Изнанка

Морриган, которую Броска считала сокровищем и сердцем отряда (и удивлялась, замечая, что кто-то не разделяет её мнение — но быстро забывала об этом, так велика была её убеждённость), выглядела в этом отряде наиболее неуместно. Никто из присоединившихся позже, даже сухонькая Винн, которая жива-то была в прямом смысле чудом, в глазах Броски не контрастировал так с окружавшей их реальностью. Потому что их реальностью был поход — долгий, утомительный, непрерывный. Их реальностью были много месяцев жизни в палатках, единственного комплекта одежды (одна только Лелиана умудрялась иметь смену), тяжёлых рюкзаков, стёртых в кровь ног, которые залечивались на каждом привале. Битвы и ранения были их обыденностью, а порождений тьмы они встречали чаще, чем людей. Обо всём этом ведьма могла отпустить язвительную шутку, но никогда — пожаловаться. И тем не менее не было вещей более несочетаемых, чем Морриган и их поход. Её плечи были предназначены для открытых платьев и ожерелий, а не лямок рюкзака (самого лёгкого из всех — так повелось с самого начала, и никто никогда это не комментировал). Лелиана чувствовала это несоответствие куда лучше Броски и не стеснялась рассказать ведьме, какой хотела бы её видеть. Мими вынужденно слушала эти диалоги и мысленно умоляла прекрасную бардессу заткнуться: едва ли соловей пел эту песню со зла, но страшно было представить, каково приходилось Морриган, когда даже самой Броске тяжело было под истории о прекрасных замках и изящных туфлях продолжать тащиться по грязи и сырости. Поскольку больше ничего сделать было нельзя, Мими дарила ведьме побрякушки (мысленно вздыхая о лишних граммах к поклаже). Морриган сдержанно благодарила, и видно было, как она таяла; она немедленно нацепляла их на себя и... забывала снимать. Украшения перетирались, покрывались копотью костра и наконец ломались или терялись, освобождая место для новых подарков и тем радуя Броску — возможностью порадовать Морриган. Только за ожерельем из Диких земель ведьма кое-как, но ухаживала. По крайней мере, она старалась снять его на ночь. Снять обувь, ожерелье и распустить волосы — вот и всё, на что обыкновенно хватало Морриган перед сном. Но иногда она уставала настолько, что забывала даже об этом; да что там — порой она, мгновенно засыпая в поставленной Броской палатке, забывала даже укрыться. Мими выматывалась чуть менее и обычно могла ещё немного потерпеть. Поэтому она при необходимости снимала с Морриган обувь, ожерелье, вынимала гребень из волос, укутывала в спальный мешок, — после чего начинались её сокровенные несколько минут перед сном, которые она тратила на то, чтобы полюбоваться спящей ведьмой, а затем пристроиться рядом, прижавшись к её плечу. Это была тайна Броски: так, уткнувшись в плечо Морриган, она засыпала каждую ночь, которую не проводила с Лелианой или даже Зевраном. К счастью, просыпалась она всегда в отдалении от подруги, из чего можно было сделать вывод, что кошмары о порождениях тьмы заставляли её ворочаться во сне. Нельзя было сказать, что ничего эротического не было в этом невинном, почти ритуальном прикосновении, — но это был максимум того, что Броска себе позволяла. Свои чувства она также предпочитала держать в узде. Иногда она мысленно разговаривала с воображаемым Дунканом и от лица Дункана говорила себе: эта влюблённость будет столь же безнадёжной, сколь и первая, и ещё более поглощающей. И без того Мими порой с ужасом осознавала, что почти всё, о чём она задумывается — есть Морриган, а вовсе не спасение мира. Именно Морриган удавалось то, с чем плохо справлялись и мир и долг Стража — быть тем смыслом, который заставлял Мими двигаться дальше, делать шаг за шагом, не видя цели и света в конце и полагая, что так будет вечно. Но Страж продолжала двигаться — чтобы не испытать на себе разочарование Морриган, больше ни для чего. Идеальная почва, чтобы влюбиться и пропасть окончательно, полностью растеряв себя —и Мими, чувствовавшая, что от неё и без того уже оставалось немногое, не могла себе этого позволить. Она могла позволить себе только ночью, когда никто не видел, прильнуть к плечу неслучившейся возлюбленной. Это также был ритуал: иногда Броска продолжала выдерживать это прикосновение, хотя оно могло вызывать у неё физиологическое отвращение. Разбойница, привыкшая обшаривать трупы и вскрывать кишки гарлокам, не могла привыкнуть к обычному запаху немытого человеческого тела, и в дни менструации и незадолго до неё, когда обоняние обострялось, этот запах вполне мог доставить ей страдания. Морриган же мылась редко — у неё просто не находилось на это сил, и к созданному Лелианой дворцово-туфельному образу примешивались вполне реальные телесные запахи. Разумеется, никому не пришло бы в голову обратить на них внимание — только Броска острейше чувствовала их, засыпая головой возле тех мест, где наиболее интенсивно выделяется пот. Почти год прошёл прежде, чем эрл Эамон предложил отряду своё поместье в Денериме, и Броска могла бы пересчитать по пальцам все водные процедуры, совершённые Морриган за это время. Тогда же, когда Морриган мылась, она удаляла волосы в подмышечных впадинах, которые затем отрастали обратно и намертво впитывали в себя все запахи. Даже в Пыльном городе у Броски была пудра, которую она наносила на себя, чтобы смыть вместе с потом вечером — но в походе было не до этого, да Морриган и не заморачивалась ничем подобным с самого начала. Поэтому от Морриган пахло застарелым потом; кроме того, она, как и все, не меняла одежду (в том числе на ночь), и она одна её не стирала, поэтому старыми запахами несло ещё и от её тряпья. Загадкой было, как оно не рвалось окончательно от такого обращения — даже грубые нательные сорочки, которые покупала себе Мими, приходили в негодность быстрее, чем ведьмины верёвочки, но первый свой комплект Морриган проносила не снимая не менее полугода, пока Мими не купила ей в Денериме роскошную магическую шмотку. Правда, шмотка как раз не прослужила долго — была сменена на очередную рваную тряпку, оставшуюся от Флемет. Эту тряпку в поместье Эамона Морриган всё-таки постирала. Мими была уверена, что она сделала это собственноручно, а не обратилась к служанкам, и ещё неизвестно, что здесь сыграло большую роль — недоверие к прислуге или стыд. Вероятно, она постирала свою одежду в ванне, когда мылась сама, а затем высушила огнём или воздухом и надела снова — другой у неё не было, а просить она бы не стала.