Requiem for a Dream

Задержка в 18 дней. Простите. Глава большая. И я прошу вас обратить внимание на оглавление части. Здесь очень много несостыковок, воспоминаний, эмоций, чувств, слов, курсива, катастрофических перепадов настроения, поэтому, пожалуйста, прослушайте все предложенные композиции. Спасибо. На всякий случай - ссылка на треклист к части в самом конце в примечаниях - все песни там. Прошу прощения за шероховатости и полнейшее отсутствие логики - я все еще учусь. Будьте внимательны с датами. Следите за тем, где заканчивается одно и начинается другое. Бред, а не глава.

Track: Nick Cave and The Bad Seeds - O Children

Я чувствую, что всё как надо, когда поступаю неправильно. Все, что убивает, делает меня живее. One Republic. Counting Stars April, 30 Harry

Выходные для Гарри прошли как в тумане: весь остаток дня в субботу он готовился (делал вид) к устному зачету по экономике, искренне не понимая, как дифференциал может быть связан с графиком зависимости спроса от предложения; пытался дописать чертову курсовую по ядерной физике, когда на вопросы родителей отвечал шаблонными «все хорошо» или «я в порядке», скрывающими внутри слишком много обжигающей лжи; упорно заставлял себя поверить в то, что необъяснимое желание биться головой об стену – это, на самом деле, не худший из побочных эффектов приевшейся депрессии; продолжал играть в прятки со своими демонами, позволяя им пускать корни глубоко в кожу; а потом просто засыпал под ровное звучание фортепианной игры, доносящейся из пары наушников, с которыми он проснулся и проходил все воскресенье, когда вдруг решил объявить голодную забастовку и на протяжении целого дня пил только абрикосовый сок. А еще он пытался сопротивляться ненужным мыслям и перестать думать обо всякой ерунде – вроде судьбы или темы абсолютной бесполезности бытия в монологе Гамлета – заполняя пробелы в своей голове чем-то еще более ненужным – как, к примеру, тем же третьим законом Ньютона, в котором, по мнению самого Гарри, смысла больше, чем в его жизни, но все же. Все эти тщетные попытки доказать самому себе, что счастье можно найти даже в самые темные времена, если не забывать обращаться к свету¹, в итоге приводили к абсолютному парадоксу. Как он, черт возьми, должен ориентироваться, когда свет сам оставил его в мире закрытых глаз? Разве кто-то спрашивал его мнения? Жизнь не любит слабых, поэтому в ней нет места справедливости или тому, о чем обычно пишут в детских сказках. Выбор есть всегда, просто не каждый имеет на него право. И Гарри до бесчувствия тошно слышать вечные «смирись», «мне жаль», «такое происходит», потому что такое просто происходит, всем жаль, остается лишь мириться с тем, что окончательно разрушило тебя изнутри, а теперь бесстыдно тешится над твоими осколками.

***

Гарри упорно борется с собой во время очередной лекции, когда кажется, будто его тело повисает в пустоте где-то между сном и реальностью. Обволакивающий вакуум стремительно заполняет легкие, которые норовят вот-вот разорваться, и он не может контролировать своих движений, полностью отдаваясь силам сопротивления. У Гарри никак не получается сконцентрироваться на словах лектора, когда тот начинает объяснять теорию вероятности, и его голос теряется где-то между шепотом первокурсников, расположившихся на первых рядах. Все вдруг становится похожим на самую настоящую пытку, и это еще не учитывая отвратительных ощущений, стремительно расползающихся по коже из-за мокрой футболки, которая неприятно прилипает к телу, будто заточая грудную клетку в вязкую ловушку, пахнущую вишневой колой – единственным, что выдает автомат в центральном холле. И Гарри, определенно, соврет, если скажет, что за три с половиной семестра полностью привык к так называемой «жизни в обществе», потому что нет – он абсолютно точно сыт по горло общением с другими студентами, особенно когда их разговоры ограничиваются весьма грубым «смотри, куда прешь». А еще ему не нравится ощущать себя слабым и беспомощным, слушая впоследствии извинения из уст опрометчивых обидчиков только потому, что «он слепой, не наезжай»; Гарри не нуждается в поблажках: ему кажется, словно перспектива вернуться домой с разбитым носом в сто раз лучше, чем если задетой останется лишь дьявольская гордость, не позволяющая ему опуститься в глазах окружающих. Он всего лишь не может видеть – это не должно делать его изгоем. Гарри пытается держаться на плаву, но, на самом деле, утонул уже довольно давно, когда ниточки, которые связывали его с внешним миром, начали обрываться одна за другой, так и не предоставив шанса выбраться из воды. Все они просто оставили его во тьме, словно плохое воспоминание, потому что таковы законы реальности: люди уходят и ведут себя так, будто ничего не случилось; ему лишь нужно перестать бояться потерять тех, кто не побоялся однажды потерять его. И, черт возьми, как же Гарри воротит от дурацких понедельников.

***

Два часа лекции оказывают пагубное влияние на самочувствие, и Гарри ощущает жгучую нехватку свежего воздуха. Он уже давно оставил попытки привести свои мысли хоть в какой-то порядок, потому что по-прежнему не понимает, куда двигаться. Гарри никак не может выбраться из водоворота событий и тонет так стремительно и бесповоротно в этих воспоминаниях, цепляющихся за него, как за спасательный маяк в море незнакомых лиц, что не замечает ничего за исключением тугого узла, сковывающего в области солнечного сплетения, все чаще напоминающего о себе в виде тяжести под конец недели. Звезды больше не на его стороне, и небесам, кажется, абсолютно плевать на эту чертову реальность, в которой живет маленький Гарри Стайлс, потому что более нет никакой реальности – только приевшаяся пустота, давно проигранные прятки и бесконечные ступени в темноту, не пытающиеся его остановить. Но Гарри все еще здесь, и это все еще недописанный сценарий его судьбы с двумя предначертанными исходами: умереть сейчас от выстрела в висок, или потом – но уже от удушающего одиночества, которому, определенно, нравится дергать за ниточки его нервов. У этого лабиринта нет выхода, и Гарри чувствует, как с каждой секундой, с каждым сделанным шагом, с каждым выдохом в нем что-то трескается, словно не выдерживая гнетущего напряжения.

Никогда не надо оглядываться назад. Прошлое мертво и похоронено. У тебя ничего не будет от той жизни.

Track: Andrew Belle – Pieces December, 14 2011

- Ты придурок, Гарри, – звонкий смех прорезает теплый воздух, заставляя кожу на руках незамедлительно покрыться дрожью. - Вот, значит, как мы заговорили? Уголки губ предательски приподнимаются в сдержанной полуулыбке, и Гарри не может сопротивляться этой легкой одухотворенности, позволяя себе забыться в приятных ощущениях, расползающихся по всему телу, когда он может вот так просто, ни о чем не думая, лежать на кровати в своей комнате и разговаривать с Челси о какой-нибудь ерунде. Все же есть люди бесконечные, как вселенная. Много с кем можно улыбаться, смеяться от души, говорить всякое-всякое, но большая редкость – люди, с которыми можешь забыть себя. - Ты даже не представляешь, – голос девушки звучит приглушенно, невесомо касаясь сознания Гарри, аккуратно, осторожно, и это напоминает весенний бриз. - И почему я все еще терплю тебя? - А это уже обидно, – Гарри ловко находит тонкое запястье подруги, чувствуя, как под пальцами полыхают незатянувшиеся порезы, отчего он заметно напрягается и ослабляет хватку. И Гарри действительно старается делать вид, будто не замечает бездушной лжи в приевшихся «я просто поранилась вчера на занятиях, препарируя лягушку», будто совершенно не беспокоится, когда Челси подолгу сидит в ванной, а потом Гарри не может найти свою бритву, потому что каждый раз она обещает ему, что перестанет думать о лезвиях и о том, как прекрасно кровь растворяется в прозрачной воде, но каждый раз верить в эти слова становится труднее. Он пытается отогнать эти мысли, резко приподнимаясь и утягивая за собой поморщившуюся девушку, заставляя ее встать на ноги. - Что еще? – устало спрашивает Челси, а Гарри лишь неоднозначно качает головой, опасаясь потерять равновесие из-за резкой смены положения, после чего делает пару осторожных шагов в направлении письменного стола. Он проводит ладонью по запылившемуся магнитофону, подмечая, что пора бы уже выкинуть это старье, но тут же одергивает себя от подобного рода раздумий: слишком много воспоминаний, и они не отпускают Гарри. Парень чуть подрагивающими пальцами невесомо касается гладкой поверхности панели в поисках кнопки проигрывания. Проходит несколько секунд, прежде чем Гарри, наконец, победно улыбается, и все пространство вокруг заполняют вступительные аккорды одной из песен «The Killers»². Затем он разворачивается, возвращаясь к кровати и вновь ловя улыбающуюся Челси за холодные пальчики. Девушка неуверенно вкладывает свою руку в раскрытую ладонь Гарри, и он подгоняет ее тихим «кончай метаться». И это так легко – просто стоять рядом, просто дышать одним воздухом, когда слова становятся абсолютно лишними, а безмолвие совершенно не давит. Все в этот момент кажется правильным – еще одна фотография в дневнике памяти. Они медленно двигаются в такт играющей музыки, все больше теряясь в своей маленькой вселенной, не обращая внимания на остальной мир, существуя отдельно (или не существуя вовсе). Гарри закрывает глаза, отдаваясь приятным ощущениям и пытаясь не думать о своей домашней футболке, которая постепенно становится мокрой от слез Челси. Он старается подпевать словам совсем другой песни, заставляя девушку смеяться сквозь редкие всхлипы, прижиматься ближе, уткнувшись носом куда-то в сгиб его шеи, и опалять кожу горячим дыханием. Их маленькие тайны. Их маленькая игра в ложь. Их маленькие мгновения. Гарри физически чувствует, как внутри него разрастаются сверхмассивные черные дыры, поглощающие все без остатка и оставляющие после лишь тяжелый вакуум. Он понимает, что еще одна звезда, которая до этого момента освещала ему путь, гаснет, и, возможно, погасла уже давно, напустив далекий мираж былого света, заставив тем самым Гарри верить в надежду, что еще не поздно что-то исправить, вернуться назад всего на пару шагов и выбрать другой путь. - Гарри, ты идешь в обратном направлении: огни в другой стороне. - Мне плевать. Я зажгу свои. Жизнь полна несправедливости, и люди придумывают сказки о чудовищах в надежде хоть как-то оправдать свои грехи. Сколько еще должно произойти суицида, чтобы стало понятно – ерунда, которую они говорят, задевает? Поток их времени превращается в тонкую струю безудержно льющейся воды, притупляя боль и унося обрывки воспоминаний вместе с запекшейся кровью. И эти дети, на которых вы плюете, когда они пытаются изменить свой мир, неуязвимы под напором чужих советов. Они прекрасно знают, что с ними происходит³. Песни сменяют друг друга с такой скоростью, что Гарри не замечает, как стрелки часов близятся к восьми вечера, и сегодня Челси решила вернуться домой. Она надевает свой шерстяной свитер; от него тонкими ниточками исходит запах карамельного шампуня и американо со сливками из французской пекарни, расположенной в нескольких кварталах, и этот аромат буквально впитался в жизнь Гарри: во все его футболки, в кожу, волосы и даже бежевые шторы, потому что Челси любит сидеть у окна с маленьким сборником романов Оскара Уайльда. Гарри помогает девушке собрать вещи, которые Челси успела захватить с собой, когда на прошлой неделе глубокой ночью постучала ему в окно, небрежно ответив коротким «я сбежала», и парень даже не спрашивает, глотая ком восхищения и некой обиды – у него никогда не хватит смелости пойти на что-то невероятное. Гарри, сколько себя помнит, всегда был одержим желанием уйти из дома. Вовсе не от родителей. Уйти хотелось ради самого жеста: вот дом, тут ты живешь, смотришь сны по ночам, валяешься на диване с книжкой, загораешь на балконе, хранишь нужные, полезные и просто любимые вещи и вдруг, ни с того ни с сего, переступаешь порог, запираешь дверь и идешь неведомо куда и зачем. Просто уходишь, чтобы уйти.⁴ Но он не мог позволить себе брать от жизни все. Парень лишь поддавался своим страхам, когда они находили его, загоняли в тупик, обрезали ниточки, удерживавшие его в этой реальности, и смотрели, как Гарри ломается, как темнота лишает его необходимого воздуха, как свет покидает его маленький мир, что рушится в одно мгновение, сгорая в слепых глазах едким пламенем непонимания. И ты никогда не познаешь значения этого самого момента, пока не испытаешь той боли, после которой приходит лишь щемящая пустота, словно все вокруг прекращает движение, время останавливается, и отголоски былой жизни так и остаются в улыбках на старых поляроидных фотографиях.

Track: Mat Kearney – Ships in the Night Present days

Гарри ненавидит себя за наивность. Он стоит на улице у студенческого кафетерия, из окон которого открывается вид на огромное здание Манчестерского научно-исследовательского университета, задаваясь вопросом: как вообще такое произошло. Бесспорно, прикладная математика и астрономия порождают в нем чувство эйфории и детского восторга; ему дико интересно изучать теорию большого взрыва и устройство вселенной; а еще так Гарри ощущает себя намного ближе к звездам – но не может остановить борьбу с самим собой, потому что космос никогда не сравнится с музыкой, которая определенно точно теперь течет внутри него, и, несмотря на его любовь к точным наукам, они никогда не смогут передать то, о чем молчит душа. Гарри упорно отрицает, что, на самом деле, ждет звонка Эштона, отказываясь признаваться. Он много раз прокручивал в голове их разговор, мысленно готовился, подбирая верные слова, и нервничал так, будто идет на первое свидание: дрожь в коленях объяснял холодным ветром, проникающим под расстегнутую куртку и свободную футболку с принтом «Marvel»⁵, а подступившую тошноту и вовсе игнорировал, пытаясь хотя бы самому себе доказать, что ничуть не нервничает. Парень простоял у кафетерия еще порядком четверти часа, полностью погрузившись в свои мысли, поэтому, когда холодный воздух резко прорезали звуки знакомой мелодии, а по телу прошлась легкая вибрация, концентрируясь в области левого кармана джинсов, он вздрогнул и трясущимися пальцами тут же принялся вытаскивать мобильник. Мысли в его голове обрели голоса, нашептывая что-то совершенно бессвязное, отчего думать становилось труднее. - Да? – Гарри прочищает горло, нервно теребя рукоятку трости в свободной ладони, а другой удерживая телефон. Ответа на том конце не последовало, и слышно было только какое-то приглушенное шуршание вперемешку со звучанием фортепиано – Гарри точно распознал малую октаву, изредка прерываемую верхней медиантой мажорно-минорного лада. Прекрасно. - Прости, Гарри, можешь подождать пару секунд? – послышался знакомый голос, заставивший сердце парня пропустить пару ударов: он ждал этого звонка. Гарри коротко кивает, затем понимая, что Эштон не может его видеть, и спешит сопроводить свой жест небрежным «ага», после чего на том конце слышатся чьи-то отдаленные голоса, в которых можно различить еле слышные «ты мешаешь мне говорить, придурок» и следующее за ним «да кто там такой важный?». Гарри невольно улыбается и не понимает, что с ним происходит. Несколько секунд проходят в полнейшем молчании, а потом снова прерывается тихими перешептываниями. - Эй, Гарольд, как твое «ничего»? – улыбка Эштона слышится даже в его звонком голосе, и это пускает какой-то электрический заряд по всему телу Гарри, что тут же ежится и пытается одернуть себя от странных ощущений. - Все отлично, и меня зовут Гарри, – спокойно отвечает парень, переминаясь с ноги на ногу, совершенно не замечая подошедшего к нему Колтона. - Чего он там выпендривается? – в трубке раздается третий голос, и было определенно точно понятно, что его обладатель сейчас что-то активно пережевывает, а Гарри едва сдерживает обиженное «эй». - Я не выпендриваюсь, – с придыханием проговаривает он, сразу прикусывая язык и сдавленно улыбаясь. Сейчас в нем бушует ураган неопределенных эмоций, в голове все спутано, а в памяти то и дело всплывает субботний разговор с родителями. Черт. - Прости моего друга-идиота, – отвечает Эштон, тут же спохватившись, а затем слышится усталый вздох, и Гарри представляет, как парень закатывает глаза. - Все нормально, я, на самом деле… – ему не дают договорить, обрывая буквально на полуслове, заставляя парня нахмуриться: он ненавидит быть недослушанным. - Колтон рассказал мне, что твои родители не лучшего мнения о нашей затее, – голос Эштона вмиг становится серьезным, а Гарри поражается такой способности своего нового знакомого. - И я понимаю. Трудно поверить какому-то странному типу, в первый же день знакомства предлагающему бесплатные билеты на сольный концерт известного композитора, – заключают на том конце, и в голосе парня снова слышится легкая улыбка. - Ты говорил с Колтоном? – проходит пара мгновений, прежде чем Гарри полностью переваривает слова парня, игнорируя последнее предложение (надеясь не показаться слишком грубым) и удивляясь тому, когда это его якобы-друг успел поговорить с Эштоном. - Да… Разве он не сказал тебе? - Не сказал, – следует растерянный ответ Гарри, и в этот момент, как по команде, Колтон решает заявить о своем присутствии, аккуратно кладя ладонь на плечо другу, который вздрагивает от неожиданности, чуть не роняя свой телефон. - Черт возьми, – он шипит, силясь перевести выбившееся дыхание и поворачивается к парню. - Успокойся, это всего лишь я, – как ни в чем не бывало отвечает Колтон, широко улыбаясь и тут же складывая озябшие руки в карманы брюк. - Обязательно так пугать? – негодует раздраженный Гарри, прикладывая ладонь к экрану телефона, чтобы их разговор остался только между ними. На вопрос друга парень лишь небрежно пожимает плечами, прекрасно понимая, что тот не увидит в любом случае. - Это Эштон? – тихо интересуется он, и Гарри кивает, решив, что поговорит с Колтоном позже. Он делает еще один тяжелый выдох, прежде чем снова поднести мобильник к уху. - Ты там чего? – в вопросе звучат ноты взволнованности, а вместе с тем на заднем плане раздается небрежно кинутое третьим голосом «че там?», сопровождающееся беспардонным чавканьем; Гарри едва давит в себе желание проворчать «кончай жевать в трубку, задолбал» и держится из последних сил. - Ничего, просто… ну, значит, тебе не нужно объяснять, почему я отказываюсь. - А кто сказал, что я принимаю отказы, Гарольд? Парня нехило передернуло от этих слов, поэтому он не сразу нашелся, что ответить, путаясь в собственных мыслях и выдавливая из себя лишь жалкое тихое «а?» – единственное, на что сейчас был способен мозг. Черт. Эштон долго молчал, и, казалось, он просто сбросил вызов, потому что не было слышно даже привычного шуршания, но потом его голос вновь прорезал устоявшуюся тишину, заставив что-то внутри Гарри сжаться и тут же рассыпаться какой-то звездной пылью в его венах: - Не меняй свою мечту. Заставь свою мечту изменить тебя. А потом Гарри просто стоит и слушает короткие гудки до тех пор, пока Колтон не замечает широкой улыбки на лице друга. - Эй, ты чего? – осторожно спрашивает он, слегка касаясь плеча застывшего парня. Гарри пару раз моргает, со второй попытки попадая по кнопке сброса вызова и поворачиваясь к недоуменному другу все с той же улыбкой. - Пропустишь со мной экономику: нужно кое-куда сходить? Колтон непонимающе смотрит на такого Гарри, что буквально светится от счастья, несмотря на темноту, которая все еще сидит где-то внутри него, и пытается найти ответ, связывая между собой ниточки, а потом, кажется, начинает понимать. Гарри, не дожидаясь ответа на поставленный вопрос, обходит Колтона, не в силах выкинуть из головы чертово «Не меняй свою мечту. Заставь свою мечту изменить тебя», которое уже отпечатывается в его памяти большими черными буквами и спокойным голосом Луи Томлинсона, что произнес эту самую фразу на одном из своих интервью – и Гарри соврет, если скажет, что не выучил наизусть каждую его реплику, абсолютно точно для себя решив: подобные выражения должны войти в какой-нибудь сборник цитат и афоризмов. И сейчас, поступая неправильно, он чувствует, что все именно так, как надо.

Track: Lorde – Team April, 29 Louis

Болеутоляющее подействовало лишь после четвертой таблетки и целого часа нестерпимых страданий, но дикая головная боль возобновляется снова, распространяясь неприятными импульсами от висков по всему черепу. День, как и предполагалось, не задается с самого утра. Луи разминает затекшие от долгой игры на рояле пальцы, пытаясь не думать о напряжении в шее, потому что остается исполнить еще несколько композиций, прежде чем он может расслабиться и со спокойной душой вернуться в гостиничный номер, чтобы хорошенько отдохнуть перед завтрашним полетом. Короткий антракт не играет никакой роли, но парень, все же, спешит мягко улыбнуться музыкантам и ведущему сегодняшнего представления, после чего поднимается с насиженного места и скрывается за кулисами под бурные аплодисменты зрителей. Единственное, что нравится юному пианисту, – это открытая сцена, собранная буквально несколько дней назад в самом сердце Центрального парка Нью-Йорка, и возможность на протяжении всего выступления дышать свежим воздухом, совершенно не волнуясь о тугом галстуке, который временами начинает душить двадцатичетырехлетнего композитора. Он, на самом деле, всегда мечтал выступить в сопровождении Джуллиардского филармонического оркестра и действительно наслаждался музыкой, которая лилась из-под его горячих пальцев. Прошедшая неделя сильно сказалась на самочувствии Луи, что уже несколько месяцев страдает бессонницей из-за плотного графика и усердных репетиций, а еще его, кажется, скоро начнет тошнить от самолетов и безвкусной еды, которую подают в первом классе. Парень осторожно, стараясь остаться незамеченным, спускается по лестнице, и проходит за сцену вглубь парка, сразу же делая пару глубоких вдохов и выдохов. Головная боль никак не отпускает его, и свежий ночной воздух совершенно не прочищает легких. Очертания темнеющих на фоне мрачного грязно-серого неба зданий виднеются из-за крон деревьев, и Луи кажется, будто этот самый парк существует отдельно от города, словно бы накрытый незримым куполом, отгораживающим его от бесконечной суеты и шума автомобилей. Он не может сдержать вздоха восхищения. - Скучаешь? – Луи оборачивается на голос, тут же по старой привычке кривя губы в ухмылке и складывая руки в карманы черных брюк. Он оглядывает приближающегося молодого человека, отмечая, что за полтора года в нем ничего не изменилось: все тот же озорной взгляд карих глаз, растрепанные каштановые волосы, дурацкая футболка с абсолютно бессмысленной, по мнению самого Луи, надписью «Slow Motion» и эта дебильная походка «опасного парня». - Что ты здесь делаешь? – сдержанным голосом спрашивает Томлинсон, потому что в его планы совершенно не входили личные признания: он действительно скучал по этому придурку, чья улыбка с каждым произнесенным Луи словом становится шире. - А тебе корона, случайно, голову не давит? – интересуется парень, останавливаясь напротив Луи и тяжело выдыхая в прохладный воздух сигаретный дым, который тут же растворяется серым миражом. На ответ старого друга пианист только издает короткий смешок, опуская взгляд, а затем снова переводя его на шатена, начиная играть бровями, отчего последний лишь устало закатывает глаза. «Индюк» – проговаривает он шепотом, и это служит каким-то спусковым крючком для Луи. В воздухе повисает гробовая тишина, во время которой два парня буравят друг друга понятными лишь им взглядами, когда Томлинсон, наконец, признает поражение в этой молчаливой игре и, оставляя тщетные попытки предотвратить приступ громкого смеха, бросается обнимать приятеля, после чего оба оказываются на земле. И в этот самый момент Луи абсолютно плевать на то, что кто-то может увидеть двух взрослых парней, больше походящих теперь на маленьких глупеньких девочек, хихикающих и щипающих друг друга за бока; ему плевать на запятнанную рубашку и измятый смокинг, в котором ему еще выступать перед тысячью зрителей по ту сторону сцены – сейчас он впервые чувствует необычайную легкость в области солнечного сплетения, словно более нет никаких цепей, сковывающих ему руки, и Луи так отчаянно хватается за это мгновение, боясь, будто оно вот-вот растворится в его пальцах вязким песком; он так упорно ищет спасения в знакомом лице, окруженный огромным количеством масок и фальшивых улыбок, пытаясь удержаться на плаву еще немного. Теперь, когда давние приятели лежат на траве, каждый устремляя взгляд куда-то далеко за атмосферу Земли, Луи внезапно осознает, что дико скучает: не по прошлой жизни, упущенным возможностям или оставленным людям – он скучает по себе: по тому Луи, который мог так же спокойно смеяться и дурачиться, не опасаясь чужого мнения и косых взглядов прохожих; по тому Луи, который говорил все так, как есть, при этом не обдумывая каждое слово, будто от этого зависит чья-то судьба; по тому Луи, который брал от жизни все и даже больше; по тому Луи, у которого было право на ошибку. Он никогда не боялся падений, считая их началом чего-то большего, когда можно просто начать заново и быть уверенным, что ты ни в коем случае не останешься позади с ножом в спине. Сейчас же все было не так. - О чем задумался? – Луи даже невольно вздрагивает от вопроса, повисшего в прохладном воздухе, когда он подпирает голову руками и смотрит прямо перед собой. - Иногда я чувствую, что готов сдаться хотя бы на некоторое время и отдохнуть от всего этого, но затем вспоминаю кучу ублюдков, которым нужно доказать обратное, – музыкант горько усмехается, ощущая, как со словами из него постепенно вытекает тяжелый свинец, что все это время находился в легких. До конца антракта остается каких-то жалких десять минут, но сейчас Луи не думает об этом. - Я так устал, – тихо проговаривает он, выдыхая клуб теплого пара, который тут же растворяется маленьким серым облачком, пока, наконец, не исчезает. - Тогда возвращайся в Манчестер, Луи. Там ведь твой последний концерт, а потом ты можешь послать свой гадкий Джуллиард куда подальше хотя бы на полгода и заслуженно отдохнуть. - Завали, Эштон, – отвечает парню юный композитор, переосмысливая каждое произнесенное им слово. - Если бы все было так легко… - Все на самом деле легко, Томлинсон, а ты просто чертова королева драмы, вот и выпендриваешься, что твоя жизнь – самая большая дилемма во Вселенной, но фишка в том, Луи, что это твоя жизнь, и ты должен делать то, что считаешь нужным, а не потакать глупым обязательствам неизвестно перед кем. Ты сам говорил, что, даже если мы не можем изменить то, откуда пришли, мы всегда можем выбрать то, куда идти дальше. И Луи не может найти ответа; он просто задается еще большим количеством вопросов, главный из которых – нужно ли ему придушить этого внезапно философского Эштона или расцеловать его за то, что он всегда появляется в самые переломные моменты, чтобы вытащить Томлинсона из болота, в котором он вязнет все больше и больше без просвета на шанс выбраться.

Track: One Tree Hill – The Boy Saw a Comet (эта композиция должна быть прослушана обязательно, потому что она как нельзя лучше передает весь смысл следующих строк; вслушайтесь в эти слова. Спасибо)

- Зачем ты прилетел, Эш? – спустя пару минут, заполненных молчанием, спрашивает Луи. - Нужно было встретиться с редактором «The New York Times»⁶ по работе, но, на самом деле, мне хотелось посмотреть на твое счастливое лицо, – парень отвечает не сразу, видимо, обдумывая слова. - Нет, не так, – Эштон вытягивает руки перед собой и начинает рассматривать очертания своих пальцев. - Посмотреть на лицо человека, которым ты стал. Луи уже хочет что-то вставить, но слышит шиканье своего друга и глотает предложение обратно. - Не отрицай это, Лу, – тихо проговаривает Эштон; он тяжело выдыхает, не отрывая взгляда от своих ладоней. - Сколько бы ты ни ворчал, что тебя тошнит от пианино, и сколько бы ни говорил, что при первом же подвернувшимся случае расторгнешь контракт с «Immediate Music»⁷, ты должен признать сейчас хотя бы самому себе: это твое. Это то, что делает тебя счастливым, потому что, когда ты на сцене, в студии звукозаписи или даже в гостиничном номере, где приходится довольствоваться простым синтезатором – не важно в какое время суток – музыка живет внутри тебя, всегда, постоянно, ты создаешь ее, совершенно не замечая, как буквально отрываешься от земли, словно ничто иное вокруг не имеет значения; ты неосознанно становишься частью своих творений, и, даже если тебе отрубят пальцы, ничего не изменится. Не нужно забивать себе голову тем, что ты играешь чисто ради бессмысленных доказательств своей силы всему миру, потому что люди слышат только то, что хотят услышать, разве я не прав? – парень прокашливается, а Луи перестает дышать. Черт возьми. - В мире столько людей, мечтающих стать кем-то большим, нежели они есть сейчас; заявить о себе человечеству; добиться успеха во что бы то ни стало, Луи. И, я уверен, им плевать на запреты, ограничения, обязательства, потому что в жизни нет ничего прекрасней мечты и веры в нее. А ты добился всего того, о чем другие могут лишь загадывать, задувая свечи на именинном торте, и это чертовски эгоистично с твоей стороны – врать самому себе, что никогда не думал об этом. Цени то, что у тебя есть сейчас, и помни: в нашем крошечном мире есть сотни, тысячи людей, которые в этот самый момент смотрят на тебя, как на свет в конце тоннеля, в надежде однажды оказаться на твоем месте. И с недавних пор я знаком с одним таким человеком, для которого ты являешься целой вселенной. Не знаю, существуют ли на свете вера, способная по силе сравниться с тем, что заставляет его просыпаться каждый день, когда он не хочет просыпаться вовсе, потому что этот парень живет твоей музыкой, и, пусть мы с ним знакомы каких-то жалких два дня, я собственноручно задушу тебя, если ты заставишь его усомниться. Слышат лишь те, кто слушает, да? Луи чувствует, как внутри него все рушится и собирается вновь по мелким осколкам, как эмоции распирают грудь, и Эштон понимает, что ждать ответа от друга бесполезно, поэтому кивает самому себе. - Он слышит, Луи.

***

Когда Луи вновь касается холодных клавиш дрожащими пальцами, он просто закрывает глаза и отдает музыке всего себя без остатка. Он не может перестать думать о словах Эштона, который попрощался с ним простым, но таким знакомым «до четверга, придурок», и это действительно прекрасно – осознание, что ты можешь значить для кого-то намного больше, чем значишь для самого себя. И в эти ноты Луи пытается вложить всю свою душу, потому что далеко за Атлантическим океаном его слышит кто-то поистине особенный, и сейчас он играет для него, совершенно не подозревая, что исполняемая им «Dream» – единственная в списке часто прослушиваемых композиция загадочного парня, о котором Эштон не рассказал ровным счетом ничего, одарив музыканта лишь неоднозначной улыбкой, но Луи уже утопает в его прекрасных (в этом пианист уверен) глазах, пусть они его еще не знают.

Track: Tove Lo - Moments April, 30 Harry

Зеленоглазый мальчик ничем не может объяснить дикое волнение, распирающее его изнутри, когда они на пару с Колтоном покидают университетский городок, и Гарри чувствует себя преступником. За все девятнадцать лет своей жизни он никогда не врал родителям – то есть врал, конечно, но то, что сейчас он бессовестным образом прогуливает лекцию по экономике вместе со своим другом, который сначала долго называл его легкомысленным идиотом, и все ради встречи с подозрительным незнакомцем и возможным аферистом, – это уже переходит рамки дозволенного. Но отступать поздно, и Гарри определенно точно не простит себе, если струсит сейчас. - Не меняй свою мечту. Заставь свою мечту изменить тебя, – восторженным шепотом повторял он, не замечая, как уголки его губ приподнимаются в улыбке. - Что? – голос Колтона все еще недовольный, потому что сегодня в его планы ну никак не входил побег с занятий, а еще он весьма расстроен тем, что всю ночь готовился к зачету и, получается, совершенно напрасно. - Эштон сказал мне по телефону: «Не меняй свою мечту. Заставь свою мечту изменить тебя», – в пятитысячный раз за сегодняшний день говорит Гарри. - Это Луи! Он произносил речь о цели на прошлогоднем интервью. Это его высказывание, представляешь?! Парень уже не помнит себя от воодушевления, полный энтузиазма и сомнений. - Ага, зашибись, – буркнул Колтон, не в силах узнать в этом светящемся мальчике своего друга, и тоже улыбнулся, потому что за целый год их общения ему еще не доводилось лицезреть такого счастливого Гарри, который бы не выглядел, словно жестокость современного поколения напрочь выбила из него всю жизнь – этот парень, несмотря на все, что ему уже довелось перетерпеть, сохранил в себе лучшие качества, и он по-прежнему слишком прекрасен для этого мира. Гарри не может совладать с новыми ощущениями, наполняющими его с каждым сделанным шагом; он на молекулярном уровне чувствует, как его одолевают противоречивые эмоции, затягивая глубже в вязкую негу полной отрешенности. Страх и дикий восторг перед неизвестностью действуют по третьему закону Ньютона, и это настолько необычно, что трудно поверить и приходится давить желание ущипнуть себя, потому что все происходящее поразительно сильно напоминает какой-то сон; парень пока точно не уверен – кошмар это или нет. Но сейчас Гарри не может думать ни о чем другом, как об осознании собственной независимости, и пусть прозвучит громко, но легкая эйфория проступала везде, полностью игнорируя какие-либо возникавшие сомнения. Впервые за всю жизнь Гарри дышит полной грудью, и это даже пугает: воздух сегодня холодный и тяжелый, но он, отчего-то, напоминает зубную пасту со вкусом перечной мяты или прохладный душ после тяжелого дня, когда кажется, словно ничто другое не сможет снять напряжение; а еще есть горячие пальцы, какими они становятся после нескольких часов игры (жалкого подобия, на самом деле) на старом пианино, и парня передергивает от ненавязчивых покалываний. Гарри, казалось, полностью оторван от этой реальности, терзаемый размышлениями (он даже благодарен Колтону за то, что тот не задает вопросов), когда они совершенно случайно проходят мимо французской пекарни, из открытых окон которой тонкими ниточками тянется знакомый запах коричной выпечки и сладкого кофе. Гарри хочется взвыть от безнадежности и отгородить себя от нового потока воспоминаний, попытаться снова воздвигнуть стены и спрятаться, но звезды все еще не на его стороне.

Track: Dead Cool Dropouts – Green Eyes Make Me Blue October, 23 2013

Челси не отвечала на звонки – Гарри продолжал набирать ее номер снова и снова. И его руки тряслись, когда на другом конце слышался бездушный голос автоответчика вместо родного тембра девушки. Он пытался не думать о плохом после трех мучительных дней в сопровождении ненавистных гудков, которые слышались ему даже в корявых нотах расстроенного музыкального инструмента, но ничего не получалось. - Гарри? – мальчик вздрагивает от скрипа двери и голоса матери, отвлекаясь от домашнего задания по физике. - Да? – он встает из-за стола, лениво подходя к кровати и чувствуя волнение женщины даже отсюда. - Только что звонил Лиам, и… - Лиам? – спохватился Гарри, не зная, как реагировать на осипший голос матери. - Что он хотел? - Спрашивал о Челси. Сердце парня пропускает удар. Второй. Третий. Она не могла. Она обещала ему. Гарри пытается прийти в себя, и, хотя снаружи он выглядит абсолютно спокойным, это совсем не оправдывает того, что сейчас творится внутри него. - Она не появлялась дома последние два дня. Их отец, Гарри, он… - Черт, – шепчет парень, прекрасно понимая, о чем идет речь. И он не может даже представить, что сейчас чувствует Челси, где она, почему ушла, не предупредив. - Когда? – спрашивает Гарри, ощущая, как дыхательные пути перекрывает противный ком, давит на горло, не позволяя сделать лишнего выдоха. - Во вторник, – голос дрожит, срывается на какое-то подобие хрипа, и сама женщина понимает, что не может помочь, как бы сильно ни хотелось; а еще она продолжает винить во всем происходящем себя: в чувствах Гарри, который буквально рассыпается у нее на глазах серой пылью; в боли, выжигающей свое отвратительное клеймо у него на груди, в зеленых глазах, совершенно не предназначенных для слез, и это так чертовски несправедливо – до зубной боли – Гарри еще слишком юн и беспомощен для всей жестокости этого мира, который не знает пределов в бесконечной игре с судьбами людей, и ее маленький сын определенно точно не заслуживает подобных страданий. Гарри ощущает слабость во всех мышцах, словно из него нещадно выкачивают жизнь – это сродни затерянности где-то в пространственно-временной дыре, выбраться из которой не представляется возможным. Все так запутано, и малейшая попытка что-то развеять оборачивается глубоким порезом; Гарри ненавидит запястья Челси и свое сердце, что каждый раз больно ударяется о грудную клетку, стоит парню только подумать о том, как же это чертовски глупо – заглушать моральную боль физической, потому что иного выхода нет, потому что по-другому не получается: жизнь не играет по взмаху волшебной палочки, здесь нет исцеляющего эликсира, а обезболивающего можно разве что только наглотаться; боль никуда не уходит. И Гарри даже не удивляется, когда среди ночи его комнату наполняет тихий стук – он просто встает и подходит к окну, не задавая никаких вопросов, не ожидая никаких объяснений. Челси плачет тихо, почти беззвучно, заставляя сердце парня сжаться так сильно глубоко в груди, что становится страшно. Он просто помогает девушке снять куртку, просто игнорирует новые незатянувшиеся полосы под своими пальцами, просто ложится с ней рядом, просто позволяет ей прижаться своими холодными лодыжками к его ногам. - Мне так жаль, Гарри, я… - Не надо, – воздух в комнате безжизненно тихий. - Не говори ничего. Я понимаю. Девушка продолжает всхлипывать по инерции, но это никак не унимает неприятных ощущений пустоты, накрывающих обоих. Они продолжают тонуть, цепляясь друг за друга, и от этого губят себя сами. Челси и Гарри. Девушка, которая заботилась обо всех и обо всем, больше не заботилась вообще. Парень, который спасал каждого, кто в этом нуждался, и при этом забывал спасать себя.

Track: One Republic – Feel Again Present Days

У Гарри подкашиваются колени. Он дрожит всем телом, когда до его слуха доносятся знакомые звуки фортепиано – игра настолько чистая и слаженная, что парень на секунду даже задумывается: то есть какого черта он хочет стать пианистом, когда в мире есть люди, заслуживающие места в Джуллиарде намного больше? Гарри значительно замедляет шаг, физически ощущая, как земля уходит у него из-под ног – вся эта ситуация какая-то глупая и неправильная. Что он вообще здесь делает? - Ну чего ты там встал? Идем, я замерз, – голос Колтона доносится откуда-то издалека, отчего кажется немного приглушенным, но Гарри прекрасно его слышит. - Зря мы пришли, – одними губами бормочет парень, надеясь, что Колтон ничего не разобрал, но, судя по последовавшему тяжелому выдоху со стороны друга, Гарри плохо постарался. Сейчас он идет по лезвию ножа, где один неверный шаг может означать лишь мгновенную смерть; борьба противоречивых чувств вспыхивает в нем новым пламенем, полностью одолевая все мысли парня, нервно покусывающего губу. И где же теперь жажда свободы и ощущение эйфории от неправильных поступков? Почему он просто не может быть неугомонным подростком, склонным к юношескому максимализму и спонтанным решениям? Гарри ненавидит свой здравый рассудок и совесть, просыпающуюся в самые неподходящие моменты. - Долго стоять там будете? Это все. Нет, это все. Точно конец. Гарри хочет развернуться и убежать, пока не поздно, но уже поздно – убежать никуда не получится. Колтон резко хватает растерявшегося парня за руку, пока тот пытается вспомнить хотя бы то, как устроен дыхательный процесс, потому что Эштон всегда везде и всегда (не)вовремя. Гарри трижды проклинает своего мстительного друга, который «раз начал – доведи до конца», когда тот вовсю здоровается с их новым знакомым, и в этот момент в его голосе определенно точно слышится улыбка – парню даже не надо этого видеть, чтобы почувствовать. - Я думал, вы никогда не надумаете зайти, поэтому решил помочь, – проговаривает Эштон таким будничным тоном, словно они столетние друзья. Помочь? Помочь. Отлично помог – обошлось без инфаркта, и на этом спасибо. Гарри вообще не понимает, что с ним происходит. Он тонет в этих противоречиях, мыслях, ощущениях, не зная, к чему стоит прислушаться. Голоса в его голове начинают кричать, перебивая друг друга, и только тогда это становится невыносимым. Парень понимает, что пути назад уже нет, поэтому произносит тихое хриплое «привет», после чего позволяет Колтону провести его внутрь помещения. Ноты повисают в теплом воздухе, словно в вязком желе, и это так будоражит, что Гарри на секунду забывает обо всем на свете, просто отдаваясь чарующему звучанию. Он подмечает хорошую акустику почти моментально, делая пару неуверенных шагов вглубь, все еще чувствуя, что приходить сюда было плохой идеей. - Я знал, что ты явишься, – проговаривает Эштон отчего-то тихим голосом, а Гарри лишь пожимает плечами в ответ: он, на самом деле, сам был в этом не уверен до тех самых пор, пока ноги не привели его сюда, а потом рассудок постепенно прояснился, будто потешаясь и вторя: «любуйся, чего ты натворил, безмозглый». Да, звезды точно не на его стороне. - Это тот самый Гарольд, который Гарри? – вопрос звучит резко, неожиданно, на секунду выбивает из колеи и кажется подозрительно знакомым, когда осознание медленно застает растерянного парня. - Это ты постоянно чавкал в трубку? – Гарри неожиданно даже для самого себя поворачивает голову в сторону голоса, поражаясь совершенно уверенной интонации – что-то новенькое. Потом воздух прорезает громкий смех Колтона, бесстыдно хохочущего на пару с, видимо, Эштоном, заглушая звуки музыкальных инструментов, и парень на секунду теряет мысль. - Да, наверное… – следует сдавленный и даже какой-то пристыженный ответ со стороны того самого третьего голоса из трубки, и это чертовски странно – Гарри готов поклясться, что волнение плавно отпускает его, словно все действительно идет как надо. - Знакомьтесь, это Найл, мой друг-придурок, – посмеиваясь, проговаривает Эштон, как следом в воздухе повисает какой-то неоднозначный шлепок, похожий на довольно-таки смачный подзатыльник, и обиженное «ауч». - Твой лучший друг-придурок, – поправляет этот самый Найл, и его голос такой мягкий и шелковый, – Гарри невольно представляет, как парень вздергивает подбородок, явно довольный собой. Стайлс, на самом деле, обожает следить за сменой интонации говорящего, строить в своей голове возможные варианты реакций в тех или иных ситуациях, воображать незначительные жесты, подмечая, как они складываются в характер человека, и это до жути интересно. А еще немного странно, совсем чуть-чуть. - Да уж, лучший, – тембр Эштона все еще исполнен незримой улыбки. – В общем, это Колтон, и он по уши влюблен в Ханну с экономического… Гарри точно не может вспомнить того момента, когда он начал громко ржать, в прямом смысле этого слова. И парня даже передергивает от собственных действий, потому что на ум не приходит ни одна нормальная мысль, и остановить дикий приступ смеха действительно тяжело. Краем уха он слышит, как все присутствующие поддерживают его сдержанными смешками, видимо, еще не до конца понимая истерики Гарри, который буквально схватился за живот, опираясь о трость, все еще находящуюся в его руке. Может, это от волнения, но вместе со смехом из мальчишки выплескивается все напряжение, терзавшее его на протяжении целого дня, а на смену ему приходит покалывающая легкость – черт возьми, он не помнит, когда в последний раз мог так беззаботно хохотать, причем над какой-то абсолютнейшей ерундой.

Track: Rhianna – Towards the Sun

- Ты в порядке? – хихикая, спрашивает Колтон, И Гарри чувствует его ладонь на своем плече. - Что это был за маленький нервный срыв? - Да, все нормально, – едва ощущая опору под ногами, парень, все же, выпрямляется, стирая выступившие слезы в уголках глаз. - Я просто вспомнил кое-что… - Чувак, ну ты отжег, – весело пропел Найл, и по голосу было слышно, что он стоит в нескольких шагах. - Значит, ты Гарри, который мечтает поступить в Джуллиард и написать свою «Солнечную сонату»? - Лунную, вообще-то, – проговаривает Гарри, чувствуя, как к щекам подступает жар. - И нет: это просто детская мечта, так что… - Брось, Гарольд, – в разговор вмешивается Эштон. - Кто сказал, что мечты однажды не становятся реальностью? - Но ведь это так. Мечты всегда остаются мечтами, иначе какой смысл? Желаниям не свойственно сбываться: если бы они сбывались, люди бы не умирали. Вдох-выдох. Зачем? Почему слова нельзя вернуть? Тишина возвращает былое чувство отчуждения. Все опять не так. Все совсем не так. - Гарри, – осторожно начинает Эштон. - Мне жаль, если что-то заставляет тебя так думать, потому что это полнейшая ерунда, слышишь? И ты сам все прекрасно осознаешь, но не хочешь признавать, – с каждым произнесенным словом голос парня становится каким-то неестественно интригующим, будто говорящим «я знаю, чем ты занимался прошлой ночью». - Только не говори мне, будто не знаешь, что Луи проходил прослушивание в Джуллиарде четыре чертовых раза. На этих словах раздался чей-то удивленный возглас и громкий беспардонный кашель, означающий лишь то, что рядом стоящий Колтон от удивления даже подавился воздухом. - Серьезно? – следует ожидаемый вопрос, на который Гарри спешит бросить лишь короткий кивок, потому что речь Эштона вдруг обрела какой-то смысл в его сознании. Четыре отказа. Четыре гребаных отказа и стальная решимость добиться желаемого. Луис Томлинсон, определенно, – самый яркий пример трудолюбия и веры в свою мечту. Мы становимся крепче там, где ломаемся, верно? И это в точности описывает ситуацию юного композитора. Гарри просто не может не восхищаться им. - Он не сдавался и продолжал работать над собой, Гарольд: учился на своих ошибках, не взирая на все те препятствия, которые ему пришлось преодолеть, потому что никто никогда не узнает, насколько мы сильны, пока сила не станет единственным, что у нас останется; потому что начинать всегда труднее всего; потому что всякий раз, когда чувствуешь слабость, достаточно лишь вспомнить тех, кто сделал тебя сильным, и всякий раз, когда начинаешь сомневаться в себе, достаточно лишь вспомнить тех, кто в тебя верит. Отбрось все «если», Гарри: когда ты дойдешь до конца, мы все посмеемся над страхами, преследовавшими тебя в начале.

***

- А это Хейден, с которой ты так страстно желал познакомиться, – усмехаясь, проговаривает Эштон, и на этих словах Гарри определенно точно чувствует, как к щекам подступает жар, повышая общую температура тела до абсолютного максимума. Парень не может сдержать смущенной улыбки, потому что черт, он не ожидал предстать перед десятком пар глаз в подобном свете, и возмущение вместе с планом мести новоиспеченному другу полностью заполняют его мысли. - Что ж, честно признать, после весьма красочных рассказов Эштона я тоже хотела с тобой познакомиться, Гарри, – студент научно-исследовательского университета готов пасть на колени перед этой девушкой, потому что рука на его плече заметно напряглась, и в последовавшей тишине послышалось лишь «заткнись, Макклейн», прозвучавшее из уст застигнутого врасплох Эштона, а потом и дружный смех, поддерживаемый всеми присутствующими, включая Гарри, который чувствует себя намного лучше. - Ты замечательно играешь, – тихо проговаривает он, уже не сдерживая предательской улыбки, потому что все это время его зачаровывала именно ее игра, именно ее плавные переходы, именно ее исполнение знакомой и самой любимой композиции. - Спасибо, – искренне отвечает Хейден. - Я не сомневалась, что ты придешь. Гарри мысленно спрашивает себя о том, сколько еще человек сегодня скажут ему об этом. Неужели все так очевидно? Все ведь случилось совершенно неожиданно: парень сам не был до конца уверен в своем решении явиться сюда, да и не явился бы, если бы не чертов Эштон, решивший в самый подходящий момент процитировать мистера Томлинсона, отчего Гарри был готов хоть с небоскреба спрыгнуть. - Почему же? – слегка помедлив, все же, задает свой наболевший вопрос парень. - Ну, во-первых, – за Хейден берется отвечать Эштон, а девушка совсем не против. - Потому что я умею хорошо убеждать, правда? Гарри не может надышаться потому что правда, черт возьми, еще какая правда. - А во-вторых, у меня просто дар распознавать свет в людях. Повисает длительная тишина, во время которой маленький мечтатель пытается додумать: о каком свете идет речь? - Ты можешь этого не замечать, Гарри, но ты светишься, и это видно, понимаешь? В твоих глазах столько веры и стремления дотронуться до своей мечты, что это затмевает все те сомнения, к которым ты до сих пор прислушиваешься. И плевать насколько сильно, но ты веришь в музыку так же, как кто-то верит сказки или в Бога. - О, во имя всего святого, – в этом голосе слышится легкий акцент, и Гарри не трудно догадаться, кому из его новых знакомых он принадлежит. - Ему нужно запретить читать книги. - Иди к черту, Найл, – так же страстно выпаливает Эштон, делая несколько шагов по направлению к зеленоглазому парню, который задается вопросом: нормально, если он сейчас совсем немного задохнется, или лучше подождать до дома и умереть где-нибудь там, чуть-чуть. - Мне еще не доводилось повстречать человека, кто заслуживает их больше тебя, Гарольд, и я, кажется, уже говорил, что не принимаю отказов. С этими словами Эштон аккуратно кладет белый конверт с двумя билетами ничего непонимающему Гарри в карман куртки. Вдох-выдох. Мечты – словно звезды. Ты можешь никогда не поймать их, но, если будешь следовать за ними, они приведут тебя к твоей судьбе.

Track: One Republic – What You Wanted

***

- Она похожа на богиню, – мечтательный голос Колтона выводит Гарри из мыслей. - Что? – непонимающе спрашивает парень, когда они идут все теми же улицами в направлении университета, потому что лекции заканчиваются через двадцать минут. - Хейден, – следует возмущенный ответ, будто бы это самая очевидная вещь на свете. - Она просто прекрасна. Серьезно, ты видел ее? Гарри даже немного обидно. Он морщится, но сейчас, держа в руках конверт с настоящими билетами на сольный концерт любимого композитора, полученными из-за чертового света, излучаемого им самим, это совсем не имеет никакого значения. Что за бред? Но Гарри нравится – он на эмоциях и туго соображает, а в обиженную принцессу можно поиграть и в следующий раз. - Нет, Колтон, я ее не видел, – улыбаясь, отвечает Гарри, все еще не веря в происходящее. А еще он опять собирается по-крупному врать родителям. И опять чувствует себя каким-то криминальным деятелем. Пьянящий аромат свободы, который выветрил из его головы все мозги. - Прости, – опрометчивый друг пытается вытянуть из себя еще что-то нечленораздельное, похожее на «я не хотел», и Гарри почти уверен, что Колтон прикусывает язык. - Ну, а как же твоя Ханна? - Какая Ханна, Гарри? Кажется, я влюблен… – опасливо проговаривает парень, заставляя зеленоглазого мальчика искренне засмеяться. Еще некоторое время они идут в тишине, наслаждаясь суетливой атмосферой весеннего Манчестера – живого и бурлящего одухотворением. Гарри похож на параноика: все его движения кажутся заторможенными, слегка ленивыми, будто прокручиваемыми в замедленной съемке, а сам он то хмурится, то улыбается каким-то своим мыслям; с трясущимися руками; пытаясь не упасть на месте от переизбытка эмоций. - Что ты собираешься сказать родителям? – интересуется Колтон, когда открывается вид на университетские кампусы. - Я не знаю, ничего, навер… – он не успевает закончить предложение, как громкий голос прорезает воздух своими стальными нотами. - Гарри Эдвард Стайлс! – черный автомобиль останавливается в паре метров от двух окаменевших парней. Гарольд узнает в наигранной интонации свою мать, дважды проклинает мир и Колтона, который шепчет ему тихое «выкручивайся сам, друг», здоровается с женщиной, извиняется и спешит ретироваться из поля видимости. Друг, называется. - Как вы, молодой человек, объясните свой бессовестный прогул занятий? – спрашивает Эшли, когда ее сын закидывает рюкзак на заднее сидение и пытается пристегнуть ремень безопасности. - Эм, юношеский максимализм?.. – пытается Гарри, глупо улыбаясь и силясь унять дрожь в суставах. Он по инерции сжимает в кармане конверт с билетами, прокручивая в голове все произошедшее за сегодняшний день и поражаясь, как ему еще удается избежать колонии строго режима за свое вранье. Но сейчас Гарри больше волнует то, что Эштон, на самом деле, читает его, словно раскрытую книгу; слова этого парня до сих пор больно ударяются о черепную коробку, вызывая легкое покалывание в пальцах, и эта ситуация катастрофически сильно похожа на сказку. А еще он до сих пор не видит подвоха, потому что люди, с которыми он сегодня познакомился, Эштон, которого узнал с другой стороны, действительно внушают доверие – нет, даже не так, им хочется открыться, не опасаясь быть отвергнутым или осужденным, словно больше нет никаких стеснений, и ты, наконец, можешь полагаться на кого-то, кто поддержит тебя в любом случае. (И Гарри даже не подозревает, что обрел друзей на всю жизнь). - Тебе почти двадцать лет, Гарольд! – отрезает женщина, когда автомобиль трогается с места, заставляя парня от неожиданности схватиться за ручку. - О каком юношеском максимализме ты мне толкуешь? Лучше расскажи, где вы шатались с Колтоном вместо того, чтобы сидеть на паре. Гарри не может говорить с большой уверенностью, но он определенно точно ощущает на себе прожигающий взгляд матери, которая как раз сейчас ведет автомобиль. - Мам, пожалуйста, давай поговорим дома, – парень делает очередную попытку успокоить женщину, но у него у самого плохо получается скрыть явную дрожь в голосе. - Ну уж нет, в этот раз от разговора тебе не отвертеться. Честное слово, Гарри, я совсем не узнаю тебя в последнее время. Ты действительно заставляешь меня волноваться. Слова, хоть и прозвучали мягко, но при этом глубоко ранили обладателя несбыточных мечтаний. А ведь он собирается врать по-крупному, и ему даже противно от подобного рода мыслей. Почему он не думает о родителях, которые искренне любят его? Разве Гарри может поступить так подло? Одна ложь влечет за собой другую – важно остановиться в нужный момент, чтобы все это, в конечном итоге, не привело к абсолютной катастрофе. - Я, мы… были в той музыкальной школе, о которой я говорил, – голос Гарри подавлен; парень невольно отпускает голову и вытаскивает из кармана изрядно помятый конверт. - Что это? – нервно спрашивает Эшли, но парень прекрасно понимает, что женщина уже обо всем догадывается. - Это тот Эштон дал тебе их? Ты встречался с этим парнем без нашего разрешения. На последних словах автомобиль легко подбрасывает, отчего Гарри даже ударяется головой. - Мама, прошу тебя, следи за дорогой. Я расскажу тебе обо все дома, ладно? - Господи, ты разговаривал с едва знакомым человеком и взял эти чертовы билеты, несмотря на то, что мы с отцом говорили тебе, и ты еще собирался скрыть это от нас, так? - Ты не понимаешь, ма, Эштону можно верить, я чувствую это… - Чувствуешь?! Бедный ребенок, – последнее женщина шепчет, заставляя руки Гарри непроизвольно сжаться в кулаки. - Ты не можешь никому верить, милый: люди, в конце концов, обманывают надежды, и я не хочу видеть, как ты страдаешь.

Track: Charlie Clouser - Sorrow

Парень жмурит глаза, пытаясь представить, будто всего этого не происходит. - Это был глупый поступок с твоей стороны. А если бы тебя убили там, Гарри? Что тогда? Ты подумал обо мне, об отце? Что он скажет? Гарри пытается унять дрожь во всем теле и привести мысли, что теперь хаотично летают внутри его мозговой коробки, в порядок. Слишком много волнения, слишком много ошибок. Он не подумал, нет. Что, если бы его там убили? Что тогда? Думал ли он о родителях? Об отце? Какова будет его реакция на всю сложившуюся ситуацию? Что делал Гарри? Отбрось все «если». Мечта делает тебя тем, кем ты являешься, и пусть это стоит тебе целого неба. Не сдавайся. - Сегодня, когда шел туда, мама, я впервые не думал о последствиях, – Гарри ощущает, как вслед за его словами по щеке скатывается слеза, очерчивая контур скул. - Я впервые за всю свою жизнь ощущал себя по-настоящему свободным, понимаешь? Это такое неописуемое чувство эйфории, как когда я играю или слушаю любимые композиции, – его голос срывается, но сейчас это не имеет никакого значения. - Я впервые не боялся поступать неправильно, мама, потому что Эштон дал мне понять: жизнь – как пианино. Белые клавиши символизируют счастье, и черные символизируют грусть, но, проходя через переплетения судьбы, нужно помнить, что они тоже создают музыку. Сегодня я впервые забыл о своих страхах и думал лишь о себе, о своих желаниях, о своих возможностях. Я дышал полной грудью, мам, и, если ты не можешь принять этого, если не можешь понять, как много значит для меня музыка, тогда останови машину. Гарри ощущал, как слезы оставляют мокрые дорожки на его лице, неприятно обжигая кожу. Вместе со всхлипами из него вымещалась вся тяжесть непосильного груза, давая возможность, наконец, выдохнуть. - Мальчик мой, – парень слышит дрожь в голосе своей матери, понимая, что она тоже плачет. - Мой маленький сынок, – в следующее мгновение Гарри ощущает теплую ладонь женщины, которая накрывает его собственную. - Ты так повзрослел, и, наверное, бесполезно отговаривать тебя от этой затеи..? - Я уже все решил, – отвечает парень, сопровождая свои слова стальной решимостью в тихом голосе. - Даже если придется сбежать из дома. Гарри не нужно видеть, чтобы чувствовать улыбку матери. - Твой первый шаг на пути преодоления страха, но, думаю, отцу не обязательно знать о нашем маленьком походе в четверг вечером. Зеленоглазый мечтатель не замечает, как уголки его губ приподнимаются в улыбке. Он все еще держится, и это зашибись, как круто.