые у более практичной Нарочинской не хватало ни времени, ни терпения – сорвались на выходных в страну цвета и контрастов. И надо же им было ворваться в этот заповедник культур и традиций в один из самых сумасшедших праздников – фестиваль красок. Неподготовленные, испуганные и ошарашенные происходящим, они влипли не в одно приключение, большая часть которых могла бы закончиться плачевно, если бы не вовремя подоспевшая помощь поистине всемирных связей профессора Нарочинского. Обеим путешественницам тогда немало досталось - и это исключая тяжелый разговор с отцами в удручающе мрачном кабинете профессора. С тех самых пор у Марины с Индией связаны не самые нежные воспоминания, и, особенно, со всем, что включает в себя бесконтрольное буйство красок и звуков. Именно поэтому, вместо наслаждения палитрой, Нарочинская испытала поистине небывалый стресс, отозвавшийся головной болью, которая уже значительно окрепла и успела совсем воспрять духом. Но и это не остановило Марину: она твердым шагом направилась в сторону входа.