Рай для трибутов

Меня отпускают как раз к обеду. На этот раз я не спешу в столовую, а жду у её дверей, привлекая всеобщее внимание., но объяснять мне ничего не надо. Все прекрасно знают или понимают, кого я жду. И вот, этот «он» появляется. Медсестра привозит Катона в его кресле. Мне бы хотелось, забрать его у неё, но это бы скорее всего унизило бы Катона, поэтому я здороваюсь с каждым из них и иду рядом. Мы проходим в столовую, набираем еды и на этот раз садимся рядом. К моему удивлению, к нам внезапно подсаживается Джессика. — Привет, — оживлённо говорит она. Что ей надо? Она… Так. Кажется, она говорила, что именно Катон свернул ей шею. Она хочет, что бы он извинился? Или хочет «познакомиться с настоящим профи»? Как она вообще меня не боится после моей расправы над Цепом? Катон смотрит на неё с холодным пренебрежением и вызовом, показывая, что несмотря на то, что он потерял форму, он всё ещё профи. Она отвечает ему своим фирменным спокойствием, а я не понимаю, что мне делать и что чувствовать. В конце концов она протягивает ему руку (что?) и говорит: — Я Джессика. Парень быстро переводит взгляд на меня, я растерянно смотрю в ответ, всячески стараясь показать, что я не при чём, он вновь поворачивается к Джессике и говорит холодно-сдержанным тоном: — Что тебе нужно? — Поговорить, -всё так же спокойно отвечает она, -Я — подруга Мирты. После таких слов, а в особенности, после вопрошающего взгляда Катона, который явно отрезвился появлением моей знакомой и стал больше похожим на человека, вызвавшегося добровольцем месяц назад, я застыла, совсем не зная, как мне сейчас реагировать. Я могу обнять её со словами «Да, это так, знакомься», могу сделать вид для Катона, будто я не понимаю, о чём она говорит, могу рассказать Катону всё, что знаю о ней (такой информации не так уж и много), а ей — всё, что знаю о нём. Однако, ни один из вышеперечисленный пунктов не подойдёт, так что я просто сижу с покер-фейсом и жду продолжения, игнорируя немые вопросы Катона и выжидательный взгляд Джессики. — У меня нет времени на разговоры с человеком, которого я, можно сказать, вижу впервые в жизни, -наконец-то говорит Катон после вполне продолжительного молчания, -До свидания. — Ну нет, -она не двигается с места, -Я давно хотела наладить с тобой контакт. — Зачем? -теперь он смотрит на неё с некоторой насмешкой, -Единственное, что нас связывает, девочка, это то, что мы вместе были на Арене и вместе там «погибли». Мне не о чем с тобой разговаривать. — Катон, -говорю я, кажется, поняв причину её вторжения в нашу беседу, -Ты, вроде как, убил её… — И что? -меня пугает эта его манера разговаривать сейчас. Он будто психологически приземляет меня, бросает в дрожь. Ну ладно с Джессикой так говорить, но со мной то за что? .. — Она… Хочет извинений… Наверное, -что за бред?! Я начинаю мямлить! — Извинений? -всё так же холодно спрашивает он, -За что мне извиняться? Её убийство было абсолютно законным и далеко не аморальным. — Катон, я… — Мне не нужны извинения, -подаёт наконец-то голос «потерпевшая», -Мне нужно общение. Катон вновь переключается на неё. — Прости, милая, но боюсь, что у нас слишком большая разница в возрасте. Сколько тебе лет? Тринадцать? Двенадцать? Я видел парочку трибутов, с кем бы ты могла пообщаться. А с тобой, Мирта, неужели никто больше не хочет разговаривать, кроме малявки? Я в прямом смысле парализована, не могу ничего сказать, слишком уж атмосфера давящая. На Арене я себя так никогда не чувствовала. А на лице Джессики появляется улыбка. Эта улыбка как-то не вяжется с её серьёзностью и кажется мне устрашающей. — Если хочешь, можешь считать меня не другом, а знакомой, в крайнем случае, ученицей. Я хочу стать такой же, как профи. Главная проблема — недостаток знаний. Психологически я, кажется, подготовлена. Стена отречения Катона, кажется, становится тоньше. Он, кажется, уже вычеркнул себя из списка профи и это — больная для него тема. — Зачем тебе это? -спрашивает он так, словно говорит о похоронах чьего-то почтенного родственника, -Игры кончились и ты в них проиграла. Смирись. Игры не были экзаменом и избежать ситуации, в которой ты оказалась, тебе не избежать лишь доказательством того, что ты «осознала и исправила свои ошибки». Ведь это не так, Мирта? Я молча качаю головой, боясь вступать в этот разговор. — Это… Считай это моим заветным желанием. Я хочу что-то сказать, даже не знаю, что — наверное, возмутиться, но Катон гробовым тоном заявляет: — Никакие. Желания. Больше. Не. Будут. Исполнены. Мы все «умерли». Считай это адом. А теперь прощай, в моём котле есть место только для девушки, сидящей сейчас рядом со мной. Он отворачивается от неё ко мне, показывая, что разговор окончен и я вижу, что он больше не давит своим взглядом. — Ты ошибаешься, мы…-начинает она. — Джессика. Проваливай, -спокойно говорю я. На её непроницаемом лице появляется тень оскорбления, она поднимает брови. — Я думала, мы друзья. На будущее, друзья так не поступают. Жду извинений. И да, мне четырнадцать, Катон. Она встаёт из-за стола и гордо выходит из столовой, оставляя свою тарелку. — Что это было? -спрашивает Катон, как только она уходит, -Кто она и зачем ей это? — Это девочка из десятого. Она ко мне тоже подходила с «предложением о дружбе», так как ей, по её словам, «всегда хотелось познакомиться с настоящими профи». Ну… Я согласилась. Собственно, ничего такого не происходит, я не понимаю, зачем ей эти церемонии, мы всё равно не общаемся. — Это было очень… Странно. — Я знаю. Не бери в голову, какая разница, что ей там надо. Мы переключаемся на более нормальные темы. Правда, обычный разговор, построенный на темах «как дела», «что думаешь об этом» и тому подобное у нас не клеился, так что пришлось переключиться на более депрессивные и нужные темы. — Тебя уже просветили в… Ситуацию? -спросила я. — Да. Когда та доктор ушла с тобой, меня отвели к психологу. Ходжес — ты её знаешь? — Да, она и мне рассказывала. И как ты… Отреагировал? — Выслушал её и ушёл. Она смотрела на меня, как на психа и будто боялась меня. — Это всё потому, что когда она рассказала мне обо всём, у меня началась истерика и я пыталась её задушить. Катон высоко поднял брови, как бы говоря «серьёзно?». Я засмеялась. — Да, и после этого она дала мне средство для отращивания волос, -добавляю я. — А это то тебе зачем? — Ну… Ты знаешь… Операция на голову… Волос у меня сейчас нет. — И что? — Ну как что… — Я бы никогда не подумал, что ты настолько девушка. Это оскорбление? — В каком смысле мне это понимать, — серьёзно спрашиваю я. — Говоря языком той девочки, ты — «настоящая профи». У меня при упоминании «настоящей девочки-профи» всегда перед глазами вставала картинка с мускулистой девушкой, причёска «под мальчика», вечные спортивки и шрам на пол-лица. А твоё предложение прозвучало так, будто его сказала… Диадема. — Я так и не поняла, как мне это понимать. Ты на что намекаешь? что я обычно не совсем девушка, или что я сейчас не совсем профи? — В каком-то смысле, и то и то, — я буквально чувствую, как моё лицо принимает становится… Очень злым? — Но я имею в виду то, что ты обычно не совсем такая девушка, как все остальные. Смысле, ты никогда не интересовалась платьями, причёсками, танцами и тому подобными вещами. В общем, сочетала в себе две непохожих сущности — девушка и профи. Одна личность может включать в себя только определённый набор качеств — их может быть ни больше, ни меньше положено. То есть, если ты просто девушка, то у тебя есть все «свойства» девушки, если ты просто профи, то у тебя есть все «свойства» профи. А когда ты — и то и другое, то у тебя не могут быть все свойства профи и все свойства девушки, так как у тебя есть лимит в количестве качеств. Соответственно, твоя личность образует собой что-то среднее. Ты можешь иметь такое качество от сущности профи, как храбрость и при этом иметь качество девушки — любовь к подаркам, а можешь… Ну ты поняла. То есть, я считаю тебя не совсем девушкой и не совсем профи в том смысле, что у тебя есть немного качеств от каждой из этих сущностей, и не забывай, что при этом у тебя есть ещё другие качества, не относящиеся к этим категориям, но не все. Но я могу сказать, что мне нравятся все твои качества. А когда я сказал, что никогда не думал, что ты на столько девочка, я имел в виду, что до этого считал, что в тебе есть одно из качеств профи, а сейчас в моём представлении его место заняло одно из качеств девушки. Я молча сижу и перевариваю всё, что он мне сказал. — Урок философии от Катона…- в конце концов выдавливаю я, — А вот я бы никогда бы не подумала, что ты произносишь такие речи. И это… Тоже своего рода комплимент. А какое качество профи во мне затмило качество девушки? — Честно, не знаю. Одно из тех, существование которых я скорее предполагал, чем сто процентов знал, — он отодвигается назад, словно давая понять, что разговор закончен и пора искать новую тему, — Теперь давай подробнее про то, зачем ты пыталась задушить Ходжес и с какой радости она после этого дала тебе средство для волос. — А… Про это… В общем, если коротко, то во-первых, по официальным заключениям врачей, я — псих. У меня там… Что-то вроде депрессии и неконтролируемости и мне надо принимать таблетки. В общем, меня периодически охватывает ярость и я могу покалечить окружающих. Я даже один день провела в «психиатрическом стационаре», — я говорю это так, словно этим можно гордиться, — Она рассказала мне о том, что и как, тонко намекнула, что я буду убогим ничтожеством, неспособным найти работу и сказала, что я теперь лысая. Я спросила её, можно ли отрастить волосы, так как… Я даже не помню, зачем я это спросила. Я просто зациклилась на этом. Она рассказала про это средство, но отказалась его давать, так как она уполномочена только лечить нас, а не делать из нас моделей. Я психанула, была очень злой. Просто что-то внезапно нахлынуло… Помню, я вскочила, положила руку ей на горло и начала давить. Она хрипела, вырывалась, а потом согласилась купить мне это средство. Я, кажется, тогда даже не совсем поняла, что именно она сказала, просто отрубилась. Он смотрит на меня с выражением полнейшего изумления, широко улыбается. — Серьёзно? — спрашивает он, — И после такого она согласилась тебе его дать? — Да, — пожимаю плечами я, стараясь выглядеть серьёзно, но улыбка всё равно пытается наползти, заставляя моё лицо корчиться. И Катон смеётся. Громко, раскрепощено, радостно. Половина людей, находящихся с нами в одном помещении, с удивлением оглядываются, не понимая, над чем можно так смеяться в такое время. А ему всё равно. И я уже не сдерживаю себя и тоже смеюсь. Мы всё не останавливаемся, я уже даже не уверенна, что вызвало у нас такие эмоции. Кажется, его рассмешила манера Джессики общаться, или он представил меня без волос… Люди начинают перешёптываться. — Всё, — выдавливаю я, — Хватит, больше не смеёмся. Мы замираем, глядя друг другу в глаза, а потом вновь взрываемся хохотом. Когда у меня на глазах уже проступают слёзы, я встаю и быстро увожу его из столовой, продолжая радостно улыбаться. Естественно, все провожают нас глазами, но меня это сейчас совершенно не волнует. Пускай говорят что хотят. Да и вообще, кто они мне такие?! Я останавливаюсь на развилке коридоров и обхожу кресло, заглядываю в его глаза. Я пытаюсь взглядом спросить у него, куда мне его отвезти. Он уже не смеётся. От всей его радости осталась лишь тень улыбки, а в остальном он выглядит так, будто ведёт разговор с самим собой, презирая при этом своё «второе Я», обвиняя в тысяче свершений, он смотрит в одну точку пустыми глазами. — Катон? — осторожно спрашиваю я, приседая, что бы оказаться с ним на одном уровне, — Всё в порядке? Он хмыкает. — Да, в общем-то, да. Просто если бы не эта железяка, я бы первый встал, схватил бы тебя за руку, а может, и понёс бы тебя из столовой, а не покидал бы её таким унизительным образом. Он презирает себя за то, что выглядит «не по-мужски» когда я забочусь о нём… Он ненавидит это кресло, ненавидит себя. — Но… Катон… Все понимают, что… — Да дело не в том, кто что понимает, дело в самой сути. Я бы так хотел иметь возможность спокойно передвигаться, ухаживать за тобой, а в результате всё получается наоборот. — Скоро всё изменится… — Да ничего не изменится. Мы уже никогда не станем прежними, ты же понимаешь. Посмотри на то, кем мы были до Игр, кем мы были на них, и кем мы стали сейчас, — я смотрю на него с беспокойством, страхом. Не уверена, что хочу думать об этом, не хочу знать выводы, — Мы все просто остатки, экскременты общества. От наших личностей остались только имена и расколотая душа, уничтоженное тело. Наверняка каждый приобрёл пару лишних фобий… Мы все так ничтожны, у нас нет ничего. Не осталось даже этой хвалён и вся эта система, весь мир. Каким же я был глупцом, когда думал, что тренировки — это тяжело. Да ни одно соревнование, ни один бой на Играх не идёт ни в какой сравнение с реальной жизнью. Знаешь, я слышал как-то, что жизнь — это тоже игра. Кажется, я проиграл. Да что там говорить, мы все проиграли. — Катон, не говори так… — Но ведь это всего лишь правда, Мирта, — он поднимает на меня глаза и улыбается печальной улыбкой, — В Голодных Играх победили Китнисс Эвердин и Пит. А рас уж мы проиграли в простом сражении, то в финал мы уже не пробьёмся, что уж говорить о выигрыше. Я не знаю, что ему сказать. Я не умею так говорить и не знала, что он умеет. Поэтому я просто встаю и говорю недо-бодрым голосом: — Давай где-нибудь посидим. И не думай об этом. Я… Я обещаю, что подумаю над этим и скажу тебе результаты моих раздумий. Только я глупая, не то, что ты… Он пожимает плечами. Он не возразил, когда я сказала, что я глупая. Получается, так и есть. Я глубоко вздыхаю. Ну как можно строить отношения, если всё так сложно, если всем приходится так меняться? Как продолжать жить, не изменяя своим принципам? У нас нет выбора. Почему? Из-за чего всё это? Что бы управлять дистриктами, что бы держать людей в страхе? Ради этого тысячи детей были навсегда изгнаны из своих семей, ради этого жизни миллионов искалечены? Ради власти… А что можно делать в такой ситуации, что бы её исправить? Что предложить? Наверное, нам надо поговорить… Но разговоры только усугубляют ситуацию. А может быть, они только помогут. О Боги, кто-нибудь, скажите мне, что делать? Так много вещей, что бы обсудить и так мало людей, с кем это можно сделать… Катон — единственный человек, который меня спокойно переносит, но с ним об этом говорить, наверное, не стоит. Или стоит? Как понять, что мне делать?! Иисус… Я продолжаю стоять, как последняя дура. — Катон, — мой голос звучит… Жалобно, — Куда пойдём? — Пойдём? — он усмехается, но потом его лицо вновь принимает исходное положение, — Да куда хочешь. Хочешь, пойдём в эту библиотеку, хочешь, в тот коридор, хочешь, в твою комнату. Мне всё равно. Зависит от того, что мы будем делать. Я бы сейчас потанцевала… Как тогда. У меня даже есть плейер для музыки… Только вот Катон не может танцевать и лучше ему об этом не напоминать. Я бы… Я бы сейчас обняла его, мы наверняка бы пробежались по больнице, шутливо ссорясь, померились бы силами, или просто бы полежали и поговорили. Мы могли бы собраться старой компанией — все профи, может, ещё Лаванда и поболтать, посмеяться… Да только мы не можем. Игры изувечили и разделили нас. Кто знает, может нам суждено остаться одинокими на веки. Одинокими и разбитыми. Одинокими и разбитыми пессимистами с кучей травм. И даже если мы излечимся… Мы пошли ко мне в комнату.. Ну как пошли, я повезла туда Катона. Рута, как только увидела нас, сразу же ушла, а мы с ним долго разговаривали. Всё закончилось поцелуем и все проблемы были забыты. Пожалуй, мы можем жить… После этих часов, проведённых с ним, моё сердце наполнялось надеждой и мир окрашивался в бледные, но цветные краски. А потом они становились всё ярче… Потом был полдник, перерыв, ужин, отбой… И снова утро, завтрак… И так продолжалось изо дня в день. Что же важного происходило? Пожалуй, всё это можно разложить по полочкам. Во-первых, меня избавили от бинтов и я опробовала на себе новое средство. Прибавляло оно по сантиметров пять-шесть в день, так что уже через четыре дня у меня была более-менее приличная причёска. Во-вторых, Алиссия сменила свою кислородную маску, закрывающую половину её лица на прозрачные трубочки, выходящие из её ноздрей. Все остальные трибуты (кроме Катона) тоже сняли все свои повязки, только Диадема так и осталась с уродливыми шрамами. Ходят слухи, что она, прознав о моём средстве для волос пыталась добыть что-нибудь похожее для лица, пробовала так же манипулировать Сибил Ходжес, только в её случае она не усела и подбежать к ней, как упала на пол и зарыдала. Ей вкололи успокоительное, провели пару бесед и на этом всё кончилось, только она вообще перестала выходить из палаты, за обедом ничего не ела. Наши с Катоном отношения… Шли своим чередом. Мы всё так же разговаривали и со временем стали более оптимистичными… Мы всё больше походили на самих себя, хотя и понимали, что полностью восстановиться не получится. А ещё Лаванда целовалась с Цепом. Точнее, он схватил её за руку, когда она выходила из столовой, притянул к себе, начал целовать, она ответила… Потом они куда-то ушли и не показывались до самого ужина и теперь везде ходят вместе. Мы отметили мой день рождения — я, Катон, Рута и Лаванда сели за один стол, а потом выпросили у медсестёр карты, в которые умели играть только мы с Катоном. Так что теперь мне официально шестнадцать. Я старалась не думать о том, что в этот праздник делали мои родители. Так прошли две недели. Что я имею сейчас? Волосы прежней длины (я перестала пользоваться средством на этой стадии), более-менее весёлого парня, соседку, неожиданно впавшую в глубокую депрессию и обиженную на меня Джессику. И вот, сегодня, двадцать седьмого августа, как это указано в календаре на посту, Катону снимают «вторую кожу». Собственно, сейчас всё зависит от него — как только его вылечат, мы сразу же уедем туда, где нам предстоит провести остаток своих дней. Его увезли в процедурную сразу после завтрака и выпустили от туда только перед обедом. Он всё ещё едет в инвалидном кресле — ходить ему позволят только через несколько дней. Я так привыкла к этой его «коже», что видеть его руки и щиколотки, торчащие из-под одежды, не покрытые ничем, ужасно странно. — Ну привет, — улыбнулся он мне, когда я подошла к нему, что бы самой везти его в столовую, — Как я тебе? — Непривычно, — ответила я, — Очень хочется тебя потрогать… Это можно? — Только завтра, — покачал он головой, — Сегодня нужно соблюдать очень большую осторожность. Завтра, впрочем, тоже, но сегодня всё намного серьёзнее. Когда мы начинаем есть, он держит вилку с превеликой осторожностью. Внезапно я осознаю, что не вижу Руты. Я говорю об этом Катону, он пожимает плечами и мы продолжаем обедать. Она так и не явилась в столовую. Сразу по окончанию обеда я пошла в палату — всё равно Катону сейчас лучше не двигаться, да и у меня что-то случилось с настроением. И хорошо, что случилось. Картина, которую я вижу, придя в палату, поражает меня и я впадаю в глубокое оцепенение, не веря своим глазам. Рута лежит на кровати, как видно, без сознания, её губы синие, а на полу кухонный нож утопает в крови, текущей из глубоких порезов на её правой руке, которая свисает с кровати. Я просто впала в ступор, замерла, не в силах оторвать глаз от крови, стекающей непрерывной струёй. Проходит минута, другая, третья… Лицо Руты не искажено болью, не расслаблено. Оно выглядит каким-то кривым. Время всё идёт, а я так и стою в дверях, забыв обо всём на свете. Мои мысли куда-то унеслись, я думаю о Богом забытой философии, а моя подруга и мой маленький психолог по совместительству истекает кровью… — Матерь Божья! — крикнула какая-та девушка из-за моей спины. Этот крик возвращает меня к реальности. Я оборачиваюсь как раз вовремя, что бы увидеть, как девушка из, кажется, Третьего, падает в обморок. Резко поворачиваюсь и снова вижу Руту. И только сейчас я осознаю весь ужас происходящего. — О Господи, — громко кричу я, — Кто-нибудь, идите сюда, срочно! Я подбегаю к кровати Руты, падаю на колени и хватаюсь за её руку, пытаясь поднять её, что бы кровь перестала течь, перестала капать… Она такая холодная. В палату вбегает медсестра, кричит, что бы в палату бежали с носилками, отпихивает меня и начинает проводить свои махинации. Потом куча санитаров врывается в палату и увозят от меня мою подругу, а я сижу, глядя в одну точку над её кроватью. Чья-то голова просовывается в палату и тут же исчезает. Я медленно поднимаюсь и иду, словно зомби, к двери. В коридоре собралось куча народу. Все смотрят на меня. Со страхом. Ближе всех ко мне находится Цеп. В его глазах нет страха. Там только ярость. Я равнодушно смотрю, как его пальцы сжимаются в кулаки и он надвигается на меня. Одним резким движением руки он прижимает меня к стенке, моя голова ударяется об неё. Он заносит вторую руку для удара и на какой-то миг я снова оказываюсь на Арене, в его руке большой булыжник… Я кричу, дёргаюсь, с моих губ срывается истеричное «Катон!». — Цеп, не надо, — говорит кто-то, я не сразу понимаю смысл этих слов. Я снова в больнице, в панике верчу головой, удостовериваясь в реальности. — Как ты не понимаешь, Лаванда?! Она убила её! Да у неё все ноги в её крови! — Пойдём отсюда… Цеп меня отпускает, коридор пустеет, и вот я вижу его, сидящего в инвалидном кресле. Я медленно, на трясущихся ногах, подхожу к нему и смотрю на его лицо, меня шатает. Он смотрит на меня оценивающим взглядом, потом отводит его, вздыхает… — Пойдём в десятый коридор, — говорит он.