Северные хроники

Предрассветные сумерки в этот день как будто по-новому озарили старый Олух. Темные, обветшалые силуэты домов плавали в зыбком тумане, на улице не было ни души, и развалины старых изб все так же лежали на своих местах, но какое-то странное, совершенно доселе неизвестное чувство охватило погибающий остров. Если бы жители деревни были менее скрытными и уставшими, возможно, они бы не поскупились на слова и поделились друг с другом замечаниями о странно трепетном биении сердца или возвышенном духе, посетившем северные сердца. Но в деревне было полно более других, важных дел, - так думал каждый викинг, а потому и новый свет, и новые подозрения остались отложенными в сторону. Лишь пекарь или кузнец, открывая свои лавки, кидали в сторону редкого прохожего многозначительные взгляды и, получая скупой кивок в ответ, шептали себе под нос: “Что-то не то… Что-то не так...”. Надежда - так можно было сказать о непривычном, всеобщем духе, неожиданно посетившем остров Олух. И, пускай любой житель уже давно не испытывал подобного чувства, забыть о нем было невозможно. Тот легкий трепет, та возвышенность, которой надежда наделяла человека не могла не оставлять равнодушной. И единожды почувствовавший ее, безусловно, будет помнить о ней всю жизнь, как о даре снисходительных богов. Такой дар, думали викинги, и посетил их. Старый, избитый Олух, подобно смертельно больному, вдруг неожиданно приобретшему силу и веру перед самым концом, стоял в лучах восходящего солнца. Величественный, поломанный, но не сломленный, и от этого еще более гордый, он будто плыл навстречу своей судьбе. Неважно, что она несла за собой. Так же уверенно, словно могучая скала, перед входом в Главный Зал, глядя вперед на непокорную морскую даль, стоял и сам Стоик Обширный. Его некогда пылающие живым огнем глаза давно потухли, отражая теперь в себе лишь умирающую родину, но, кажется, именно в то мгновение, когда первые лучи солнца упали на улицы Олуха, зрачки блеснули былым огнем, былой верой и какой-то памятью. Безусловно, старый воин тоже чувствовал это… Его руки наливались былой силой, а в голове крутились сотни мыслей и планов. И несомненно было то, что вождь был готов сделать все ради своего народа. Но каждой удаче или хотя бы намеку на нее сопутствует во множество раз большая неудача. Если бы викинги знали, что им грозит, если бы могли предвидеть хотя бы на пару шагов вперед, то непременно бы схватились за мечи и штурвалы еще недели назад. Ведь все на том же Олухе, прямо под ногами Стоика, трепетно вдыхавшего чистый, светлый воздух какого-то невероятно нового утра, трещала земля и песок. Мелкие камни подпрыгивали, дрожали и перемещались в хаотичном порядке, словно дрожа от осознания того, что происходит на самом деле, словно уже слышали дикий рев и скрежет когтей, которых даже на кровавом Олухе не доводилось видеть никому, кроме костей. Тот, кого викинги поколение за поколением уже сотни лет искали в бескрайних водах моря, покинул свое укромное место. И даже если бы отряд воинов именно сейчас наткнулся на таинственный Драконий остров и обнажил клинки в ожидании боя, их бы не встретил никто, кроме холодного, северного ветра. Ведь огромный дракон, старая Королева Гнезда, рассекая толстыми лапами океан, направлялась к острову. Бока ее толстокожего брюха впали от многонедельного голодания - скудные запасы, которые ящеры таскали у людей, теперь едва ли могли утолить ее голод. Через кожу проступали здоровые ребра, похожие на стволы вековых деревьев, а в огромном черепе зияли черными звездами злые глаза, полные решимости во чтобы то ни стало разорить любые деревни и любые города. Одно лишь тяжелое, горячее дыхание этого монстра вселяло страх и безысходность. Почему же именно в это утро два таких совершенно непохожих чувства, надежда и обреченность, сошлись вместе, настолько сильные, что каждое заслоняла собой другое подобно тяжелой волне, нападающей на пытающуюся прорваться береговую линию? В Архипелаге ничего не происходило просто так, об этом знал любой воин, хотя бы единожды его посетивший. Надвигались перемены. Но какие, неизвестно было даже богам. Стоик, наконец, вышел из оцепенения, передернул могучими плечами и вошел обратно в тень Главного зала. Вновь страх окатил его с головой. Нужно было кормить деревню, оберегать ее, бороться с врагом и при этом самому пытаться устоять на ногах перед судьбой. Вождь умел это делать, никто бы не смог осудить его в том, что он бросал родину на произвол судьбы. Скорее, он мог бы позабыть про себя, нежели чем про народ. Но он был человеком, всего лишь. Смертным и полным людских чувств, и, конечно же, тяжесть бремени не могла не давить на него. Эта мгновенная надежда, которой успела дохнуть вся деревня, если и придала Стоику сил, то уж точно не могла решить всех проблем. Очередной Совет старейшин не дал успеха. Каждый твердил свое, и нельзя было сосредоточиться на конкретном плане, ведь его попросту не было. Викинги кричали друг на друга, рвали и метали, стучали кулаками по столам и шлемам собеседников, но так и не могли сойтись в едином мнении. Одни, наверняка наслушавшиеся подговоров Сморкалы, убеждали воинов в том, что наступать на остров Драконов нужно немедленно и всем разом, другие говорили о том, что следует оставаться в деревне и смиренно ждать любой участи, третьи советовали посылать кличи о помощи всем, до кого способны были долететь весточки. - Довольно! - не выдержав напора, прокричал тогда Стоик. - Перед смертью бесполезно глотать воздух. Этот грозный, но смиренный голос звучал в головах жителей до сих пор и, кажется, не покидал холодных стен зала. Стоик жалел о сказанном. Не то, чтобы слова эти он произнес в порыве чувств, в каком-то гневе не то на себя, не то на викингов, которые не могли и минуты прожить без твердой руки вождя, но то, с какой обреченностью и покорностью они были сказаны заставляла вождя задуматься о многом. Неужели он так просто сдавался? Кидал оружие перед врагом и будто говорил: “убивай меня без боя!”? Все, чего он добился, чего добился его народ, посеяв жизнь на некогда безлюдном острове три сотни лет назад, грозило исчезнуть в считанные месяца, недели или даже дни. И некому было передать всех знаний, всей силы, которая когда-то сопутствовала бравым олуховцам, и всей отваги, ведь с гибелью родины погибал и дух народа. Конечно, Стоик прекрасно это понимал, им придется найти новое убежище, деревню, которая еще способна противостоять атакам рептилий, и многие поколения смогут зажить относительно спокойной жизнью. Но там будет не их дом, лишь жалкое подобие. Кому как не вождю было известно, что душу северянина способно согреть лишь тепло родного очага и близких. К сожалению, такова была участь большинства воинов, с близкими они успевали провести времени меньше, чем бы им хотелось. От родных оставалась лишь память и дом, в котором некогда жила семья. Именно это и поддерживал стойкость духа. Родные стены, подобно живому щиту, плотно прятали человека в воспоминаниях и позволяли не просто существовать, но жить, пускай и прошлым. Все равно в настоящем было мало толку. Стоик с горечью в сердце признавал это. Как бы много времени не прошло с тех пор, как он лишился семьи, боли оно залечить не способно. И ложь, если кто-то говорит, что время лечит - оно оставляет лишь огромные шрамы на месте когда-то глубоких порезов. Такие шрамы исполосовали и душу вождя. Один появился с потерей жены, второй - сына. И если с первым он еще хоть как-то мог справиться - времени с момента гибели его возлюбленной прошло, действительно, много, то другой давал о себе знать чуть ли не каждый день. Пускай вождь не всегда хотел этого замечать. Иккинг был совсем мальчишкой, когда дракон забрал его жизнь. Ему предстояло еще столько свершить и столько повидать, ведь, спустя долгие и долгие годы бесполезных советов и тренировок парень наконец проявил в себе задатки настоящего воина и лидера. Как деревня приветствовала сына вождя всего за несколько дней до его гибели! Пожимали руки, подбадривали, одобрительно кивали головами. Еще бы! Иккингу выпала честь убить дракона на глазах у всей деревни и тем самым завершить тренировки рекрутов. И, Стоик был уверен в этом, ему бы легко удалось это сделать, в парне текла кровь истинного вождя, он был им и по духу и по праву. Вождь знал это с самого начала, пускай неуклюжесть мальчишки иногда заставляла его тяжело вздыхать и махать на сына рукой. Но парень исправился, наконец, проявил в себе эти задатки. И через несколько дней погиб, не оставив после себя и следа. Как будто и не было никогда никакого Иккинга. Через пару месяцев после этой трагедии никто уже и не вспоминал о нем. Забытая легенда. Сказка, которая, кажется, никому никогда и не была интересна. Да только вот Стоик забыть все это просто так не мог. И вряд ли когда-нибудь сможет. Тогда, долгие десять лет назад, в овраге погиб не только его сын. Там погиб сам вождь Олуха.

***

40 Тайлетъ Тут так холодно. Невероятно. Кажется, у меня даже легкие остекленели от ледяного воздуха. Я выдыхаю и вижу, как изо рта густыми клубами валит плотный, белый пар. Да… Давненько мне не приходилось быть в этих местах. Да, честно, я и не особо стремился. Для меня это место просто маяк где-то на горизонте. Я знаю, что оно есть, знаю, что смогу до него добраться, но не понимаю порой для чего. Конечно, даже в таверне у Бьёрга я не смогу вылить столько грязи, накопившейся и в душе и в голове, столько сомнений и идей, как тут. Но тем не менее почему-то избегаю стороной. В прошлый раз мы остановились на ТЕКСТ ПЛОХО ВИДЕН ...как будто на чужого. А я не мог сказать что-либо еще. Да и что? В последний раз наш разговор закончился не слишком хорошо, а теперь я выливаю на свет новые проблемы. Лишь та единственная мысль кружится в голове. Я пытался уснуть, но так и не смог… Пришлось встречать рассвет с кружкой застоявшейся медовухи. Иначе головная боль убила бы меня. ТЕКСТ ПЛОХО ВИДЕН ...Всегда тяжело добраться. Особенно в такие бури. В этом году все наперекосяк. Я ожидал их на десять дней позже. Тогда бы я отправился в путь незамедлительно и вернулся бы в Убеж… ТЕКСТ ПЛОХО ВИДЕН ...не знаю что сказать. Наверное, слова будут даже лишними. В конце концов она сама виновата в том... ТЕКСТ ПЛОХО ВИДЕН 41 Тайлетъ Чувствую себя разорванным на пополам, словно Фенрир и Гарм тянут меня в разные стороны и не дают принять единственного решения. Мне хочется сделать все и сразу. Или не делать ничего вообще. Не хочу уходить с этой перипетии, ведь тогда пути назад не будет, и если что-то пойдет не так, винить придется только себя самого. Да и чего я так пекусь обо всем? Какое мне дело? Я поклялся даже не зарекаться ни об Олухе, ни о его обитателях, чертовых убийцах. Почему же тогда я мечусь из угла в угол, беспокойно озираюсь по сторонам, словно ответ где то здесь, в ледяных углах пещеры? Почему пишу все это дрожащей рукой и то и дело роняю блокнот на сырую землю? Я не хочу чтобы... ВЫРВАНА СТРАНИЦА ПОСЛЕДНЯЯ ИСПИСАННАЯ СТРАНИЦА БЛОКНОТА: 1 Рамхатъ Все меняется. Конец это начала или начало конца? Когда я собирал мешок, то слышал её гневный голос. Но я не остановлюсь. Хочу и не могу. Кажется, боги снова начали проклинать меня.

***

Мощные лапы ночной фурии коснулись промерзшей земли, и Иккинг незамедлительно спрыгнул с седла. Он резким движением стащил с себя маску, швырнул ее наземь, куда то в рыхлые, белые сугробы, и метнулся к краю скалы. Сзади послышалось глухое бурчание дракона, кинувшегося в снег за маской, но парень не обратил не это никакого внимания. Он рухнул на заледенелые камни и, стиснув кулаки покрепче, ударил по земле. Из легких были готовы вылететь самые злые слова, но вместе с горечью, обидой и слезами они застряли в горле. Холодный воздух сковывал душу изнутри, ледяным камнем тянул Иккинга все ближе и ближе к земле, и парень продолжал бить кулаками лед, сначала стоя на коленях, потом согнувшись пополам, словно от судорог и, наконец, уткнувшись покрытым испаринами лбом в снег. Ему было больно, обветренная кожа на руках покрылась порезами, снег превратился в соленое месиво из воды и крови, а щеки начали леденеть от текущих слез. Хотелось кричать, рвать глотку в бесполезной ругани и проклятиях, и вот из легких вылетел тихий, сухой хрип, преисполненный такого отчаяния, такой боли, что, казалось, дикие ветры, мчась над бескрайними океанами, не могли завывать настолько тоскливо и страшно. Если бы сейчас Иккинга увидел Бьёрг, то незамедлительно бы сказал, что это из груди парня рвутся все десять лет его бессмысленной, новой жизни. Пустые, холодные и преисполненные отчаяния. Да, в голове наездника сейчас крутилось множество воспоминаний. Порою настолько страшных, что было бы проще заглянуть в пасть Фенрира, нежели оглянуться назад в прошлое. Но эти ли последние десять лет метались перед глазами? Нет. Все это было так давно, так невероятно давно, что иной раз сон казался более реальным, чем покинутый Олух. И Иккинг, правда, был бы рад, если бы треклятая деревня всегда оставалась лишь туманным воспоминанием, держать ее в голове было просто невыносимо. В последние несколько лет ему даже удавалос это делать. Убегал Иккинг от этой холодной памяти, прятал ее как можно дальше или просто закрывал другими делами - неважно, главное Олух не терзал ни души, ни сердца. Он был туманом, да, бледным, серым туманом, который развеивался, стоило парню махнуть рукой. Но порой Иккинга посещала непонятная ностальгия, ненавистное дежавю, чувствуя приближение которого, парень неминуемо загружал себя работой, чтобы времени не оставалось даже на раздумья. Это не происходило спонтанно - за каждой крупицей воспоминания таился какой-то образ.Звук молота о наковальню, скрежет металла по наждачке или дрожащие, полные ненависти голоса, которые разносились по деревням, когда викинги заводили разговор о драконах - неважно. Иккинг терпеть не мог подобные звуки. Даже когда он приходил в кузню для работы или организации заказа, шипение в печах заставляло его содрогаться всем телом. Он хорошо помнил, как мальчишкой, неуклюжим и слабым, выслушивал надменные смешки соплеменников, не стесняющихся высказывать сыну вождя всю грязь прямо в глаза. “Ты и меча-то не унесешь в руках”, “лучше бы тот дракон его унес ”, “даже боги смеются над тобой” и все в этом духе, заканчивая “отродьем Локи” и “навозным мешком”. Не то чтобы парень принимал это слишком близко к сердцу (он слишком долго жил с олуховцами, чтобы не успеть привыкнуть к любым ругательствам и унижениям), но временами отчаянный крик накапливался в легких, и, кажется, можно было услышать как от этого трещат слабые ребра. Тогда мальчишка уходил в лес. Надолго. Все равно никому не было особого дела до того, царапает ли Иккинг меч о наковальню в кузне или кинжал о ствол дерева в еловых чащах. Но для парня это был единственный способ выплеснуть накопившуюся грязь. Он кричал, долго и протяжно, порою срываясь на хрип, и, когда в легких почти не оставалось воздуха, с размаху кидал металлическое лезвие в дерево. Бился кулаками о землю, зарывал тонкие пальцы в песок, сжимал кулаки и снова бил и бил до потери чувств, до того момента, когда влажная от слез земля не начинала становиться похожей на соленую, красную кашу. Ему было больно, но болели не исцарапанные руки, а душа, израненная намного больше тела. И так продолжалось долго, слишком долго. Неудивительно, что мальчишка смог завести дружбу с драконом - ночная фурия, злейший враг любого викинга, была самым добрым и благодарным созданием, которое когда-либо встречал сын вождя. Было просто улететь, пускай даже тогда, когда в глазах соплеменников Иккинг начал превращаться в настоящего драконоубийцу - в своих собственных он был наездником. Всем было бы лучше забыть о нем, даже самому парню, закопать куда подальше, как проклятый амулет, и никогда не вспоминать. Лишь иногда иронично шутить да переспрашивать собеседника: “а ты помнишь ту несуразную вещицу? Была ли она на самом деле?”. - Был! Был! - сквозь зубы кричал парень. Впервые за столько лет ему хотелось сказать “я там был!”, впервые ему хотелось, чтобы о нем помнили. Почему? Астрид, упрямая девчонка с Олуха, его бывшая пассия, вывела его из колеи. Словно в новую книжку врезались желтые рукописи и нарушили весь смысл доселе написанного. Она говорила с такой ненавистью, такой надменностью, и не было никаких сомнений, что войны Олуха закалили ее дух, в то время как мир Иккинга, заставлял душу ржаветь. И теперь коррозия, казавшаяся парню драгоценным золотом, будто бы сняла свою маску, заставила оглянуться и сравнить настоящий драгоценный металл с подделкой. Да, Иккинг был пустышкой, пустышкой была его новая жизнь, его новое имя, которым он прикрывался в надежде забыть дом, и его дела. Все эти карты, эти записи, эти знания… Кому они были нужны кроме отшельника, спящего под крылом огнедышащей твари? Парень снова вспомнил тот день, когда упал на айсберги с седла, сломленный порывом ветра. Ударься он чуть сильней, кто бы помог ему и кому бы достались все его знания? Череп бы разбился глиняным кувшином, а мысли, словно молоко, растеклись бы по вечности. Никто бы их не поймал. Теперь ему было это ясно. Кажется, сами боги наводили, готовили его к этой истине. Теперь было понятно, почему в последнее время мысли об Олухе так сильно донимали его, было понятно почему из всех островов архипелага олуховский корабль причалил именно к Краю и почему девчонка из его родной деревни вошла в таверну именно в тот момент, когда старик-трактирщик произнес давно забытое всем Олухом имя. Его готовили, все эти годы. Это было испытанием воли, души и разума, проверкой на стойкость и милосердие. Все эти знание нужны были не Иккингу, они были нужны людям. Это не они не были готовы к истине, это он не был готов ее преподнести. Точно так же, как когда то юный сын вождя не был готов понять истинную цель боев. Не истребление, не воинская слава - защита. Не отвержение - помощь. Не забвение - память.