Рай для трибутов

Обнаружилось, что все трибуты ожидают пробуждения Катона совершенно по-разному. Некоторые думают о том, как встретить своего убийцу, некоторые с интересом ожидают то, как будут наблюдать его состояние после такого проигрыша, некоторые предпочли бы, что бы он здесь не появлялся вовсе, что бы не усложнять всю ситуацию, а некоторым было просто всё равно. Я — единственная, кто ожидает его, как друга. Даже Марвел, с которым он, вроде как, сдружился, не проявлял к его возвращению никаких эмоций. Лаванда относилась к разряду тех, кому было интересно за ним понаблюдать, Джессика надеялась и его заполучить в свои друзья, Рута ненавидела его стой же силой, что и меня, но, тем не менее, желала мне счастливого воссоединения. Большинство, однако, больше беспокоилось о том, что же будет после полного выздоровления каждого, ведь Игры теперь уже подошли к концу. Через пару недель мы все окажемся в новом для нас месте, изолированные от всего мира. Для каждого открывались невероятные перспективы, ведь там обучение будет бесплатное и нет никакой конкуренции и, должно быть, высоких налогов… Во только что у меня могут быть за перспективы? Пришло время серьёзно об этом задуматься. Но я думаю не об этом. Руте сняли повязку. Теперь ей осталось только пройти курс реабилитации. Вообще уже половина трибутов избавилась от бинтов и Лаванда сказала, что вскоре маску Алиссии сменят тоненькие трубочки, с которыми она и будет ходить всю свою оставшуюся жизнь. Она сможет спокойно есть и её лицо будет открыто. Мою повязку завтра поменяют и сообщат точный день её снятия. Всё-таки, медицина меня поражает — мне умудрились излечить смертельную травму за неделю. А что будет с Катоном… Я не знаю. Увижу я это завтра. Завтра наступило на удивление быстро. Встреча состоялась за завтраком. Это было вполне ожидаемо… Моему волнению нет предела. Я вот-вот его увижу. Все уже сидят в столовой, он до сих пор не появился. Но вот, двери раскрываются… Сидящего в инвалидном кресле Катона ввозит медсестра. Его голова перемотана, а всё, что находится ниже шеи обтянуто странной матовой плёнкой, будто создавая второй слой кожи. А что, если это действительно его кожа? .. Все затихают. Даже те, кому было откровенно наплевать на его появление, замерли в ожидании. Я смотрю на него. А он на меня. И никто не произносит ни слова. Некоторые переводят свои взгляды на меня. Медсестра начинает двигать его кресло в сторону стола с едой. Наверное, надо встать, сказать что-то. Рута, наверняка, предложила бы забрать у медсестры кресло и самой его повести, но это заденет его гордость ещё больше. Как это, должно быть, унизительно — он — человек с наибольшим количеством спонсоров, его победа была наиболее ожидаемой, и он проиграл. Но что ещё хуже проигрыша, так это то, что он не в состоянии передвигаться сам. Так теперь будет всегда? Лучше я поговорю с ним позже, без лишних глаз. Но что если он воспримет то, что я не предпринимаю ничего сейчас, как предательство? Я слишком запуталась, слишком много думаю. Я не замечаю, как Алекс с её подругой быстро выходят из столовой, как какой-то парень придерживает Цепа, у которого в глазах появился яростный блеск. А Катон набирает еды. Некоторые возвращаются к завтраку, некоторые продолжают наблюдать. А я сижу, смотрю на него, в отчаянии обдумывая сложившуюся ситуацию. Вот уже почти все уткнулись в тарелки, многие возобновили разговоры. Он набрал еды. Куда он направится? Может, ко мне? Это было бы так замечательно, так просто! .. Но устраивается в дали от всех. Некоторые уже покидают столовую… Он тоже закончил есть. Он собирается уходить. Нет. Я встаю из-за стола и быстро иду к нему, уже почти достигшему выхода. Людей почти нет, меня ничего не стесняет. Медсестра смотрит на меня и доверительно улыбается. Он поднимает на меня глаза… В них стыд, печаль, мука. Я пытаюсь улыбнуться, ведь его полагается утешить, но не могу, слишком всё ужасно и слишком большое давление оказывается на мою психику. — Привет, -тихо выдавливаю я. — Привет, Мирта, -отвечает он каким-то странным голосом. — Ты… Поговорим? — Лида, ты не могла бы оставить нас где-нибудь? -спокойно обращается он к медсестре, не глядя на неё. — Конечно, -отвечает она. Под её сопровождением мы заходим в какой-то коридор, после чего она удаляется за поворот, прибавляя, что бы мы позвали её, когда закончим. Вот мы и наедине. Что сказать? Моё дыхание даёт странные сбои. Сердце, кажется, бьётся с неравными интервалами между ударами, а мозг отчаянно пытается думать, но мысли не идут. В конце концов я медленно опускаюсь на корточки и подношу свою дрожащую руку к его. На ощупь материал, который обтягивает его тело, как резина. Он смотрит на меня напряжённым взглядом, будто тоже пытается сообразить, что делать, а к моему горлу подступает комок. Очень большой комок. На столько большой, что мне кажется, будто в мою глотку вставили пробку. И на глаза набегают слёзы. Я теряю свою личность. Раньше я не плакала, и он об этом знает. Я не плакала даже тогда, когда мы с ним мёрзли и голодали на Играх. Пытаюсь сдержать рыдания, держу глаза широко открытыми, но слёзы всё равно вытекают, мой рот искривляется, я кусаю губы, что бы не закричать, моё тело начинает трясти. И внезапно я чувствую, как его руки, обтянутые резиной, обнимают меня, он прижимается ко мне, наклонившись. За пеленой слёз я не вижу его глаз, но знаю, что он не плачет. А я плачу, постепенно уже переставая сдерживаться, давая волю чувствам. И мы обнимаемся так очень долго, пока меня не перестаёт трясти. Теперь я поднимаю на него глаза, слёзы уже не мешают. Нет, он не плакал. Но он в отчаянии. И всё, что я могу придумать — это прижаться к нему с ещё большей силой и прошептать: — Я скучала… Драматично? Да. Но искренне. Это — то, что я чувствую. И он отвечает: — Я тоже. И вновь проходят минуты, мы обнимаемся. И вот… Я поднимаю голову, чуть отстраняясь, мы долго смотрим друг другу в глаза. А потом, мои веки опускаются, наши лица сближаются, и наши губы соединяются в поцелуе. Моём первом поцелуе. Чудесном поцелуе. Оказалось, искусство целоваться заложено на уровне инстинктов, мне не надо думать о том, что делать, я даже не замечаю своих действий, просто наслаждаюсь. Наслаждение выходит несколько печальным, окрашенным всеми нашими тревогами и несчастиями. Но это, пожалуй, один из прекраснейших моментов в моей жизни. И всё встаёт на свои места. Я успокаиваюсь. И когда мы вновь отдаляемся, мои губы растягиваются в улыбке, счастливой, хоть и не очень широкой улыбке. И в его глазах больше нет отчаянья, он тоже улыбается, только его улыбка не на столько широкая. Я подвожу его кресло к стене, у которой стоит несколько одиноких стульев, на один из которых я сажусь так, что бы быть к нему максимально близко. Мы ничего не говорим. Я просто кладу свою голову ему на плечо, перегнувшись через края его кресла, а он принимает меня за плечо. Не слишком удобная поза, но мне всё равно, ведь это не имеет значения. И снова молчание. Оно, как это ни больно, действительно говорит всё, что нужно. Это потрясающе, невероятно, чертовски приятно сидеть вот так и ничего не делать, просто наслаждаться его присутствием, понимать, что это — он, но мой мозг не даёт мне покоя. Мне кажется, что надо что-то сказать, что-то сделать, почему-то я думаю, что сидеть вот так очень странно. Но почему, почему я не могу оставить себя в покое? Ведь даже если это странно… Что можно сейчас сказать, что бы ничего не испортить? Что спросить? «Как ты?»? Понятно же, что как минимум не очень. «Как дела?»? Вчера его убили, а позже возродили к жизни, сейчас у него неизвестные мне проблемы, он ездит в инвалидном кресле, из которого неизвестно когда встанет, если вообще встанет, на нём «вторая кожа» которую он тоже неизвестно когда снимет и у него, плюс ко всему, обязательно куча психологических травм после всего пережитого. Спросить, когда он избавится от кресла и «кожи»? А что, если никогда? Нет, в такие моменты нужно просто молчать. И в этом нет ничего странного, просто нужно уметь заткнуть в голове этот голос, требующий действий. Но так мы рискуем никогда не уйти отсюда… Ну и пусть! Теперь уже мне наплевать, пусть мы хоть умрём вот так. Я бы даже не возражала против такой смерти — куда лучше, чем получить камнем по голове, пусть я и не чувствовала боли. Проходит… Я не знаю сколько времени. Но я уже успеваю успокоиться, уже не думаю о том, что надо говорить. И именно когда я перестаю об этом думать, я начинаю это делать. Причём говорю я не о депрессивном будущем и настоящем. — Ты… Знаешь, ты мне нравишься. Очень, -сообщаю я на удивление спокойным голосом, -Даже больше, чем нравишься. Намного больше. — На сколько? -негромко спрашивает он тоже спокойным, но заинтересованным голосом. — На столько… Что я и сама не знаю. — А я знаю. Я тебя люблю, Мирта. В груди внезапно возникает что-то тяжёлое. На меня обрушился шок. Нет, я не могу поверить в эти слова, сказанные таким голосом, каким инструкторы в Академии рассказывали, как называется какой вид оружия. Он меня любит? .. Он меня любит! .. А я? Люблю ли я его? — А что… Что значит любить для тебя? -спрашиваю я, надеясь сравнить свои чувства с его. Должно быть, он знает, что такое любовь и может мне объяснить. Мне немного страшно. Что, если я его не люблю? — Я постоянно о тебе думаю… Я не мог выкинуть тебя из головы ещё тогда, на Арене. Это началось в Тренировочном Центре. Ты так часто присутствовала, и присутствуешь в моих мыслях, что иногда я ругал себя, ведь надо было продумывать стратегию. Когда ты рядом, когда ты на меня смотришь, мне так хорошо… И я знаю, что сейчас я готов на всё ради тебя. Я понял, на сколько глубоки мои чувства только после твоей смерти на Арене. Я услышал шум в лесу, отвлёкся, отошёл на сотню метров… А потом услышал твои отдалённые крики. Сначала я не понял, что происходит, а потом запаниковал. Я был в шоке и бежал, ломая кусты и налетая на деревья, выронил копьё. Я крикнул тебе, что бы ты знала, что я иду, а через пару секунд увидел, как ты падаешь. Я уже ничего не чувствовал, просто бежал. Цеп и Китнисс смылись, а ты… Я опоздал. У меня была истерика. Я проклинал себя, ненавидел весь мир, моя душа разлеталась на куски и моё сердце горело. Я думал, какой же я мерзавец. А потом я вспомнил о чести, я решил, что надо быть сильным и убить того, кто посмел лишить тебя жизни. Я держал это в себе всё время, пока я был на Арене. Я не позволял себе плакать, только злился и занимался душевным самобичеванием. В мыслях я отчетвертовал себя тысячу раз, пока сам не «умер». Я всё думал о тебе, Мирта… Когда я тебя потерял… Знаешь, людям иногда нужно терять близких. Просто, что бы осознать их значимость. Как же… Как же мне повезло, что когда я потерял тебя, получил возможность вернуть после Прозрения. Я люблю тебя. И если это не любовь, то… То мы — плод чьего-то воображения, не больше. Я молчу, я обдумываю все его слова. Люблю ли я его? Он много обо мне думает… Я тоже, вроде, надеюсь… В моём присутствии ему хорошо… Сто процентов взаимно. Он готов для меня на всё и корит себя за мою смерть… Если это ему поможет в чём-то, то я прямо сейчас пойду и перережу себе вены. А вдруг, всё должно быть интенсивней? .. — Я… Я тоже, вроде как, люблю тебя, -говорю я. «Вроде«… Прозвучало, должно быть, не убедительно, -Во всяком случае, я надеюсь, что люблю тебя, очень надеюсь. Просто… Чувства. Я несу бред. Но как ещё объяснить ему, что творится в моей душе? — Спасибо, -говорит он, -Спасибо за то, что любишь меня. И теперь, когда он сам сказал, что я его люблю, я знаю, что это так. Мы сидим так около минуты, а потом я негромко усмехаюсь. — Что такое? -интересуется Катон. — Да я… Я просто подумала о том, во что превратились грозные профи Второго дистрикта… Он тоже усмехается, понимая меня. — Остаётся надеяться, что мы не на столько жалкие, как нам кажется, -говорит он. — Надежды… Умирают последними. — Ты слишком пессимистична. Мы, конечно же, потеряли форму в некоторой степени, но… — «В некоторой степени»! Ты вообще уверен, сможешь ли ходить? .. Ой! Прости… Стоило мне упомянуть его проблему, как он резко вдохнул. Я посмотрела на него и увидела, что его лицо искажено болью и обидой. — Я… Я смогу ходить, -начал он немного севшим голосом, -Через недели две — три. Но мои физические способности… Я потерял всё, над чем работал. Что бы вернуть себя в исходное состояние мне придётся начать всё сначала. — Я… Извини, что напомнила, -не знаю, что и говорить. Как его успокоить? -Думаю, и мне тоже придётся поработать. — Не столько, сколько мне. — Ну… Знаешь, это может и не понадобиться. Он смотрит на меня непонимающим взглядом и я быстро рассказываю ему обо всём, что мне известно про наше положение. — Значит…-начинает он, когда я заканчиваю, -Нам придётся искать себя в другом роде деятельности? .. Нам даже не дадут возможность стать миротворцами? — Да. Как думаешь, кем ты сможешь стать? — Я даже не знаю… Я закончил всего три класса в школе, да и то, ты сама знаешь, как плохо я их закончил… Я ничего не знаю кроме того, чему меня обучали в Академии! — Вот и я тоже. И талантов у меня нет. — Ты неплохо поёшь. Я слышал, как ты пела с Диадемой. — Ты верно спутал мой голос с её голосом. Если я хорошо пою, то ты — отличный повар. Только не обижайся. — Я и не обижаюсь. У тебя тоже полно недостатков и я с радостью могу их перечислить. Ты ужасно танцуешь… Хотя мне понравилось. Ты… Ты плохо обращаешься с копьём и не умеешь стрелять… Но твои попытки очень забавны. Я надуваю губы. — Давай и я тоже перечислю то, что ты плохо делаешь! Танцуешь ты, кстати, тоже не превосходно. — Но тебе тоже тогда понравилось. Я помню, как ты выглядела в тот момент. -Не спорю, мне понравилось, но это… — Это главное. Он улыбается и я перестаю спорить. Зачем думать о своей неидеальности? — Слушай…-начинаю я, вновь помрачнев, -А это, -я осторожно тыкаю пальцем во «вторую кожу», -что? И когда ты это снимешь? Катон становится серьёзнее и говорит: — Ну… Ты, должно быть, понимаешь, в каком состоянии была моя кожа, когда меня увезли с Арены. Как мне объяснили, они что-то сделали такое, что она вновь нарастёт, но для этого потребуется время. Около двух недель потребуется на её наращивание, потом ещё примерно такое же время — на полное восстановление — что бы сменилось несколько наружных покровов, всё нормализовалось и так далее. Я киваю. — Давай… Давай, -предлагаю я. — А тебе разве самой не интересно об этом поговорить? — Интересно, но мне казалось, что ты… — Это тяжело, но надо. К тому же, мне интересно узнать о других трибутах. Что у Марвела, Диадемы, Алиссии? — Марвел… У него что-то вроде депрессии и привычная здесь травма. У Диадемы никаких проблем со здоровьем, только шрамы. Много шрамов на лице, а Алиссия… В общем, она не может дышать и вынуждена носить маску… на всегда. Катон уставился в одну точку, по видимому, представляя себе эту картину в голове. — Все ли живы? -наконец-то спросил он. — Нет. Девочка из, кажется, Девятого, умерла, а мальчик из Пятого лежит в реанимации. Осмыслив это, он вздохнул, помолчал, а потом сказал несколько повеселевшим голосом: — Но я помню кое-что хорошее. Я спросил у медсестры, какое сегодня число. Сегодня одиннадцатое августа. И, если память мне не изменяет, у тебя день рождения послезавтра. Точно! .. Мне скоро исполнится шестнадцать. — А откуда ты знаешь? — Ты говорила об этом на Арене, когда мы обсуждали, на что каждый из нас потратил бы выигрышные деньги. Ты сказала тогда, что как только вернёшься в дистрикт, отпразднуешь шестнадцатилетие с пышностью — пригласишь всю элиту Академии, родственников и Победителей. — Ах да, я и забыла. ну… Отметить так, как я планировала у меня не получится. — Почему же? Предупреди врача, может быть, они что-нибудь придумают. Я скорчила рожу, показывая, что это — бесполезный бред. В этот момент в коридор заглянула мисс Бервик. — Вот ты где, Мирта, -сказала она, -Я тебя везде ищу. Пошли, тебе поменяют повязку, сделают рентген, посмотрят, как идут дела и тому подобные вещи. — А, хорошо, -я встаю и с беспокойством смотрю на Катона, который беспристрастно уставился на стену, -Я… Я только схожу за… За медсестрой Катона. Я быстро заворачиваю за коридор. её там нет. Как там её звали? .. Луиза? .. Нет. — Аммм… Мы с Катоном закончили, -говорю я в пустоту. К моему удивлению, одна из дверей в коридоре открывается и от туда выходит человек, которого я ищу. Мы с ней возвращаемся к Катону. Она улыбается всю дорогу. — Ну… Пока, -говорю я парню несколько смущённо, -Увидимся за обедом. — Пока, увидимся, -кивает он. Я ухожу с мисс Бервик. Мне снимают повязку, тщательно обследуют мою голову, осторожно протирают её влажной тряпочкой, делают рентген… В общем, через четыре дня я навсегда избавлюсь от повязки, а пока что, мою голову вновь забинтовали.