Иллюзия сознания

      Я лежала на коленях Сальво, а он медленно гладил меня по волосам, смотря вдаль. В этот момент я просто любовалась его глубокими чёрными глазами, которые имели идеальнейшее сочетание с тьмой вокруг нас, но сейчас его взгляд был столь сосредоточен на бесконечном горизонте, что он не смел даже целовать меня.       — Сал, а поглощатель может видеть будущее во сне?       — Никто не может, — его голос проскользнул кратко, загадочно и затих, растворившись в ночи и став её частью подобно радужке его глаз.       — Я так и знала, что все экстрасенсы шарлатаны.       Художник задумчиво нахмурился, и тут будто все запахи полевых трав сконцентрировались у меня в носу, а звуки ветра стали громко бросаться в уши — но отчётливо услышав его тихий голос, я поняла, что это моя очередная иллюзия:       — «Существуют определённые закономерности, повторяющиеся циклы», — говорил Рогожин. И он утверждал, что их можно рассчитать. Глеб верил, что придёт к этому сам или это сделают его потомки.       — То есть все предсказания — это заранее просчитанная закономерность, ход которой подчинён определённым математическим данным?       — Я не могу гарантировать, что существует точный расчёт закономерности. Это можно только предположить.       — И что же ещё говорил твой Рогожин?       — Хм-м, знаешь, я всегда рассматривал это с неким скептицизмом, но тем не менее он сказал, что я особенный, и доверял мне как никому другому. — Когда Сал начал повествовать о Глебе Рогожине, в моём сознании тут же возник образ слегка сгорбленного седого мужчины лет шестидесяти c редкими бровями в неброской одежде тёмно-серых тонов, на носу он носил очки с большой прозрачной оправой подобно всем нормальным ботаникам, голос его был спокойным, но каким-то зажёванным. Казалось, что он кидает фразы на отвали, чтобы ему не мешали заниматься какими-либо судьбоносными делами. Небрежная щетина добавляла его образу некоего безразличия к тому, как он выглядит, а его запах был каким-то тягучим, напоминая смесь пачули с сандалом, но верхняя нотка спиртяги явно выдавала его пристрастие ко всяким байкам в духе той, что и начал повествовать мне художник: — В один прекрасный день, когда мы сидели в парке, он сказал, что однажды ко мне придёт истина, и я должен поступить мудро во имя большинства, несмотря на свои личные интересы. Он сказал, что я не один, даже если так может показаться сначала… «Однажды ты получишь продолжение своей духовной сущности», — сказал отец, — «но для того, чтобы вырастить плодовитое древо, нужно посадить семя, регулярно кормить и удобрять». Следовательно, придётся немного подождать.       Он нежно коснулся губами моего лба, его дыхание моментально обдало жаром кожу, но это было приятно и весьма бережно. Так меня когда-то целовала моя мама. Наверно, это делают и отцы, но… о чём это я? Пора прекратить поток сопливых воспоминаний из детства, а то рискую впасть в волну сентиментализма прямо у него на коленях.       — Почему ты боишься быть собой, Криста? — меня до мурашек передёрнул шёпот этого читателя чужих мыслей.       — С чего ты взял? — как бы невзначай тупо спросила я.       — Ты не такая, — задумчиво произнёс он.       — А тебе не кажется, что Рогожин бредил? — пришлось сделать попытку вернуть разговор в прежнее русло.       — Хех, — мужчина было ухмыльнулся моей сообразительности. — Нет. Он выбрал меня, я знаю это, — серьёзным тоном прошептал Сал.       — В смысле?       — В цикле должно произойти событие… Сначала был ключевым Глеб, теперь он передал эстафету мне. Я уверен, что это связано с его убийством и пропажей записей.       — И что ты собираешься делать?       — Наблюдать и анализировать — как и все художники. Я должен вычислить эту скотину. Тем более, согласно циклам, судьба сама кинет её в мои объятия.       — Почему же он выбрал тебя, а не кого-то из твоих братьев?       — Он мудрый, ему было виднее, как лучше.       — А тебе не кажется это странным?       — Хех, — Сал скосил уголок губ и помотал головой. — Нет. Они слишком посредственны… Не умеют рассматривать в целом… материальны… и… — он замолчал.       — Что?       — Они не готовы расти, — с полной уверенностью в голосе заявил поглощатель.       — В смысле?       — Духовно.       — О-о… Считаешь себя круче остальных. Ладно, когда это делаю я — я же и правда идеал. А ты-то благородный философ. Это некрасиво, Сал.       — Красиво… — потянул он. — Столь растяжимое понятие. По сути красота так же есть, как её нет — это всё равно, что культура, воспитание, чувство вкуса, когда нам внушают что такое хорошо, а что такое плохо. Понятие чего-либо зависит от твоих стереотипов. Если люди считают дилетанта, виртуозно владеющего материалом, талантом от бога, то художникам больно смотреть на декоративную безвкусицу, построенную без какого-либо понятия о мыслительном процессе во время труда. Ведь многие любители считают, что искусству не нужно учиться, а также они тупо уверовали в то, что работа мозгами — это исключительно для нетворческих личностей. Но, если говорить о нашей природе в целом, разве столь мощный и большой механизм всевышний мог создать на авось?       — Что, тебя сегодня окончательно пробило на неоправданную религиозность? Или ты решил убедить меня в глупости материалистических взглядов? Весьма забавно для человека, занимающегося убийствами и некогда хранящего останки своих трупов в подвале, не находишь?       — Вот! Я об этом и говорил. Люди вечно хотят видеть чему-то объяснение. Одни верят в то, что говорят другие, вторые в своих суждениях основываются на собственном опыте. И то и другое зависит от личностных качеств человека. И как же легко обмануть первых, всего-навсего зная стереотипы их менталитета. Когда нам говорят «нельзя убивать» — они рассматривают с общепринятых законов теми же людьми на основе ряда последствий, к которым приводило данное действо, но кто сказал, что законы, установленные человечеством, применимы во всех ситуациях? Кто вообще сказал, что какие-то рамки, придуманные кем-либо, можно брать за канон? Да, мы преследуем те или иные мотивы, делая то или иное, но действительно ли это наши собственные решения или что-то навеянное кем-либо, будь то массовое мышление в целом, или лишь один человек, изменивший суть твоего мироздания? Это как в искусстве, когда работа выигрывает на выставке, нарушая собой ряд законов композиции и, казалось бы, здравого смысла. Хотя в академии усиленно внушают, мол «такого рода эпатаж — это же такая пошлятина, мы вас учим не для этого». И мои преподаватели в своё время норовили приковать меня к шаблону, чтобы не прослыть дилетантищем, но я знал, что при помощи своего упорства я смогу изобрести свою технику, потому что я, в первую очередь, прислушивался к самому себе. Так же и отношение к красоте неединолично в своих суждениях. Оно варьируется от случая к случаю, от мироощущения к мироощущению. И существует или не существует ровно так же, как и всё остальное. Однажды сказала мне, что ты плохая…       — А ты назвал меня своей маленькой принцессой.       — Именно. И, знаешь, ты неплохая, точнее нет и не может быть однозначного понятия, так как всё относительно. Ты просто похожа на меня.       — Да неужели. Сальво, а ты плохой?       — Нет, — сухо ответил он.       — Значит ты считаешь себя хорошим?       — Тоже нет, — всё с той же интонацией продолжил Сальвадор.       — Хм-м… И чем же мы можем быть с тобой похожи, если у тебя даже не существует устойчивой позиции по поводу своего мировоззрения.       — А как ты видишь свою позицию?       — Я хочу быть последним дерьмищем, которое несёт в этот мир зло. Что может быть ещё веселее? Потакание глупым правилам и принципам смертных?       — В этом мы с тобой и похожи, — загадочно протянул Сал, вероятно, ожидая шевеления извилин в моей мозговой коробке. — Тебя достало однообразие, ты хочешь быть не такой как все, но ты считаешь, что уже достигла этого, хотя это вовсе не так.       — Это что? Был вызов?       — Хмм… порой, чтобы что-то действительно познать и начать ценить, нужно чего-то лишиться, — философски грузил мой собеседник.       — Ладно, мне лень напрягать мозг, чтобы с тобой пререкаться.       — Тебе и не надо пытаться самоутвердиться за мой счёт, ведь мы здесь совершенно одни.       — Очень умно, если не брать в расчёт мой говёный характер.       — Знаешь, а ведь Рогожин хотел сделать этот мир лучше — создать идеального человека. И мы ему поначалу верили. Мы даже не боялись, что у кого-то из нас могут быть пагубные последствия из-за его опытов. Мы жили ради его навязчивой идеи во имя науки. И я всегда хотел быть похожим на него.       — А я давно намекаю на то, что ты идиот.       — Но вспомним Иисуса, который был распят во имя народа, — невзначай продолжил художник, будто не замечая моих слов. — Иногда для понятия мироздания стоит понести жертвы и порой ценою в жизнь, но что больней: полёт на небеса одной единственной души иль гибель тысячи других… — риторически протянул он. — В нашей жизни всегда приходится жертвовать одним ради другого. В поисках идеала… — загадочно произнёс Сал. — А по сути идеала не существует, существует гармония. Если люди не страдают от одного, они страдают от другого, и они придумали отговорку: что в идеальном мире им, якобы, было бы скучно, но до этого они говорили, что самые хорошие из них попадают в рай, где всё идеально, а если идеально — скучно для них, почему же они продолжают стремится к идеалу, следуя мучительным для них правилам. И вот что: в этом мире не может одного без другого. Для гармонии должно быть то, что китайцы некогда назвали «инь и ян».       — Признайся честно, ты же просто пытаешься оправдать все свои убийства, потому что ты считаешь, что поступил правильно?       — Нет. Я прекрасно знаю, что поступил неправильно. Ведь правила придумали люди для тех, кто не хочет мыслить. Они весьма ограничены. Я считаю, что несмотря на свою лень, человек всё-таки способен принимать самостоятельные решения. Так или иначе: всё творчество построено на шаблонах и циклично, нарушая один шаблон, мы создаём и увековечиваем другой, и в итоге получается какой-то замкнутый круг. Человечество движется вперёд и одновременно назад, замыкая один круг и создавая другой.       — То есть с развитием новых технологий, деградация неизбежна?       — Она уже движется приличным ходом. Ты видела страницы подростков в социальных сетях?       — Да. Но не все же такие чмошники, как мой брат.       — Тем не менее есть вещи, в которых он разбирается лучше твоих родителей, и наоборот. Это и говорит о том, что параллельно с концом всегда следует новое начало. Вот почему не нужно бояться конца. Ведь если сейчас, казалось бы, эра ручной живописи и графики движется к своему завершению, на смену придёт новый усовершенствованный круг, — опять погнал Сальвадор свою тему. — Ведь однажды уже вычислили систему гармоничной пропорции, изобрели фотографию и компьютеры, что дало нам новые возможности. Так и сейчас: мы не в застое, а на грани открытия. Просто, возможно, придётся пережить резкое падение, чтобы снова подняться. В истории так было всегда — так и будет теперь. История циклична.       Вдалеке послышался звук закрывающегося авто. Пахло тремя мужчинами и одной женщиной. Передо мной тут же предстало видение Сальво: пара амбалов таранили сопротивляющуюся девушку, а лысый мудак среднего роста шёл позади с револьвером в руке.       — Опа! Плохие парни! Что будем делать? — спросила я в ожидании чего-то необычного.       — Ничего. Они всё равно идут к нам. Сделаем вид, что мы обычные люди для начала.       — Обычные, вдали от населённых пунктов и без тачки посреди ночи?       — Именно.       — А с чего ты взял, что они прибегут прямо в наши объятия?       — Рассмотрим ситуацию со стороны простейшей логики: мы сидим возле воды, они закрыли автомобиль и ведут потенциальную кандидатуру в трупы. Куда они по-твоему намылились?       — Ну ок.       — К тому же вокруг нас некоторые орудия пыток… Это не первая жертва, которую они ведут сюда. — Послышались громкие шорохи уже возле ближайших деревьев. — Вот! Что и требовалось доказать.