Изнанка

Встреча с Дунканом надломила что-то в Броске, и с тех пор из неё, как слёзы, — а иногда и вместе со слезами, всегда неуместными, беззвучными и без ничего вообще, кроме слёз, — лились чувства. Это только вначале ей казалось, что тяжесть похода и сложность задачи заставят её отложить чувства на потом; на деле же полно было дневных переходов, когда отряд не сталкивался ни с врагами, ни с хоть чем-нибудь или кем-нибудь вообще; разговоры они вели редко — не было сил, и на этой молчаливой пустыне, обычно влажной, болотистой и благодатной, чувства разрастались плесенью. Даже жизнь в Пыльном городе — и та была динамичнее. И, видимо, невольно ища, куда эти чувства приложить, Мими почти перестала воспринимать людей как «просто людей» — а уж своих спутников в особенности. С удивлением она вспоминала, что был когда-то в её жизни Берат — просто мерзавец, и Леске — просто друг и боевой товарищ, и Калах — просто пьяница-мать. Ещё большее удивление вызывали воспоминания об Алистере — просто раздражающем мелком боссе. Нет, теперь Алистер вызывал у неё умиление, Морриган — восторг и нежность, Стэн — отвращение, и уж никак она не могла бы отнести к «просто людям» Лелиану. Потому что — и это было почти первое, что Мими о Лелиане подумала — в ней не было вовсе ничего человеческого. Нечеловеческая сущность Лелианы совершенно лежала на поверхности (Мими обучилась этому фразеологизму у наземников и использовала его с большим удовольствием, едва ли не смакуя), поэтому, когда Алистер заявил, что все просто-напросто считают бардессу безумной, Броска не удержалась от фырканья. Как ни крути, а были вещи, в которых бескастовая гномка разбиралась получше знатных наземников, особенно если речь заходила о выживании. Например, никому из них не пришло бы в голову, что истинна та истина, которая выгоднее. И речь, конечно же, не шла о выгоде в пошлом смысле, в каком она отчего-то вечно представала перед верхушкой Хартии. Речь шла о том, что истина должна уберегать от заведомо бесполезных действий и бессмысленных страданий. Мими с потаённой усмешкой наблюдала, как Алистер, считавший Лелиану потенциально опасной сумасшедшей, изводил себя тревогами и сомнениями. Учитывая, что все решения о составе отряда принимала лично Броска, а её позиция была всем известна, страдания храмовника были заведомо бесполезными, но, разумеется, никуда от этого не пропадали. Другое дело Мими. Ещё когда Лелиана кружилась с кинжалами в лотерингской забегаловке, Мими поняла, что подозрительно умелая сестра — не человек вовсе, и не разубедилась в этом никогда. Может быть, Лелиана была духом — бывают ли духи танцев с кинжалами или там старых легенд? или красивых туфель? — об этом Мими на всякий случай не спрашивала у Винн. Может быть, Лелиана была чем-то вовсе недоступным пониманию клеймёной гномки, которая никогда не видела ни бала, ни снов. Это было неважно, и Мими не пыталась узнать — только на всякий случай дала этой загадочной сущности имя Соловей, чтобы как-то называть её в собственных мыслях. И никакого беспокойства, никакого страха не могло следовать из того, что Лелиана была не человеком, а Соловьём. Следовали другие две вещи, весьма разумные: во-первых, Лелиана была исключительно интересна, и каждое её слово представляло для Броски ценность, каждому её жесту нужно было внимать. Во-вторых, Лелиане было можно всё — на всякий случай, ведь не было ясно, не окажутся ли ограничения, естественные для человека, губительными для Соловья. А хотела Лелиана многого, хотя в мирное время это многое казалось бы мелочью, не стоящей внимания. Умело обращаясь с луком и только с ним, она предпочитала кинжалы — и Броска постановила всегда иметь это в виду при разработке тактики, а также потратила уйму времени, обучая бардессу всему, что умела сама. Лелиана любила «Милость Андрасте» и красивые туфли — Броска не упускала случай добыть цветок, даже если он рос на островке посреди болота, а она сама умирала от усталости, и покупала туфельки везде, где встречала, даром что они были бесполезны и куда-то пропадали почти сразу после примерки. Наконец, бардесса любила, когда слушают её истории — и Мими слушала, а через некоторое время просила рассказать повторно. Вскоре Мими обнаружила, что Лелиана, помимо прочего, претендует на всё броскино время и внимание на привалах, а также поддержку в любом споре — и Мими выполняла эти требования, насколько ей это удавалось; более того, она гордилась, что Лелиана хочет именно её внимания, её поддержки. Её, а не кого-то ещё. Результаты такого отношения не заставили себя ждать: Мими вскоре заметила, что теперь она, а не прекрасные города из прошлого, была центром лелианиной вселенной. И Лелиана старалась делать для этого центра всё: прикрывать в бою, обрабатывать раны, но главное — выслушивать. Главное — утешать разговором. Так Броска впервые не то нашла, не то сама себе создала человека, которому могла — наконец-то — всё рассказать безо всякого стыда. Вот только не человека, а Соловья. Только одно смущало Броску: ей жутко было даже помыслить о том, чтобы назвать Лелиану Соловьём вслух. Нет, никак нельзя было допустить это, нельзя было позволить Лелиане узнать, что Броска готова признать её истинную, соловьиную сущность.