Рай для трибутов

С самого утра ухожу из палаты. Не могу. Плюшевый мишка Руты посажен на кровать таким образом, будто он сидит, опираясь на подушки, ожидая свою хозяйку. Всякий раз, когда я смотрю на него, у меня возникает странное ощущение, я начинаю думать о ней, о том, что скоро она будет снова в этой палате… И мне придётся видеть её пустые глаза и вести себя так, словно ничего не произошло. Хотя… Осталось всего ничего. Мы отправляемся сегодня вечером. Сегодня мы навсегда покинем Госпиталь, Капитолий, вообще всю территорию Панема. Сегодня нас освободят от власти государства и от Игр, отправив в заточение в город, находящийся за много миль отсюда. Мы полетим на современном планолёте, а полёт займёт целых два дня. Вот она. Её ведут Ходжес и медсестра. Рута смотрит вперёд, кивает, когда её о чём-то спрашивают. Неужели они не боятся повторения суицида? Как они смеют отправлять её вместе с нами, когда она в таком состоянии?! Я вижу, как они заходят в палату. Не могу двигаться так и стою, тупо глядя на закрытую белую дверь, окружённую белыми стенами, образовывающими белые коридоры, составляющие белое отделение. Всё белое. Всё стерильное. Но только снаружи. Весь этот дьявольски чистый цвет — это оболочка, внутри которой плачут и режут вены маленькие дети, внутри которой медицина оказывается бессильной, внутри которой обитает дух смерти — изнурённой, как и все мы. Смерть устала, поэтому мы ещё не умерли от безнадёги. Сейчас я понимаю Руту. Из палаты выходит медсестра, идёт ко мне. — Ну вот, твоя соседка разместилась. Хорошо, да? — она улыбается, говорит со мной, словно я — маленькая девочка. Словно я — маленькое безнадёжное существо со шрамами на руке…- Сейчас доктор Ходжес немного с ней поговорит, и сможешь вернуться в палату. Киваю. Слова куда-то подевались. Проходят минуты. И вот… Белая дверь вновь открывается, Сибил выходит. — А, Мирта. Давай поговорим, — она подходит ко мне, — Ты готова? — К тому, что бы встретить Руту? — Ко всему. Скоро вам привезут чемоданы и заказанные вами вещи. Мирта… — Да…- я не уверенна в своих словах. Я не готова. Я уже никогда не буду ни к чему готова, просто у меня никогда не будет выбора. Придётся выкручиваться всю жизнь, если хочу выжить. — Хорошо. Будь осторожней с Рутой. Она собирается уходить. — Почему вы не проверите её, почему отпускаете без лечения? — я не выдерживаю. Что если она захочет это повторить, а рядом больше не будет человека, готового её спасти? Ходжес разворачивается и вздыхает. — Она этого не повторит. Я могу с полной уверенностью это тебе сказать. И ещё я могу тебе сказать, что её пребывание в психиатрическом отделении никак не поможет её справиться с проблемами. В общем, весь Госпиталь будет только усугублять положение, в котором она оказалась. Ей необходимо сменить обстановку, постараться забыть обо всём, — Ходжес замирает на минуту, её взгляд становится отрешённым, — Вам всем это необходимо. Поэтому вы сегодня покинете Капитолий навсегда, и, я надеюсь, наконец-то обретёте счастье и покой, сотрёте все воспоминания обо всём и начнёте новую жизнь, — я внимательно её слушаю, стараясь понять, чего она от меня хочет. Она снова смотрит на меня, — Тебе, кстати, очень повезло, с одной стороны. Вы с мистером Хелмптоном отлично друг другу помогаете справиться с проблемами. Не каждый нашёл себе человека, готового разделить боль и поделиться своей, — её лицо меняется, снова принимая своё стандартное выражение, — Иди готовься к завтраку. И да, после еды возвращайся в палату, никуда не уходи. К вам с Рутой придёт медсестра и поможет с последними подготовлениями. За сегодняшний день нам предстоит проделать колоссальное количество работы. Вылетаем в двенадцать ночи. Она развернулась и ушла, цокая по полу каблуками. С минуту я стою, мысленно составляя план своих действий и собираясь с духом. Потом начинаю двигаться к палате. Вдох, выдох. Открываю дверь. Рута сидит на своей кровати, изучает плеер. Вид у неё потерянный, взгляд наполнен безнадёгой. Наверняка ищет самые грустные песни… Кажется, она меня даже не заметила. — Привет, — неуверенно говорю я. — Привет, — голос механический, немного хрипит. — Скоро завтрак… — Да, знаю. — Ты на него пойдёшь? — Аманда сказала, что я должна. Она совсем не хочет есть. Я не могу видеть её такой. Я должна ей помочь, должна что-то сказать, должна её разговорить. Я должна вернуть прежнюю Руту. Пытаюсь придумать тему для разговора, но я не знаю, о чём говорить с этой незнакомкой. Мой взгляд падает на плеер в её руках. — Хочешь, могу посоветовать некоторые песни? — Как хочешь. Я совсем растерялась. «Как хочешь». Это ведь ей нужна помощь! .. Она ничего не делает, просто сидит, убитая. Делаю несколько неуверенных шагов в её сторону, тянусь к плееру… Она начинает дрожать. — Рута…- что делать, что делать? У неё припадок? По её щекам текут слёзы. Они стекают по её лицу, капают на её руки. Она часто дышит, закусывает губу… Она пытается сдерживаться. Нет, я не могу этого вынести. Быстро покидаю палату и прижимаюсь к стене. Что мне сейчас с ней делать? .. Другие трибуты начинают выползать на завтрак. Я должна её отвести в столовую, но у меня не хватает силы духа вернуться в палату. — Мирта? — ко мне подходит Катон, — Что с тобой, у тебя такой вид, словно ты…- он заминается, пытаясь подобрать слова. — Рута в палате, — еле слышно говорю я. Катон хмурится. — Может, зайдёшь после завтрака? — Нет, я должна её отвести, проконтролировать, что она поест что-нибудь. Катон, она там плачет, а я не знаю, что мне делать… Он не успевает ничего мне сказать, дверь в нашу палату открывается и от туда выходит моя соседка. Щёки немного красные, глаза всё ещё влажные, но она уже не трясётся. Рута ничего не говорит, просто идёт вперёд, словно зомби, а я иду за ней, кажется, заразившись её оцепенением. У Катона похоже шок. — Она так похудела, — негромко говорит он, наклонившись ко мне. — Знаю. Она вообще изменилась. Сидит и смотрит в одну точку, у меня такое ощущение, что внутри неё назревает истерика. Тут и другие трибуты её замечают, немногочисленные разговоры замолкают, кто-то даже останавливается, глядя на её маленькую фигурку. Я ускоряю свой ход, нагоняю её. Мы заходим в столовую в гробовой тишине, Рута идёт впереди всех, подходит к столу с едой, и останавливается, разглядывая её. Она стоит так, не двигаясь, а остальные тем временем подходят ближе, стараясь не шуметь. Я не уверенна, что мне делать и что говорить. Такое ощущение, что у меня просто нет сил даже на то, чтобы сделать шаг в её сторону, хочется развернуться и побежать в палату. Поэтому я просто смотрю на неё, не смея даже шелохнуться. Рута берёт что-то, садится в дальний угол… Когда-то она была самым общительным человеком среди нас, любимицей всех, а сейчас её все сторонятся, боятся, хотя единственный человек, которому она навредила — это себе. Неужели из-за этого она потеряет всё? Катон подталкивает меня вперёд, напоминая о том, что надо набирать еду самим. Постепенно столовая заполняется голосами, но они намного тише, чем обычно. — Что могло заставить её сделать это? — спрашивает Катон, — Я имею в виду, как она не побоялась? Мне всегда казалось, что человек, способный на самоубийство, должен быть очень замкнутым, несчастным и всё такое прочее. А она всегда со всеми разговаривала, помогала каждому встречному, да её все просто обожают! .. Обожали. Я качаю головой. Сама этого не понимаю. — Может, она расстроилась из-за того, что больше не вернётся в свой дистрикт, подумала, что всё будет только хуже? — предполагаю я, — Соскучилась по семье? .. Хотя это не аргумент. Знаешь, по-моему, она просто устала от всего этого напряжения или испугалась, что с ней произойдёт в будущем. Катон пожимает плечами. — А ты уже решила, что будешь делать? Это очень серьёзный вопрос, раздумья над которым я запихнула в дальний уголок мозга, поклявшись не думать об этом, чтобы не впадать в депрессию от безнадёжности. — Нет, — честно отвечаю я, — А ты? — Тренер по разным видам спорта? — К ним же каждый год присоединяется несколько профи, рассчитывающих именно на такой расклад дел, а у них, к тому же, и свои дети есть. — Тогда не знаю. Всё очень тяжело. Я вообще не представляю себе, что будет, когда мы прилетим. Что я буду делать? Где я буду жить? Будут ли у меня друзья? Какие порядки в этом городе? Сколько там людей? .. По окончанию обеда я ухожу в палату, как и сказала Ходжес. Рута уже там, опять роется в плеере. К счастью, наше уединение длится всего ничего — почти сразу же после моего прихода приходит медсестра. — Доброе утро, — весело говорит она, — Поздравляю с началом вашей новой жизни! Сейчас я быстро расскажу вам о нашем плане на сегодняшний день. График у нас очень насыщенный, надо сделать очень много всего. Мирта, все заказанные тобой вещи уже здесь, их занесут в палату в течении двадцати минут. Рута, твои вещи заказаны экспресс-доставкой, но привезут их в течении часа. Всё, что лежит в ваших тумбочках, принадлежит вам, вы можете забрать оттуда всё, что захотите, а что не захотите — просто оставьте. Сейчас вы сможете сходить в душ, если захотите, у вас как раз есть на это время —, а у тебя, Рута, его вообще вагон. Начиная с этого момента у вас есть два часа. За это время вы должны будете собрать чемоданы и сумку, которую возьмёте с собой в планолёт, переодеться. Потом все собираются в конференц-зале, где посол из вашего нового места проживания расскажет вам в подробностях о месте, куда вас отвезут, выдаст вам необходимые документы, даст вам заполнить несколько бланков. После этого ещё несколько послов, в том числе и она, проконсультирует каждого индивидуально по поводу вашего будущего. В перерыве между этим у вас будет обед, полдник и ужин, потом доктор Ходжес немного с вами поговорит… И всё, отправляетесь, — она нам широко улыбнулась, — На вашем месте я бы бежала занимать душевые кабинки, они у нас в ограниченном количестве. Я киваю ей, вытаскиваю из тумбочки косметичку. Рута сидит на месте. — Ты пойдёшь? — спрашиваю я её. Она пожимает плечами, потом тоже залезает в тумбочку, доставая свои вещи, и мы вместе выходим из палаты. Как и предупреждала медсестра, нам следовало торопиться. Почти все трибуты решили освежиться перед отъездом, так что коридор переполнен людьми, идущими в одно и то же место. Быстро иду вперёд и успеваю зайти в последнюю незанятую комнату. Минут через десять я освобождаю душевую, и туда сразу же заходит Алиссия. Возвращаюсь в палату. Медсестра куда-то ушла — наверное, проследить за доставкой наших вещей. У меня есть время осмотреть тумбочку и выбрать всё необходимое. Решаю оставить плеер, средство для отращивания волос, и… Мишку. Да. Он, всё-таки, очень миленький. Через минут пять открывается дверь и несколько санитаров вносят в палату два чемодана и несколько больших пакетов. Потом заходит наша медсестра, санитары уходят. У медсестры тоже в руках пакет. — Это тебе передаёт доктор Ходжес. Тут необходимые тебе медикаменты и комментарии к твоему лечению, — говорит она, — В одном из пакетов, принесённых санитарами, найдёшь рюкзак, который ты заказывала. В него сложишь вещи, которые будешь брать с собой в планолёт. Остальное разложишь по чемоданам… Разберёшься. На заметку, лететь вы будете тридцать три часа, прилетаете утром, так что возьми зубную щётку, одежду и что-нибудь, чем будешь себя развлекать. Я пойду посмотрю, что там с вещами Руты, вернусь скорее всего уже с ними, но если понадоблюсь, сходи на пост и скажи, что тебе нужна Эмма. Она уходит, а я перевариваю эту информацию. Примерно поняв, что к чему, начинаю разбирать пакеты. Ходжес передала мне все таблетки, прописанные мне ранее, тот самый чай, даже запихнула несколько ароматизаторов для воздуха… Судя по её «комментариям», я должна ежедневно пить всё это, пока оно не закончится. В большинстве пакетов — одежда. Вытаскиваю выбранные Катоном платья… Выглядят в точности так же, как и на фотографиях. Прикладываю одно из них — белое с зелёными и синими полосками к себе. Смотрю на себя сверху вниз. Неужели я буду в таком ходить? Качаю головой, кидаю платье на кровать… И начинаю громко смеяться. Это всё очень смешно и интересно! .. Уже с радостной улыбкой начинаю разбирать вещи. Всё-таки, в жизни есть что-то притягивающее, что-то, что не хочется прекращать! Радостные мысли наполняют меня, через окно пробивается свет, и я думаю о том, как через пару часов встречусь с ним в конференц-зале, а потом, как мы будем жить в новом городе… Всё впереди! У меня есть порядка девяти платьев, которые занимают добрую половину одного чемодана. Остальная одежда менее пышная и объёмная, она очень легко умещается в оставшейся половине. В следующих пакетах я нахожу обувь. Итак, мне предстоит ходить на высоченных каблуках. Пробую примерить одни туфли… Чёрт! Я стою почти на цыпочках, ноги дрожат! Может быть, Катон хотел, чтобы я на них ходила просто для того, чтобы посмеяться надо мной? Даже во время интервью с Цезарем каблуки были ниже, а ведь их выбирала отпетая модница… Очевидно, я не единственная садистка среди профи. Помимо одежды нам было позволено заказать разные предметы гигиены, какие-нибудь вещи для досуга. По приказу Ходжес я заказала себе несколько книг, большой блокнот и карандаши. Ходжес сказала, что в блокноте мне стоит писать свои мысли, делать выводы о своей жизни, можно даже рисовать. Проще говоря, она приказала мне вести дневник. Даже не знаю, стану ли я действительно это делать или нет — не умею правильно излагать свои мысли, да к тому же… Дневник. Мне шестнадцать. Серьёзно? Так или иначе, запихиваю в рюкзак этот проклятый блокнот и письменные принадлежности, какую-то книгу, плеер, запасную футболку и зубную щётку. Дверь в палату открывается, заходит Рута и проходит к своей кровати. — Привет, — здороваюсь я. Моя уверенность и радость померкли, — Твои вещи ещё не принесли. Она пожимает плечами и берёт свой плеер. Стараясь не думать о соседке, выбираю одежду, в которой поеду. Джинсы, футболка, кеды, и, поскольку на улице осень, джинсовая куртка. Неуверенно оглядываюсь на Руту. При ней мне ещё не приходилось переодеваться, а все душевые наверняка заняты. Но она, кажется, меня не замечает. Поворачиваюсь к ней спиной, быстро переодеваю одежду, запихиваю белую больничную в тумбочку, надеваю кеды… Как непривычно и приятно! Эти кроксы совсем уже надоели. Когда я снова поворачиваюсь в сторону Руты, она смотрит на меня. — Ты… Тебе что-то надо? — спрашиваю я… Грубовато получилось. — Нет, — она качает головой. Я киваю и застёгиваю чемоданы. Дверь снова открывается, и снова заходят санитары. Они несут такие же чёрные чемоданы и такие же пакеты. Они уходят, заходит медсестра… — О, Мирта, ты уже собралась… Тогда подпиши повяжи эти платочки на чемоданы, и можешь делать что хочешь. Твои вещи потом унесут. У тебя есть час, потом в конференц-зал. Запомни цвет платочков, они у всех индивидуальные — таким образом узнаешь свои чемоданы. Беру два протянутых ею кусочка голубой материи и завязываю на ручки чемоданов. Она поворачивается к Руте. Мне надо бы куда-нибудь смыться отсюда, не могу здесь с ней… — Извините, а я могу пойти в палату одного человека? — спрашиваю я. — Можешь, конечно же, только если этот человек уже закончил и постучись перед входом — они могут переодеваться. Я киваю, беру свой рюкзак и выхожу в коридор. Прохожу по нему, ища палату Катона. Надеюсь, он уже закончил сборы… — Мирта! — меня кто-то окликает. Я оглядываюсь и вижу Джессику. На ней бежевые брюки, рубашка и ботиночки, — Не хочешь пойти прогуляться? Я хмурюсь. Я рассчитывала провести это время с Катоном. — Это надолго? — спрашиваю я, — Вообще-то я хотела… — Время нашего разговора будет зависеть от тебя. Мы можем закончить за десять минут, а можем тянуть целый час. — А о чём ты хочешь поговорить? — Узнаешь. Пошли. Я иду за ней. Не очень я хочу с ней разговаривать — все наши разговоры обычно сводятся к тому, что она получает какую-то информацию, от чего-то ей необходимую, а мне остаётся только недоумевать, зачем ей это надо и как она собирается это использовать (возможно даже против меня). Мы заходим в один из коридоров, и она начинает говорить, не прекращая движение. — Помнишь, я говорила, что хочу узнать профи поближе? — спрашивает она. — Да, — сдержанно отвечаю я. Она снова начинает меня допрашивать, и мне это не нравится. — Я готова раскрыть свои карты и предложить тебе сделку. Я расспрашивала всех вас потому, что мне хотелось понять ваши мотивы — кто вы такие и почему настоящим профи так доставляет удовольствие процесс их работы. Я пришла к очень важному выводу — вы не обожаете Игры как таковые, вы просто принимаете их как возможность реализовать свои потребности, вы не поклоняетесь Капитолию. Я пытаюсь составить план избавления от Голодных Игр. Теперь, когда мы будем вдалеке, власти не смогут узнать о наших планах, а мы, к тому же, сможем набрать сообщников в мире без дистриктов. Ты не хочешь ко мне присоединиться. Я останавливаюсь. — Ты… Ты серьёзно веришь, что сможешь остановить Игры своими силами? — это звучит немного издевательски. — Да, — со своим привычным спокойствием говорит она. — Джессика, это глупо. Глупо и безнадёжно. Тем более, когда мы будем находиться в семи часах полёта на планолёте от Капитолия, про дистрикты я вообще молчу. Как ты собираешься устраивать революцию? — Слова могут убедить многих. Мы сможем распространять информацию по сети, предлагать… — Я в этом не участвую. Я не собираюсь тратить своё время на ерунду, которая не сработает. Меня больше не волнует судьба дистриктов и Игр, я уезжаю подальше от всего этого. — А как же твоя семья? Как же дистрикты… — Неужели ты о них беспокоишься? Смирись. Пока. Я разворачиваюсь и ухожу. — Вот увидишь, я справлюсь! — кричит она мне вслед. Нахожу палату Катона, стучусь. Дверь открывает какой-то высокий парень. — Ты ищешь Катона? — спрашивает он. — Да. — Он ушёл искать тебя. Я уже собираюсь спросить у него, куда мне теперь идти, как меня берут за плечо. — Привет, — слышу я его голос и улыбаюсь. Я оборачиваюсь. На Катоне джинсы, футболка, куртка, кроссовки. На его плечах висит чёрный рюкзак.Он тоже разглядывает мня. — Привет, — говорю я. Теперь нам наконец-то позволено носить одежду разных цветов. — Да, — ухмыляется он, — Я несказанно рад. Пошли? — Пошли, — соглашаюсь я. Мы прогуливаемся по коридорам, его рука лежит на моей талии, а я прижимаюсь к нему. Смеёмся на всю больницу, громко что-то обсуждаем, в какой-то момент он меня хватает и целует… Я рассказываю Катону о Джессике и её плане. У него такое же мнение, как и у меня. Через некоторое мнение он спрашивает: — Ты, кстати, не забыла по наше пари? — Конечно же нет. Привезённые мне платья мне очень красноречиво об этом напомнили. А эти каблуки… Скажи, твоя мечта заключается в моих сломанных ногах? Я не смогу в них ходить! Он ухмыляется. — Значит, я буду носить тебя на руках. А я смеюсь. Он очень здорово поднимает мне настроение. — Предложение, конечно же, заманчивое, но ты ведь не сможешь всё время носить меня на руках! — Во-первых, это не предложение, а факт, а во-вторых, ты во мне сомневаешься? Можем заключить ещё одно пари, если хочешь. Я снова смеюсь. — Нет, одного пари мне хватит. У тебя так много желаний, на которые ты готов спорить? — Ты не поверишь, — довольно говорит он. Оставшееся время мы с ним проводим, носясь по коридору, как сумасшедшие. Мы видели других трибутов — видели, как Лаванда внимательно слушала Цепа, сидя у него на коленях, видели, как Марвел и ещё какой-то парень флиртуют с несколькими девочками. Мы видели других трибутов — видели, как Лаванда внимательно слушала Цепа, сидя у него на коленях, видели, как Марвел и ещё какой-то парень флиртуют с несколькими девочками. Алиссия была замечена в компании девушки из Седьмого и Диадемы. Диадема поразила всех — на её лице не было видно шрамов. За это, разумеется, надо благодарить сто процентов заказанную ею косметику, но выглядела она потрясающе. На ней было короткое голубое платьице с кучей складок, длинные кружевные перчатки, скрывающие шрамы на её ладонях, на ногах были кеды… На каблуках, её волосы были изящно уложены… Она снова обрела свою красоту, некоторые парни на неё восхищённо посматривали. Ещё меня удивила встреченная мною Алекс. Пока мы заворачивали за угол, мы буквально врезались в неё и её подругу. Она вздрогнула, мельком посмотрела на меня… и ушла. Никакой истерики, никакого бешеного страха. Только неуверенность. Её вылечили! Может, и Руту вылечат? ..