Рай для трибутов

Десятый коридор — это то самое место, где мы впервые поцеловались. Сюда почти никто не ходит — тут почти ничего нет. Только небольшая кладовая, сестринская, и, кажется, старые душевые для персонала, которыми уже никто не пользуется. Но зато здесь есть эти прекрасные пластиковые стулья, уже ставшие мне родными и сюда никто не заходит. Что ещё нужно тем, кого ненавидит весь мир? И вот мы, как обычно устраиваемся рядом — я на стуле, а Катон напротив, в своей коляске. И вот сейчас, когда рядом только он и нет этой адовой палаты и я не вижу лицо Руты, когда я наконец-то отхожу от всех получённых мною первичных шоков, меня начинает трясти. Перед моими глазами встаёт странная картинка, где чётко видна только кровать Руты, а её тело там вроде присутствует, но его не видно, видна только её рука с капающей из неё кровью. Я понимаю, что мои глаза наполняются слезами и закрываю лицо руками. Что произошло? Кто-нибудь объяснит мне, почему так случилось, зачем она это сделала и почему я — такой дебил, несколько минут простоявший просто так, глядя на то, как моя подруга умирает?! Я замечаю, что мои ноги в крови. В её крови. Мои штаны тянет вниз под её тяжестью. Сижу и не двигаюсь, ожидая, пока он что-то скажет, пока что до конца не понимая, боюсь я этих слов или жажду. Но он молчит. И я поднимаю голову. Он смотрит на меня тяжёлым взглядом, по выражению его лица видно, что он серьёзно что-то обдумывает. И я даже знаю, что. Он пытается понять, убийца я или нет. Я начинаю кусать себе щёки изнутри — это вошло у меня в привычку в последнее время, и нервно смотрю на него. Никогда не думала, что можно ощущать такую пустоту изнутри и при этом так много думать и чувствовать. Все мои нервные окончания кажутся сверх напряжёнными. Тяжесть моих пропитанных кровью штанов начинает меня раздражать, стоит мне чуть шелохнуться, как они начинаются шататься, то и дело задевая мои ноги. Любой произведённый мною звук кажется слишком громким и я так… Потеряна и в душе паникую. Что обо мне думает Катон? Что думают другие? Сколько людей верят в то, что я убила Руту? Как мне себя вести на людях? .. А что я вообще должна сейчас чувствовать? — Катон, — тихо, жалобно говорю я. Он вздыхает, закрывает глаза, потом снова их открывает. — Мирта, — говорит он в ответ спокойным тоном, который, тем не менее, как бы указывает на кучу проблем, решение которых он пытается сейчас придумать. — Ты же… Ты же не веришь, что это я… Убила её? Он внимательно смотрит на меня, а потом внезапно расслабляется, откидывается назад в кресле и неожиданно непринуждённо говорит: — Ты знаешь, я тут подумал, мне всё равно. Моё сердце замирает. Что значат эти его слова? Почему ему всё равно? Я больше его не интересую? — Понимаешь, — продолжает он, — я внезапно осознал, что убей ты и весь Госпиталь, мне было бы всё равно. Ты… Я хочу тебе сказать, что мои чувства к тебе не меняются из-за каких-то твоих действий, — я расслабляюсь и моё тело наполняется странной, нефизической теплотой, когда смысл этих слов доходит до меня. Он, похоже, видит это по моему лицу и говорит дальше, — Начнём с того, что даже если ты и убила её, что мне кажется маловероятным, ведь я видел, как вы с ней общаетесь и не понимаю, зачем бы ты решила её убить, я не смог бы тебя за это осуждать. Мы с тобой «убили» половину Арену и совсем при этом не парились. Понятно, что сейчас ситуация изменилась, но я всё же не думаю, что для меня убийство когда-нибудь станет чем-то страшным, не обыденным. И меня и тебя так долго учили лишать людей жизни, что мне кажется, это уже заложилось в наши инстинкты, как что-то обычное, простое и, возможно, даже как искусство. Во-вторых… Мне плевать на всё плохое, что ты сделаешь. Ты в любом свете остаёшься неотразимой и будь уверенна, как только я встану на ноги, я переломаю Цепу всё, что успею, за то, что он тебя тогда обвинил в смерти Руты и чуть не ударил. И тут он осторожно протягивает свою руку и кладёт её на мою. Я пребываю в лёгком шоке — ему же стоит сегодня избегать любых прикосновений! Он смотрит в мои глаза с такой теплотой, такой искренностью… Я заворожена им, мои чувства распирают меня, рвутся изнутри, мне кажется, что вот-вот внутри меня что-то произойдёт. Потом его рот открывается и мы одновременно произносим: — Я люблю тебя. Я сижу в небольшом конференц-зале. Здесь собралось, должно быть, всё отделение или его значительная часть: тут все трибуты, Ходжес, мисс Бервик, несколько санитаров и медсестёр, какие-то врачи… Что бы было удобнее, они убрали все столы и расставили стулья полукругом в несколько рядов. Первые два ряда предназначены для трибутов, третий ряд — для врачей, а оставшиеся — для всех остальных. Перед всем этим стоит стул, на котором восседает Сибил Ходжес, ледяным взглядом оглядывающая помещение. Я сижу почти с самого краю, справа от меня Катон, а слева — парень из Десятого. Всех нас собрали здесь, дабы обсудить то, что случилось с Рутой. Все трибуты переглядываются, никто ничего не говорит, я то и дело ловлю на себя осуждающие и полные страха взгляды. Наконец-то Сибил поднимается со своего «трона» и начинает свою речь. — Мы собрались здесь, что бы разобраться во всём произошедшем, — говорит она, — Для начала нам необходимо выяснить, как это случилось — была ли эта смерть плодом самоубийства или преднамеренного убийства. Потом я считаю необходимым обсудить со всеми вами всю тему суицида. Если мисс Чейз действительно сама наложила на себя руки, то это не исключает повторения такой выходки кем-нибудь из вас. Итак, начнём с расследования того, как это произошло. Взгляды всех присутствующих обращаются ко мне. Я сжимаю кулаки и смело смотрю в глаза Ходжес. Я не убивала Руту. Она мне больше не соперник. — Ну что же, — говорит Сибил, всё ещё глядя на меня, — Что нам известно. Примерно в два тридцать дня дежурная медсестра, — Ходжес указывает взглядом куда-то назад, очевидно показывая эту самую медсестру, — услышала сначала крик мисс Маккарти из Третьего дистрикта, а потом, спустя несколько секунд, мисс Роджерс, — я прямо чувствую, как все снова смотрят на меня, — издала крик о помощи. После чего эта самая медсестра прибежала в её палату, найдя там истекающую кровью, вытекавшей из вены, мисс Чейз и сидящую подле неё мисс Роджерс. После этого был вызван весь необходимый медперсонал и была оказана помощь как мисс Маккарти, так и мисс Чейз. У меня голова идёт кругом от всех этих фактов и фамилий. А я и не знала, что фамилия Руты — Чейз… Я и свою фамилию-то забыла, чего уж там. Тем временем, Ходжес продолжает: — К счастью, нам удалось вовремя спасти мисс Чейз… — Пожалуйста, называйте её Рутой, — все оборачиваются и понимают, что эти слова принадлежат Джессике, в которой, кажется, что-то сломалось — на столько жалобно звучит её голос, — Когда вы говорите «мисс Чейз», ощущение такое, словно речь идёт о предмете или ком-то незначительном, а она… Она очень значительна. Для всех нас. Никто ничего не говорит, только все опускают головы, словно склоняясь перед невидимым призраком Руты, а Сибил вздыхает и снова говорит: — Хорошо. Нам удалось вовремя спасти Руту и сейчас она находится в реанимации. На данный момент она не в состоянии рассказать нам, что произошло, а нам, тем временем, необходимо точно знать, было ли это самоубийством, или убийством, — теперь она подходит ко мне, смотрит прямо в глаза и говорит неожиданно мягким голосом, — Ты меня прости, Мирта, но все подозрения на тебе, причём они перевешивают вариант самоубийства в пропорции, наверное, семьдесят на тридцать. Нам необходимо знать, что ты делала и чего не делала и советую быть честной, ведь мы всё равно потом спросим Руту. Я встаю, стараясь внутренне подбодрить себя. Они вряд ли мне поверят. Но я им всё расскажу, я буду предельно честной. Выхожу на середину зала, встаю туда, где до этого стояла Ходжес, делаю вдох, выдох… — Я не убивала Руту. И всё. Я молчу. А все ждут продолжения. — Расскажи, что ты делала, — говорит Сибил, стоящая рядом с Катоном. — Когда? — как можно более спокойно спрашиваю я, хотя внутри у меня такое чувство, будто я сейчас упаду в обморок. — Во время обеда и после него. — Во время обеда я находилась в столовой, это может подтвердить Катон. Потом я пошла в свою палату, увидела Руту и позвала на помощь… — Врёшь! — голос принадлежит той самой «мисс Маккарти» из Третьего — худенькой блондинке, сидящей рядом с Джессикой, — Я видела, как ты стояла в дверном проёме, причём стояла там очень долго! Я делаю глубокий вдох, пытаясь совладать с собой. Как я буду им объяснять, почему я ничего не делала, если я сама себе не могу этого объяснить? — Да… Я… Э-э-э… Я не знаю, что произошло. Когда я увидела Руту, — я сглатываю. Мне, почему-то, тяжело произносить её имя, будто я действительно её убила, — на меня что-то нашло и я… Я не помню, о чём я думала, но я просто стояла и смотрела на неё. Может, у меня просто был шок? Почти все смотрят на меня… Кто-то с ненавистью, кто-то с недоверием, кто-то с презрением. Некоторые просто отвернулись. Я одна перед всем миром, здесь все против меня и никто не может мне помочь, даже если хочет. — Потом я, — говорить становится всё тяжелее, — Потом я вышла и в коридоре уже были все… Ну и… Потом они ушли… И я тоже ушла… С Катоном… И… Всё. Ходжес внимательно всматривается в моё лицо, а я опускаю голову. Всё это слишком сложно. Алиссия поднимает руку. — Я ей не верю, — холодно говорит она, — У неё нет души. — Мисс Флауэрс, — начинает Сибил, но Алиссия её прерывает. — Что? Всем нам известно, какая она. Мы все видели её на Арене, она убила кучу людей… — Ты такая же, — прерывает её какой-то парень. Алиссия закатывает глаза и продолжает: — Да, да, я знаю, что тоже была когда-то профи, но не такой, как она! На сколько я помню, на моей совести одна смерть, в остальном я только помогала и смотрела со стороны! — раздаются чьи-то нервные смешки, но она не обращает на них внимания, — Она… Она спокойно убивала и от души наслаждалась этим, — её голос начинает срываться. — Алиссия, не истерии, — осторожно предупреждает девочка из Шестого, сидящая рядом с ней. Алиссия резко встаёт и смотрит на неё гневным взглядом свысока. — У меня есть все права на истерику! Потому что это, — она резко дёргает себя за трубочки, выходящие из её носа, — Означает то, что я никогда, никогда больше не смогу дышать сама. И это. Всё. Из. За. Неё! — она разворачивается ко мне, её глаза мечут гром и молнии. Меня много кто в жизни ненавидел, но что бы так… Сибил там, кажется, боится и рот раскрыть — так угрожающе сейчас выглядит Алиссия. А я говорю дрожащим от чего-то голосом: — Я не убивала Руту. Она — моя подруга… — Нет! — кричит Алиссия, — Рута — не твоя подруга! Она всего лишь единственный человек, который сумел различить несуществующее маленькое светлое пятнышко в твоей чёрной душе! Шестая берёт её за руку и Алиссия садится, её руки сжаты в кулаки и она тяжело дышит… Кажется, из-за этого срыва у неё затруднилось дыхание. Что я натворила? .. Все молчат. Потому что знают, что моя бывшая союзница права. И я почему-то поздно осознаю всё то, что я сделала. Конечно же, я и до этого об этом думала, когда смотрела в лица моих жертв, когда извинялась, когда слушала все те речи, которые мне читала Рута каждый день перед сном — про то, какая я грешница, ведьма, убийца, садистка и маньячка, про то, как много людей я убила и скольким искалечила жизнь… Я часто об этом думаю, но каждый раз осознание приходит будто снова впервые. Вот и сейчас, глядя на Алиссию, слушая её речи… Я — чудовище. Если бы я тогда проявила кусочек человечности, из её носа не торчали бы сейчас эти прозрачные трубочки, рядом с ней не стояла бы эта зелёная устрашающая машина на колёсиках, у неё не было бы такой одышки из-за простого приступа ярости. А она до сих пор пыталась совладать с дыханием, крепко сжимая руку Шестой, корчась, но уже не из-за гнева, а от удушья. Это, должно быть, так ужасно, когда не можешь вдохнуть столько, сколько требуют лёгкие… Внезапно Катон поднимает голову и смотрит прямо в мои глаза, в которых уже стоят слёзы. Подумать только, я плачу… Ненавижу это. Ненавижу, когда плачут другие, когда плачу я. Слёзы — это проявление слабости, которой я всегда сторонилась. И он всё это видит. Но я больше не могу терпеть. Я устала. Устала. Кажется, во мне что-то сломалось… Что-то очень важное, отвечающее за самообладание, что-то, что всё это время помогало мне держаться. А я не хочу это отпускать, не хочу реветь, не хочу становиться слабой. И я держу глаза открытыми и слёзы застилают их в прямом смысле — так, что от всех предметов остаются только краски — до такой степени всё размыто. И в этот момент тяжелее всего — когда так хочется закрыть глаза, держать их открытыми даже больно… А потом всё вновь обретает контуры и боль и тяжесть исчезают… Но избавление имеет свою высокую цену — по щекам течёт что-то влажное. И терять уже нечего. Я уже плачу, я уже сломалась. И теперь я закрываю глаза, позволяя остаткам слёз вытекать и образовываться новым. Мои плечи пару раз неловко вздрагивают, всё ещё скованные усилиями мышц, я прикусываю губу, что бы подавить рвущиеся наружу рыдания, чуть приподнимаю голову, в надеждах, что всё вкатится обратно… И мне снова больно. — Она плачет, — раздался чей-то очень детский, полный изумления голос. И это край. Теперь, после этой реплики, я действительно больше не могу. Что толку хранить то, что уже сломано и бесполезно? И я выкидываю всё, что сломалось у меня в душе — гордость, мужество, силу, принципы… Подумать только, как быстро это всё износилось! И как я отправила всё это на помойку… Сквозь губу, и так сдавленную зубами, пробивается жалкий звук. То, что сейчас исходит из моего горла, похоже на вой. Я зажмуриваюсь, позволяя потоку слёз наконец-то прорваться, а потом падаю на колени и сгибаюсь. Теперь я уже не сдерживаюсь. Я кричу, рыдаю, истерю. Чуть приоткрыв глаза, обнаруживаю, что прямо под моим лицом штаны всё ещё в крови Руты. Ко мне кто-то подходит, кто-то берёт меня за плечи, приподнимает… Это какой-то санитар и Ходжес. А прямо напротив меня сидит он. Катон внезапно привстаёт в кресле, протягивая ко мне руки. — Мистер Хелмтон, вам нель… Он притягивает меня к себе, заставляя упасть в свои объятия. — Пошли вы все, — ровным тоном говорит он, — Всё хорошо, Мирта. Я рядом. Мы сидим рядом с ним в уже ставшим нашим месте — десятом коридоре вот уже, наверное, полчаса. Мы плевали тогда на всех — просто вышли из зала, и пошли прямо сюда, не оглядываясь. Сибил не потрудилась пойти посмотреть, куда мы идём, что мы собираемся делать, или вернуть нас для завершения расследования и прослушивания лекции о суицидах и депрессиях. А впрочем, мне абсолютно всё равно. Не потрудилась — и хорошо, так держать, доктор Ходжес, надеюсь, вы оставите меня навсегда. Мне, кажется, ничего не нужно. От меня остались одни руины. Все смогли восстановиться — я всегда поражалась, с какой умопомрачительное скоростью это делают люди, одна я продолжила разрушаться, и, кажется, совсем сломалась. Наверное, Игры были слишком большой частью меня, я не смогу заполнить их исчезновение чем-либо другим. Я испорчена. Моя жизнь истерзана. Моё будущее пропало. Я внезапно стала никем. Кому нужно то, что сейчас имею я? Кому нужна ненависть со стороны всех, когда так необходима любовь? А меня все ненавидят. Кроме Катона, и, пожалуй, Джессики, хотя я не понимаю, что она за человек, не понимаю, что скрывается за её вечной невозмутимостью и собранностью. Сила. Гордость. Популярность. Репутация. Насыщенность. У меня было всё это, но теперь осталась лишь слабость, сломленность и пустота. И ненависть. Я теперь всегда буду слабой? Никогда не смогу ответить, всю жизнь буду плакать и прятаться за чужие спины? Катон обнимает меня, хоть ему и нельзя, но нам теперь всё равно. Мы — сломанные игрушки Больших Людей в сломанном мире. Нам нечего терять, мы почти готовы доломать всё, что осталось. — Катон? — я нарушаю тишину, — Что… Как… Я не знаю такого вопроса, на который можно было бы дать необходимый мне ответ. И мы снова молчим. Потому, что мы потеряли слова. Кто-то говорит, слова — есть сила, но сейчас они не способны ни на что. Нет таких слов, которые можно было бы сложить в правильные предложения. Или они есть, просто нужных предложений так много, что слова в них заблудились, и никак не могут найти выход из лабиринта, который они сами же и составили. — Мне кажется, мы обречены вечно жить с этим, Мирта, — медленно говорит он, — Нас ничего не спасёт, как бы ни старались мы, психологи, кто угодно, — он берёт мою руку в свою, и смотрит на меня, заставляя тоже поднять глаза, — Нам просто нужно научиться жить с этим… И затмить всё чем-то лучшим. Всё к этому ведёт. У этого разговора просто не могло быть другого исхода: наши лица сближаются, а губы сливаются в долгом поцелуе. Я нашла свою отдушину, своё «лучшее», что способно затмить всё произошедшее — он. Он — моё противоядие, спасение, освобождение… Я нуждаюсь в нём, как в воздухе, еде, воде… Без него я сойду сума. И даже если он сам сведёт меня к безумию, оно будет лучше, чем-то сумасшествие, которое мне обещает привычная безнадёга. Мы возвращаемся к ужину. Никто не удивляется нашему возвращению, нас просто игнорируют. Медперсонал быстрым шагом проходит мимо, трибуты не отрываются от своих дел, хоть и выглядят более напряжёнными. Мы одни. И хорошо. Интересно, что чувствует каждый из этих людей? Всё те же банальные страх, ненависть и безразличие? Да мне и всё равно. Нас больше никто не впустит в свою компанию — даже те, с кем мы хоть как-то общались. Лаванда теперь не отходит от Цепа, который готов меня разорвать на части, Рута в реанимации, а Джессика смотрит на меня с презрением. Мы сидим отдельно от всех, разговариваем о своём, нам наплевать. — Скажи, если бы ты была в силах изменить что-то в этой ситуации, ты бы это сделала? — Вопрос с подвохом? Любой из нас бы отдал всё, лишь бы этого не было. — Не скажи… Всё плохо, только если смотреть на это поверхностно, а так… Лично меня всё устраивает. Да, у нас проблемы со здоровьем, мы стали отбросами общества, и мы потеряли всё, что имели, но… Не случись всего того, что случилось, я бы не сидел сейчас здесь, не обнимал бы тебя, никогда бы не познал всей той философии, что смог познать… — Ага, а ещё ты мог бы ходить. — Я смогу через пару дней. Видишь, я в выигрыше. — А семья? . — А что семья? Она не вечна, да и, — он вздыхает, — В моей семье я не был никому нужен. Я удивлённо поднимаю на него глаза. Как я оказывается мало о нём знаю! .. — А что такое? .. — Ты сама наверняка знаешь… Академия отнимает всё твоё время… Через несколько лет после моего поступления, я из неё вообще не выходил. Моё общение с семьёй снизилось к минимуму — я только брал у них еду, необходимую одежду, и деньги на Академию. Я очень быстро перестал быть их сыном — они отпустили меня во взрослую жизнь, разрешили самому принимать решения, быть хозяином своего мира. Кто-то говорит, это хорошо, только однажды меня не было дома около месяца — я готовился к важному турниру, был на этом турнире, тренировался, еду мне предоставляли там, а когда вернулся, узнал, что мать на втором месяце — даже живот стал проявляться. У меня появились брат и сестра — близнецы. Они думают, что я — знакомый родителей, так как видели меня всего несколько раз в жизни, когда тренировки рано заканчивались. Я совсем не общался с семьёй. Ни мне, ни им не о чем жалеть. А мне жаль Катона. — У меня… У меня всё было немного иначе. Да, конечно, я отдалялась от родителей, но не до такой степени. Не то, что бы мы с ними сидели и болтали каждую ночь — нет, конечно же, но… Отношение в общем было другим. Он вздыхает. — Ладно, не важно. Мы забыли про изначальную тему — я в плюсе от происходящего. А как ты думаешь, ты в плюсе? — Я… Смотря с какой стороны посмотреть, — внезапно я понимаю…- Кажется, да… — Видишь, — он улыбается, — Не стоит впадать в депрессию. Всё будет хорошо. Да. Всё будет хорошо… Надо просто забыть прошлое. Теперь у меня новая жизнь.