Requiem for a Dream

Предупреждение: эта глава - моя "Ахиллесова пята", поэтому прошу прощения. Да, я разучилась писать (я никогда и не умела). И нет, я, наверное, никогда не перестану наговаривать. Еще раз: очень-очень большая глава, и я действительно старалась. Мне жаль, если все ниже написанное не оправдает ваших ожиданий. (Все еще учусь, да?..) Опять же попрошу быть внимательными с датами. А еще здесь вновь несчетное количество ошибок/перепадов настроения/нелогичностей/несостыковок/опечаток. Перепроверяла текст трижды, но это не исключает того, что где-то может показаться тавтология или синтаксическая/орфографическая/пунктуационная ошибка. Стоит ли мне просить вас прослушивать каждую предложенную композицию? Пожалуйста. Составленный треклист к данной части в примечаниях, как всегда. Спасибо всем тем, кто еще со мной. ///

Track: Until the Ribbon Breaks – One Way or Another Не предавай свои мечты. Когда тебе захочется все бросить, закуси губу покрепче. Твоя правда — это твое сокровище, за которое стоит бороться. Поражение закаляет сильных духом и усиливает вкус победы. Мятежный дух May, 3 3:09 p.m.

Холодная вода создает яркий контраст ощущений на разгоряченной коже Гарри, когда он все никак не может собрать себя по кусочкам и выйти, наконец, из душевой кабины. На часах лишь три часа, и это всегда слишком поздно или слишком рано для всего того, что ты собираешься сделать. Странное время дня, а сегодня просто невыносимое¹, потому что именно сейчас эти три часа – слишком рано и слишком поздно одновременно. Парень не может разобраться в себе и во всем том, что происходит вокруг, но определенно точно осознает: кнопка «переиграть» больше не активна, а он все еще не готов. Не готов податься навстречу своей мечте – сделать еще один решающий шаг дальше от бездны – чтобы коснуться ее хотя бы подушечками пальцев: Гарри продолжает отчаянно искать капкан за каждым поворотом в лабиринте своих мыслей. Он не готов к жизни, потому что да – парень ощущает, как постепенно заполняются пустоты в груди под его ребрами, но сам тщетно протягивает руки в темноту, своим демонам, что охотно забирают его ко дну. Он, в конце концов, не готов повернуть кран и остановить поток холодной воды, в котором видит свое время, неизбежно утекающее и исчезающее в стоке. Гарри пытается докричаться до своих звезд, чтобы они его больше не мучили, не обещали ему света, до которого мальчик не добежит никогда: все это время он жил в опустошении, оставленный на краю у пропасти в ожидании того, что за ним обязательно вернутся. /Никто не возвращается/ Чертова вера. Чертовы мечты, которые разрывают его на части каждый раз, стоит лишь попробовать к ним приблизиться. Это тупик. Гарри потерялся в пустоте между реальностью и иллюзиями, что продолжают свои маленькие шалости, вселяя в мальчика надежду и каждый раз бездушно ломая ему пальцы своей подсахаренной ложью. Парень подставляет лицо холодным струям воды, стараясь смыть с себя пелену прострации, окутавшую его тело со всех сторон. Он медленно опускается на скользкий кафельный пол, прижимая колени к груди и обхватывая подрагивающие предплечья руками, чтобы хоть как-то отгородиться от остального мира. Но это лишь очередная порция обмана – легче не становится. Гарри едва балансирует, осторожно вышагивая по лезвию ножа, словно кто-то позволит ему дойти до финиша. Иллюзии, иллюзии, иллюзии. А еще надежды – пустые и лишенные какого-либо смысла. Небо по-прежнему тянет его за собой вниз, призывая оставить попытки сопротивления и предаться силе антигравитации. Гарри сдается. Гарри закрывает глаза и идет навстречу своим демонам. Он падает, ощущая, как вакуум вытесняет из легких необходимый кислород, и начинает задыхаться. Падает и задыхается. К черту этот гребанный свет, который был для него религией. Он больше никогда не вернется к нему. Звезды отвернулись, оставив Гарри в темноте наедине со своими страхами и полнейшим отсутствием времени. Никакого выбора. Он сдается. Смогут ли мосты, которые я сжег, осветить мне путь?.. Гарри начинает смеяться, буквально разрываясь тысячью мелких осколков, когда холодные капли стекают по его дрожащему телу, заключая в ледяные объятия; он постоянно озирается назад – на свое прошлое – в надежде найти там спасение и до сих пор продолжает разрушать себя и свой маленький мир ради тех людей, которые этого даже не стоят. Они всегда обещают быть рядом, всякий раз слепо давая пустые обещания, которые никогда не смогут сдержать, но затем бросают, а ты остаешься блеклым воспоминанием где-то позади, не понимая почему они так поступили. И кажется, будто ты отдаешь им все, а они просто уходят с этим. И это так чертовски больно – притворяться, словно тебе абсолютно все равно, когда на самом деле ты готов взорваться, чтобы больше не мучиться. Просто люди – не дождь, не снег и не осенние листья. Они не выглядят прекрасными, когда падают. Гарри не выглядит прекрасным, когда падает. Бессилие. Ждать чего-то, чего никогда не произойдет, безвольно следуя за миражами давно погасших огней. Это бессилие, и оно наполняет собой каждый нейрон бледного тела, когда ты не чувствуешь ничего и ощущаешь все одновременно. Не поджигай себя, чтобы согреть остальных. Гарри не может согреть даже себя. Ему холодно и давит в области солнечного сплетения. Он не может выдержать собственного неба, от которого остается лишь пыль исчезнувших звездочек, что некогда светили для него. Парень растворяется в бесконечности своих мучений. Он снова позволяет демонам, что прячутся совсем не под его кроватью, одержать победу над своими затуманенными мыслями. А завтра Гарри определенно точно проснется с высокой температурой и воспаленным горлом, но его это больше не беспокоит. Он вдруг перестает ощущать острую боль в позвоночнике между лопаток, где еще красуется ярко-алый рубец от глубокого ножевого ранения; он перестает быть собой. Мальчик, который всегда улыбался… Больше не улыбается вовсе. Он, все-таки, дает волю слезам, которые медленно катятся по его впалым щекам, и шепчет самому себе: «я так больше не могу». Просто каждый раз, когда он пытается убедить самого себя, что ни в ком не нуждается, прозревает горькая удушающая истина, чей удар приходится метко под дых: на самом деле никто не нуждается в нем. И Гарри пора прекратить истязать себя неземными страданиями в попытках сбежать от этой реальности. Нет. Ему нужно бежать от себя. /И если бы Гарри только знал то, каким сильным он является в этот момент, когда одергивает руку с лезвием, не позволяя крови раствориться в своем прозрачном потоке времени (что так любила Челси); если бы Гарри мог лишь на мгновение представить то, каким необычайно красивым он выглядит сейчас, когда разрешает себе жить дальше, спасая при этом чей-то мир, бережно выстроенный на буквах его имени, создавая тысячи улыбок, которыми ему еще предстоит поделиться… Черт, если бы он только знал…/

***

Track: Big Sean – One Man Can Change the World

Гарри напрочь отказывается принимать происходящее за действительность, в очередной раз ссылаясь на проявляющиеся противопоказания принятого ибупрофена² и сокращение часов приема у психиатра с положенных полутора до одного. Последние несколько дней кажутся ему далеким миражем, напущенным его же подсознанием, которое вновь решило потешиться над запутавшимся мальчиком чисто ради собственного удовольствия. И в этой бесконечной игре, которая никогда не предоставляет Гарри шанса дойти до финиша, нет никаких победителей: ты либо проигравший, либо выживший³. Парень на молекулярном уровне ощущает, как озноб пробивает каждую клеточку его и без того дрожащего тела, когда он, ссутулившись, сидит на кровати в своей комнате, практически лишенный дыхания, и пытается не думать о притупленной боли в ребрах, где его грудная клетка норовит вот-вот разорваться к чертям под натиском безудержно бьющегося сердца. - Гарри, ты готов? – скрип открывшейся двери плавно перетекает в тихий голос, и мальчик снова вздрагивает от неожиданности. Он переводит пустой взгляд с противоположной стены в сторону, пытаясь уловить малейшее нарушение устоявшейся тишины, все еще продолжая теребить в пальцах подол костюма, который, как ему кажется, немного великоват в области плеч, и старается не выказывать полной растерянности, что получается весьма плохо, ведь страх поддаться соблазну постепенно сковывает все его тело, словно одно движение руки может тотчас развеять пыль, залепившую ему глаза, и он немедленно проснется. - Мальчик мой, – женщина проходит в комнату, аккуратно прикрывая за собой дверь, и изо всех сил старается сдержать слезы гордости, когда Гарри поднимается с кровати. Она в несколько шагов подходит к парню и поправляет ворот его черной рубашки, предельно тщательно разглаживая образовавшиеся складки на мягкой хлопковой ткани. - Как я выгляжу? – тихо задает свой вопрос Гарри, пытаясь не приподнимать уголки губ в самой смущенной улыбке в мире и склоняя голову чуть набок. - Ты такой красивый, лягушонок, такой взрослый. Стал настоящим… мужчиной, – на последнем слове голос женщины дрогнет; она спешит поднести пальцы к губам, сдерживая поток эмоций, вырывающийся из глубины грудной клетки, и силится не заставлять Гарри краснеть еще больше. - Ну ма-а-ам, – протягивает парень, изо всех сил подавляя в себе желание закатить глаза. - Я же просил не называть меня лягушонком, – он притворно морщится, чем вызывает смех со стороны женщины, которая просто не может налюбоваться своим повзрослевшим сыном и все никак не привыкнет к едва ощутимой щетине на его щеках и подбородке, когда слегка касается их одними подушечками пальцев. - Хорошо, малыш, – Эшли хихикает, проводя ладонью по волосам парня, что в своей привычной манере зачесаны назад. - Не говори своему отцу, но тебе этот костюм идет гораздо больше. В этот момент Гарри чувствует, как к его щекам медленно, но верно подступает жар, и начинает негромко смеяться, обещая матери держать рот на замке. Он все еще четко ощущает слабый тремор в руках, который распространяется гулкими импульсами по его напряженному телу, и словно теперь в венах течет вовсе не кровь, а подобие ферромагнитной жидкости⁴, бурно реагирующей на электрические заряды, пронзающие бледную кожу огненными искрами. Парень больше не думает о завтрашней защите курсовой по ядерной физике, позволяя безосновательным сомнениям полностью завладеть его мыслями. Мечты должны оставаться мечтами. Они должны. Они остаются. И, черт возьми, как же Гарри ненавидит эти противоречивые чувства, что ведут борьбу между собой где-то глубоко в извилинах его головного мозга и даже в области груди. Он сам не понимает в чем дело, когда обратный отсчет до наступления момента “Х” внезапно увеличивает скорость, буквально отбирая у парня последний и единственный шанс выбраться из болота, в котором он увяз уже по горло. Раздумья мешают концентрации на происходящем, потому что в голове сплошные вопросы, чаще всего (всегда) остающиеся без ответов. Сколько можно прятаться за несуществующими стенами во избежание встречи с собственными страхами, которые заглушают/заменяют внутренний голос, постоянно указывая на кривые дороги – плевать, что колени разбиты в кровь? И Гарри падает снова, будто назло всему миру ступая по контуру очерченной мелом окружности, где каждый шаг сопровождается привычной подножкой со стороны – так, что уже можно было давно разработать своеобразную схему, просчитать все до миллиметра, до доли секунды, и в следующий раз не получить удар в спину/живот/сердце. Дело даже не в желании: мальчик просто зациклен/запутан, затерявшийся в этом водовороте событий, где малейшее изменение приводит к необратимой цепной реакции – тот же эффект бабочки или домино (не важно) – он будет падать и подниматься, не взирая на боль и те самые протянутые руки, которые всегда разжимаются в самый переломный момент. Иллюзии обмана. - Волнуешься? – спрашивает женщина, заметив состояние своего сына, что от напряжения уже еле стоит на ногах. Гарри неуверенно кивает в ответ, потому что да – он волнуется/напуган/в ступоре, и это становится временным помешательством. Что вообще происходит?..

*** Track: Sam Bruno – Search Party

Гарри снова позволяет своей матери помочь ему спуститься на первый этаж, и в этот момент совсем не чувствует себя слабым. Легкие обжигает от недостаточной оксигенации, потому что он так и продолжает упорно противостоять жизненно необходимой потребности в виде нескольких глотков воздуха, чтобы лишний раз не поперхнуться от переизбытка эмоций. Они проходят в холл, когда Гарри начинает более четко ощущать сладкую истому в предвкушении чего-то прекрасного и одновременно резкую боль под ребрами от возникающих сомнений. Снова противоречия, и парню начинает казаться, что у него, возможно, развивается расстройство личности. (Он подумает об этом позже, когда сможет совладать с собой и привести мысли хоть в какое-то подобие порядка). Кашемировая ткань пальто мягкая, и Гарри кутается в него, как в теплый шерстяной плед, чтобы не чувствовать холода. После обеда, когда он сбегал с последних двух пар, полностью полагаясь на обещания Колтона прикрыть его в случае возникновения проблем, было ветрено, как, впрочем, и должно быть в Манчестере в это время года. Гарри шел по заученному маршруту, просчитывая каждый свой шаг до миллиметра, радуясь такому выпадшему случаю прогуляться (самому). Мать встретила его на пороге дома крепкими объятиями, которые, скорее всего, были порывом паники и одновременного облегчения: ее сын жив и добрался невредимым. Зато потом Гарри пришлось целый час выслушивать пламенную родительскую речь о том, какой он «легкомысленный и самонадеянный», при этом пряча свою загадочную полуулыбку (такую искреннюю и теплую, что она могла бы растопить арктические льды). - Передайте Тиффани мои поздравления, – слова повисают в воздухе глухим дребезжанием, насильно вырывая Гарри из состояния отчуждения. Он пару раз моргает, когда выпрямляется, покончив, наконец, с дурацкими шнурками на своих весенних ботинках, и выдает тихое непонимающее «а?», вслед за которым слышится тяжелый выдох откуда-то сзади. Гарри, правда, пытается понять смысл фразы, произнесенной его отцом, что до этого сидел в гостиной за просмотром баскетбольного матча, как обычно бывает в вечер четверга, а потом вспоминает их недавний разговор с матерью, где они договорились сказать отцу, что идут поздравить одну из ее многочисленных подруг с днем рождения, и небрежно пытается войти в свою роль маленького лжеца. - Точно, да, – он проклинает все на свете, ощущая, как волнение сковывает тело, полностью лишая контроля над собой, и прочищает горло. - Мы передадим, да, обязательно, конечно… – и, прежде чем Гарри окончательно перекроит их сегодняшние планы своим неконтролируемым волнением, читающимся в скованных, но резких движениях, надломленном голосе и абсолютной ерунде, что срывается с его бледных дрожащих губ, Эшли проговаривает громкое «Нам пора, милый. Мы ведь не хотим пропустить все торжество», чему парень неимоверно благодарен. Он облегченно выдыхает, когда переступает чертов порог и, тихо посмеиваясь над собственной оплошностью, направляется к неподалеку припаркованному автомобилю вслед за женщиной, что недовольно возмущается, пораженная забывчивостью своего сына, который, как оказалось, еще и вечно витает где-то за атмосферой Земли. И Гарри лишь на какую-то долю секунды кажется, будто его мать хочет попасть на сольный концерт выпускника Джуллиардской школы гораздо больше него самого. Всю дорогу парень пытается спокойно усидеть на переднем сидении, когда его вдруг начинает мутить. Он пытается совладать с неимоверным желанием расстегнуть верхние пуговицы своей чертовой рубашки, чей воротник сжимается вокруг его шеи, словно чьи-то леденящие кровь пальцы, так ненавязчиво перекрывающие кислород. Ремень безопасности давит на грудь, и что-то тяжелое, подозрительно напоминающее жидкий свинец, наполняет легкие. Гарри приоткрывает окно, позволяя потоку прохладного воздуха развеять вспыхивающее напряжение и прополоскать затуманенные мысли. И он даже не сразу замечает, как вот уже пятнадцать минут их машина стоит без какого-либо движения. - Что такое? – спрашивает парень, взволнованно перебирая холодными пальцами. Его чуть хриплый голос теряется в звучании песен “Kodaline”⁵ и “The Rolling Stones”⁶, сменяющих друг с друга со скоростью геометрической прогрессии. - Дорогу перекрыли, – выдыхает женщина, чуть сбавляя громкость радио. - Кажется, авария. Гарри нехило передергивает. Он ежится от этих слов, повисших в сухом воздухе, что подрагивающим дребезжанием оседают на его трепещущих ресницах, навевая совсем не желанные воспоминания. Женщина видит, как ее сын отчаянно пытается вобрать в грудь побольше воздуха, и невольно закрывает глаза, жалея о сказанном. В это время мальчик пытается думать о чем угодно: о Колтоне, о своей курсовой по ядерной физике, о профессоре Янки, который, скорее, разгрызет капсулу с цианидом, чем поставит ему высший бал за устный зачет по идиотской кибернетике, но все мысли сходятся к одному – Гарри постепенно выпадает из этой реальности, когда тени прошлого хватают его за ноги и тянут за собой вниз.

Track: Charli XCX – Boom Clap June, 18 2003

- Моя мама приготовила шоколадно-ананасовый пирог, – тонкий голосок почти срывается на обиженное хныканье, заставляя кудрявого мальчика улыбаться. - Ты просто обязан его попробовать. Обладательница самого упертого характера на свете крепко сжимает в маленьких пальчиках перебинтованную ладошку Гарри, которая уже совсем не беспокоит по ночам ноющей болью в области заживающего запястья, и ему кажется, будто в мире не существует ничего лучше ощущения чужой заботы, когда рядом есть человек, всегда готовый держать тебя за руку просто так, несмотря ни на что. И, честно, он пока мало разбирается в дружбе и в значении слова «навсегда», но, если кто-нибудь вдруг спросит мальчика о том, согласен ли он вслед за Челси прыгнуть с крыши, то увидит в еще детских слепых глазах непоколебимую уверенность, которая громче любых «да». - Прекрати, Челси! – доносится откуда-то с водительского сидения. - Я обещал родителям Гарри сразу же отвезти его домой. - Но Гарри не хочет домой, Лиам, – девочка с завивающимися белокурыми локонами, что маленький мальчик так любит спутывать своими худенькими вечно холодными пальцами, громко возмущается, немедленно отстегивая ремень безопасности и протягивая руку вперед, чтобы сжать плечо своего старшего брата, который сосредоточенно ведет машину. - Челси, сядь на место и пристегни ремень. Гарри поедет домой, и это даже не обсуждается. Разве ты не наигралась с ним за все три часа в парке аттракционов? Гарри нравится, когда Челси так театрально вздыхает, обиженная на весь мир, и начинает бурчать себе под нос что-то понятное лишь ей самой. В такие моменты он обычно делится с подругой мятными леденцами, которые получает после каждого приема у психолога три раза в неделю в детской поликлинике на окраине Манчестера, и целует девочку в щечку. Но сейчас маленьких конфеток в его карманах не обнаруживается, так как все «запасы» были благополучно съедены на протяжении сегодняшнего дня, поэтому Гарри выжидает пару минут, чтобы собраться с духом, а затем робко, но быстро оставляет на коже Челси легкое, почти неощутимое касание губ. Он смущенно улыбается, когда девочка чмокает его в ответ, крепче сжимая его поврежденную в случае неудачного падения ручку в своих пальчиках, и когда слышит сдавленное хихиканье с водительского сидения. - Мы можем поиграть завтра, – тихо проговаривает Гарри, свободной рукой размахивая в воздухе своим абсолютно новеньким красным Пауэр-Рейнджером, полученным в подарок за успешно выученный алфавит Брайля. - Это слишком долго. Я буду скучать по тебе, – тихим голосом проговаривает Челси, и Гарри может поспорить, что его подруга сейчас обиженно выпячивает губки. Он хихикает, продолжая вслушиваться в музыку, разливающуюся по салону автомобиля из динамиков каким-то лениво опадающим снегом, навевающим сладостную дрему, и Гарри был почти готов провалиться в сон, когда машина резко останавливается.

Track: The Neighbourhood - Honest

Толчок. Противное дребезжание, вызванное трением шин об асфальт. Мальчик упирается обеими руками в спинку переднего сидения, когда автомобиль чуть подбрасывает в невесомости, и роняет своего красного Пауэр-Рейнджера. Момент реконструкции вселенной; инерция действует по третьему закону Ньютона. - Твою мать! – раздается приглушенный крик Лиама какими-то некорректными отголосками, искаженными постепенно восстановленной реальностью, потому что в ушах все еще звенит от неожиданно-резкой смены положения, и это заставляет Гарри поморщиться. Он часто слышит такие слова из уст больших мальчиков в коридорах больницы, когда в очередной раз направляется на ежемесячный осмотр, но мама говорит ему, что так выражаются только некультурные люди. Из мыслей Гарри выводит довольно громкий хлопок дверью и перед этим брошенное Лиамом «сидите здесь». Волнение маленькими дозами впрыскивается ему в кровь, словно слабодействующий наркотик, когда он больше не чувствует ладони девочки на своем запястье. - Челси? Что происходит? – Гарри пытается наощупь разыскать руку подруги, слепо шаря пальчиками по кожаной обивке пассажирского сидения. Отчаянные попытки перерастают в молчаливые мольбы, и, когда он, наконец, вновь ощущает легкое прикосновение через эластичный бинт на своей левой кисти, Челси подает отстраненный голос: - Там большой грузовик только что проехал на красный свет и врезался в маленькую машину, и… я не вижу, там много людей. Сердечко Гарри пропускает несколько ударов. Он пытается дышать, но легкие словно напрочь забывают о своих функциях, а кровь перестает циркулировать в венах. Мальчик боится себе представить то, сколько жизней находилось/находится в салоне этой маленькой машины, одергивая себя от ужасных мыслей, что такое могло случиться и с ними. - Надо помочь им, – в тишину проговаривает Гарри, который в свои семь лет знает слишком много о смерти. - Надо помочь им, Челси. Пальцы мальчика с легкостью справляются с ремнем безопасности, когда бредут по металлической ручке. - Лиам сказал нам сидеть здесь, – взволнованно шепчет белокурая девочка, пытаясь поймать своего друга за локоть и вернуть обратно в салон, но Гарри уже выходит из машины, обеими ногами ступая по нагретому солнечными лучами асфальту, только вот от этого теплее не становится. Озноб пробивает собой каждый нейрон, заставляя ежиться. Гарри прекрасно понимает, что вслепую не доберется до пункта назначения, поэтому благодарно сжимает ладонь Челси, когда она с готовностью выбегает вслед за мальчиком и переплетает их пальцы. Негромкие голоса и перешептывания смешиваются в одно единое дребезжание, от которого мурашки бредут вверх по позвоночнику в несколько заходов. По мере отдаления от автомобиля Лиама, благополучно оставленного посреди оживленной трассы с открытыми дверьми, усиливается удушающий запах крови, преследующий Гарри в больничных коридорах на протяжении последних трех лет. - Черт, кто-нибудь, звоните 911, – голос Лиама отчетливей с каждым шагом, поэтому мальчик срывается на бег, послушно опускаясь на колени следом за Челси. - Я ведь сказал вам сидеть в машине, – рычит парень, но Гарри полностью выпадает из реальности. - Что… такое? – он ощущает теплую жидкость на своих ледяных слегка подрагивающих пальцах. - Тут мальчик, Гарри. И кровь. Здесь много крови, Боже, – шепчет Челси, игнорируя своего старшего брата, чей голос звучит уже на втором плане. Они сидят на асфальте, окруженные десятком людей, которые так и не осмеливаются приблизиться к бездыханно лежащим телам еще хоть на шаг. Гарри не осуждает их. Он, несмотря на свой совсем еще юный возраст, достаточно осведомлен о людях и о том, какими бездушными они могут быть. Слепой мальчик лишь аккуратно протягивает руки, едва ощутимо касаясь окровавленной кожи, очерчивая пальчиками контур подбородка и губ, с которых то и дело срываются глухие хрипы. Гарри ощущает, как жизнь все еще наполняет тело под его руками, когда Лиам пытается перевязать глубокие раны на руках и ногах своей футболкой, следуя элементарным правилам оказания первой помощи, что должен знать каждый студент медицинского университета. - Черт, – выдыхает парень. - Здесь нужно что-нибудь потуже. В голове Гарри моментально щелкает. Ему достаточно нескольких мгновений, и он даже не сразу замечает, как принимается стягивать эластичный бинт со своего почти восстановленного после легкого вывиха запястья. - Гарри, нет, твоя рука, – проговаривает Челси, но мальчик уже отдает бинт Лиаму, который мешкает лишь пару секунд, после чего принимает предмет из ладоней маленького Стайлса. Тем временем Гарри пытается восстановить дыхание, все еще придерживая мальчика, лежащего на земле, за плечи, практически размещая его голову у себя на коленках. Он не замечает, как по его щекам катятся слезы, что молниеносно смешиваются с чужой кровью, и падают на полуприкрытые веки пострадавшего. - Гарри, прижми здесь, – Лиам ловит его руки, прикладывая их поверх жесткой ткани эластичного бинта, впитавшей в себя значительное количество крови, под ребрами мальчика. - Сильнее. Ладошки дрожат, но Гарри выполняет все строго по инструкции Лиама, который незамедлительно подрывается с места для оказания помощи еще двоим пострадавшим, находившимся в салоне автомобиля в то раковое мгновение. Воздуха в легких катастрофически не хватает, и на кончике языка появляется отвратительный привкус смерти – холодный металлический запах. Гарри тихо молится своим звездам, чтобы они не позволили сердцу, бьющемуся в его руках, остановиться. И эти тихие просьбы застревают где-то на полпути, не пробиваясь дольше сухого горла и обветренных губ.

Track: Ludovico Einaudi – Walk (обязательно-обязательно, пожалуйста)

Он чувствует, как ресницы под пальцами его свободной руки слегка подрагивают, и хочет взвыть от безысходности. - Ты ангел? – тихий, почти неслышный, едва различимый голос прорезает все пространство вокруг, томящей хрипотцой оказывая нещадное давление на барабанные перепонки, когда мальчик захлебывается собственной кровью. - Ты ангел, да? Гарри слышит в этом вопросе столько мольбы, столько боли, которая оставляет глубокий порез на внутренней стороне легких, не позволяя вобрать в себя больше трех кубических сантиметров воздуха. Он громко всхлипывает, продолжая прижимать к груди мальчика бинт, и каждой клеточкой своего тела ощущает, как вместе с алой жидкостью из того вытекает и жизнь. - Пожалуйста, не плачь, – срывается болезненным стоном, заставляя Гарри плакать еще больше. - Не плачь, мой ангел. По надломленному голосу можно определить, что мальчику в его руках не больше пятнадцати лет. Такой маленький… Ладони Гарри – окровавленные и подрагивающие – перемещаются обратно к холодному личику, вновь успокаивающе оглаживая скулы, когда к ним возвращается Лиам. - Мои родители, – тут же хрипит откуда-то снизу, и этот голос очерчивает каждый шейный позвонок леденящими линиями. - Как… мои родители? - Они в порядке, малыш, ты должен беречь свои силы, – Лиам врет: он видел обездвиженное тело женщины, что так безжалостно вывернуто под неестественным углом на переднем сидении в хлам покореженного автомобиля; рядом – мужчина с рассеченным лбом и абсолютным отсутствием пульса. Оба погибли моментально, и, возможно, во всем вина этого чертового расстояния, когда до кнопки «отмена» в момент автокатастрофы оставалось несчетное количество световых лет. Водитель грузовика отделался переломом двух ребер и нехилым сотрясением мозга, и это так чертовски нечестно, что умирают всегда только лучшие люди. Вой сирен раздается в воздухе неприятным трезвоном, по мере приближения лишь усиливая действие губительного эффекта. - Пожалуйста, – молит сошедший на шепот неприятно скребущий голос, чей обладатель мертвенно холодными пальцами хватается за ушибленную ручку слепого мальчика, словно за последнюю надежду, неизбежно ускользающую из его ладоней. - Пожалуйста, – вторит ему Гарри, когда собственные горячие слезы проскальзывают под ворот его любимой футболочки, и это словно наваждение. - Пожалуйста, Лиам, спаси его, пожалуйста, спаси… Бессвязная речь прерывается всхлипами в момент, когда Гарри резко отталкивают в сторону, насильно заставляя его разжать пальцы и выпустить из них холодную кисть. - Нет, – пострадавшего подхватывают крепкие руки медбрата, которые стремительно укладывают его хрупкое тельце на носилки, и в следующую секунду кислород поступает в его слабый организм уже через дыхательный мешок. - Мой ангел… Он успевает произнести эти слова, прежде чем проваливается в бессознательное состояние, а Гарри пытается вырваться из объятий Челси. - Мы должны поехать с ним, – всхлипывает мальчик, вытирая слезы тыльной стороной окровавленной ладони. - Гарри, мы не можем… – тихий голос Лиама прошибает юное тело электрическим током. - Мы должны поехать с ним, – словно в бреду снова и снова шепчут его трясущиеся то ли от внезапно холодного ветра, то ли от нового подступающего плача губы. - Мы должны поехать с ним, пожалуйста. Тяжелый выдох. Смирительная интонация. Несколько практически несуществующих шагов обратно к машине. Музыка более не разливается по салону автомобиля, когда в голове Гарри звучат/ударяются/смешиваются лишь вой сирен и неразборчивое умоляющее «мой ангел». Они едут в полной тишине, иногда прерываемой редкими всхлипами, невольно срывающимися с губ слепого мальчика, и успокаивающим шептанием Челси, чьи руки обхватывают подрагивающие плечи, прижимая ближе к себе. - Пожалуйста, пусть звезды спасут его. Пусть звезды спасут его. Пусть звезды… пожалуйста, – Гарри ощущает, как леденящий жар сковывает все его тело выше поясницы, плавно поднимаясь вверх по позвоночнику, рассыпаясь мелкой пылью по ребрам, проникая слишком глубоко, к самым сердечным клапанам. - С ним все будет нормально, маленький, – голос Лиама отстраненный, разливающийся тихой мольбой; он рассматривает хрупкий силуэт мальчика, сжавшегося в клубочек на руках его девятилетней сестренки, в зеркало заднего вида. - Обещай мне, – тихий скулеж/плач/вой. - Обещай, что все будет нормально. - Обещаю, лягушонок, я обещаю.

Present days Track: XYLO – Afterlife

За своими мыслями парень не замечает, как стрелки на часах приблизились к шести вечера, и автомобиль его матери останавливается уже у “Manchester Opera House”. Тонкий аромат чего-то потрясающе свежего аккуратно заполняет собой все пространство салона; Гарри в очередной раз поправляет шелковистую веревочку, обмотанную несколько раз вокруг изящных и очень приятных на ощупь стебельков каллы⁷. Он попросил маму выбрать ему лучший букет, который сможет подарить Луи после завершения концерта, поэтому еще в цветочном магазине отметил чарующий запах, отличающийся от искусственной приторно-слащавой терпкости тех же роз и гортензий. Дрожь цепенеющими паутинками расползается по всему телу, вызванная то ли удивительно прохладной весной, то ли неимоверным волнением, повышающим концентрацию адреналина в крови. Гарри не верит всему происходящему, похожему на очередную уловку – чью-то злую шутку – и он на несколько секунд выпадает из реальности. - Милый, идем, – парень ощущает ладонь матери, что аккуратно ложиться на его предплечье, поэтому он, выдохнув, слегка сгибает руку в локте, как истинный джентльмен. На входе в концертный зал много людей, – Гарри ощущает на себе их изучающие взгляды, слышит незамысловатые разговоры дам и их ухажеров, которые решили провести сегодняшний вечер в компании классической музыки. В помещении воздух значительно теплее. Они оставляют верхнюю одежду в просторной комнате, отведенной под гардероб, и проходят дальше. Выступление начнется с минуты на минуту, и сердце Гарри так упорно пробивает себе путь наружу, из-под решетки ребер и грудной клетки – к свободе. Парень кончиками пальцев ощущает чудесную атмосферу, витающую под потолочным навесом в главном холле концертного зала. Его восторженные вздохи пропитаны недетским испугом, но и ошеломляющей радостью, словно флакончик чистой смеси эйфории и паники. Мальчик сжимает букет в дрожащих пальцах сильнее, когда чувствует легкое прикосновение к тыльной стороне ладони и успокаивающее поглаживание. - Все в порядке, Гарри, – тихий шепот его матери действует моментально, позволяя плечам парня немного расслабиться от напряжения в несколько тысяч вольт, что расползается от него дальше, по воздуху, искрит/подрывает маленькими пламенными огоньками. - Ты очень красивый, мой мальчик. Я даже скажу тебе больше: та милая девушка в бежевом платье, что стоит у окна, не сводит с тебя глаз. - О боже, мама! – Гарри жмурится, морща нос и поджимая губы, всеми силами пытаясь спастись от вездесущего хихиканья своей матери и ее оборачивающихся полной катастрофой шуточек ряда «как заставить сына подавиться воздухом». Вмиг парня заклинивает; он всеми возможными силами пытается выдавить непринужденную улыбку, как это было буквально несколько секунд назад, но внезапно нахлынувшие воспоминания о Челси начинают давить на него, заставляя чувствовать себя виноватым во всем том дерьме, каким была наполнена ее лишенная смысла жизнь. Гарри не понимает ровным счетом ничего. Мысли превращаются в оголенные провода, каждый раз пропитывая все тело вплоть до кончиков пальцев высоким разрядом, словно к груди приложили сразу несколько пар дефибрилляторов, настроенных на максимум. Вот то самое неприятно разъедающее ощущение. Он чувствует себя предателем…

*** Track: Grouplove – Let Me In

Приятное предвкушающее волнение затмевает собой все остальные ощущения, когда Луи стоит у большого окна с красующейся на губах очаровательной полуулыбкой. - Твой выход, Лу, – пианист оборачивается на голос друга, при этом улыбаясь еще шире, отчего в уголках серо-голубых глаз пролегают паутинки солнечных складочек. Он еще раз поправляет рукава своего смокинга, находиться в котором весьма неуютно, но вполне терпимо, после чего позволяет Эштону похлопать себя по плечу. Последний усмехается: - Неисправимый индюк. Луи начинает играть бровями и глухо хихикает с выражения лица парня напротив, который корчит незамысловатые рожицы, показывая язык в притворном презрении. И выпускник Джуллиарда определенно соврет, если скажет, что совсем не скучает по всем этим детским забавам с Эштоном и атмосфере одухотворенности, которой временами так не хватает в его серой жизни последние несколько лет. Манчестер всегда приветлив. Каждый раз он встречает прохладным северным ветром, который не несет в себе ничего кроме порции утренней свежести – здесь нет суеты вечно шумного Нью-Йорка. - Удачи, друг, – крепкие объятия, в которых Луи чувствует себя по-настоящему живым (впервые за долгое время), и, возможно, сейчас он похож на пятилетнего ребенка, но его руки непроизвольно обхватывают талию смеющегося Эштона, а нос сам зарывается куда-то в изгиб его шеи. - Не обслюнявь мне рубашку. Она новая. Композитора будто током пробивает. Он тут же одергивает предплечья, выпрямляется и с возмущенным выражением лица делает пару шагов назад. - Что? Слюнявить? Да я ведь даже... – его щеки неисправимо краснеют, и парень пытается выдавить из себя хоть какую-нибудь колкость, потому что ущемленное самолюбие в смеси с бесстыдно хохочущим другом – это просто удар ниже пояса. - Иди к черту, Митчелл! Обиженно выпаливает, разворачиваясь на пятках. Направляется в сторону выхода на сцену быстрыми шагами, специально размахивая руками неестественно сильно, выдавая свое негодование с потрохами, и сквозь сдавленный смех слышит кинутое напоследок «ой, какие мы злые». Луи обещает себе, что подумает о мести этому говнюку чуть позже, когда руки перестанут трястись в предчувствии чего-то волнительного/страшного/грандиозного. Боязнь публики не отпускает от себя ни на шаг, сказываясь в потливых ладошках и неразборчивых мыслях, которые, кажется, обо всем и ни о чем одновременно. Свет прожекторов приятно слепит глаза. С просторной сцены открывается потрясающий/ужасающий вид на зрительный зал с тысячью незнакомых лиц, обладатели многих из которых то и дело скрещивают пальцы где-то за спиной в ожидании твоего позорного падения лицом в грязь, но сегодняшний вечер не испортят фальшивые улыбки, намертво вшитые в дружелюбные маски профессиональных актеров, затерявшихся между сном и реальностью. Оркестр в несколько десятков скрипачей и тромбонистов покорно ожидает команды дирижера, что радушно улыбается юному пианисту, когда тот занимает свое место за роялем. Луи чувствует, как его пальцы приятно покалывают в предвкушении следующих двух часов игры. После недавнего разговора с Эштоном еще в Нью-Йорке все кажется по-другому. Ноты, парящие в воздухе незримой, но вполне осязаемой пылью, больше не душат своей чрезвычайной напыщенностью; все именно так, как и должно быть. Прежнее волнение сменяется абсолютным умиротворением, каким-то даже немного апатичным и оттягивающим, а руки начинают жить своей жизнью, аккуратно, словно привыкая к инструменту, ложатся на холодеющие под подушечками пальцев клавиши, невесомо пробегая по гладкой поверхности, едва ощутимо перемещаясь с позиции «си-бемоль» к «до-диез». Плавное повышение звука на полутон, сопровождаемое вступительными аккордами оживающего оркестра заставляет сердце Луи пропустить пару жизненно необходимых ударов. Напряженные плечи постепенно расслабляются, и выпускник Джуллиарда на какое-то время полностью выпадает из этой реальности, буквально на пару мгновений прикрывая глаза и позволяя пальцам следовать лишь инстинктам. И юному композитору явно не хватает второго дыхания, когда он с малой октавы делает резкий переход к четвертой, оставаясь при этом довольным освеженным звучанием и непонимающим взглядом дирижера, который изо всех сил пытается подстроиться под новый сценарий. Луи задорно подмигивает ему, улавливая пару сдержанных смешков из зрительного зала. Улыбается. Его взор бредет по силуэтам слушателей, расположившихся в первых рядах, пока не останавливаются изучающе-любопытным взглядом на хрупкой фигуре паренька, по виду которого нельзя дать больше двадцати лет, и в этот момент Томлинсон невольно задумывается над тем, почему Эштон сейчас сидит где-то за сценой, а не здесь. Лицо мальчика напряжено, сосредоточено; Луи обращает внимание на его стеклянные, словно кукольные, глаза, что при тусклом освещении настенных торшеров переливаются неестественно желтоватым оттенком и смотрят куда-то прямо перед собой, будто сквозь эту реальность, полностью отгораживая их обладателя от всего внешнего мира. Пианист перемещает взгляд на женщину рядом с ним, их сплетенные мертвой – до побелевших костяшек – хваткой руки, и только на долю секунды Томлинсону кажется, что этого парня держат здесь насильно, возможно, под предлогом наказания, однако уже в следующее мгновение композитор замечает несмелую, но искреннюю улыбку, выражающую самый настоящий детский восторг, способствующую появлению очаровательно-милых ямочек на бледных щеках – и, черт возьми, Луи ощущает, как во всем его теле наступает резонанс от резкого возрастания амплитуды колебаний дрожащих позвонков; он изо всех сил пытается выдохнуть, когда температура в легких резко повышается c комнатных семидесяти трех до четырехсот пятидесяти одного по Фаренгейту, при котором воспламеняется и горит бумага. Луи спешит отвести испытующий взгляд, вновь концентрируясь на игре, сегодняшнем вечере и этой параллели. Не хватало еще прямо здесь, на сцене, перед сотнями людей потерять сознание от недостаточной оксигенации.

June, 22 2003 Track: Birdy – Not About Angels

Стены больниц слышат больше молитв, чем стены церквей. Маленький Гарри напрочь отказывается идти домой, продолжая игнорировать просьбы родителей хотя бы спуститься в больничный кафетерий и поесть чего-нибудь. Он пропускает уже второй прием психолога, коротая дни напротив дверей в палату мальчика, что до сих пор находится в состоянии летаргического сна⁸. Гарри смыкает пальчики у груди, крепко зажмуривая глаза и тихо нашептывая себе под нос свою неизменную мантру: «милые звездочки, пожалуйста, спасите его». Каждое утро мальчик встречает со слезами на глазах и молитвами своим звездам, когда мама приходит к нему в комнату и тихо напевает «Дерево висельника»⁹, потому что так Гарри на несколько мгновений забывает обо всем остальном. Он часто слышит разговоры родителей, негромким шепотом доносящиеся с первого этажа, повествующие о том, что детям нельзя петь такие песни. Гарри не понимает и половины слов в повторяющихся куплетах, но ему нравится то закрадывающееся куда-то в глубину души ощущение некой одухотворенности и свободы, которое в сопровождении мягкого голоса его мамы вызывает тысячи мурашек по телу. В больницах всегда плохо пахнет. Ядовито-химический запах прожигает в легких дыры, словно высококонцентрированный щелочной раствор. Мертвенно-белые стены и энергосберегающие лампочки. Четвертый день Гарри не пускают в реанимационное отделение и четвертый день он сидит в безжизненном больничном коридоре с самого утра вплоть до окончания часов приема, не желая ничего даже слышать о том, что мальчик, пострадавший в аварии, никем ему не приходится и что он никак не должен находиться здесь сейчас. Стайлс в свои семь лет прекрасно понимает каково это – быть всеми покинутым, брошенным на произвол судьбы, когда от смерти тебя спасает разве что дыхательный аппарат. Гарри знает: в лучшем случае человек по ту сторону дверей очнется сиротой, в худшем – не очнется вообще, и это делает ему так больно под ребрами, где бьется маленькое сердечко, что в полной мере еще не познало душераздирающих страданий, но уже обливается кровью. Каждый день мама привозит его в больницу, оставляет на неудобной кушетке в коридоре напротив реанимационной, а сама идет разговаривать с врачами, которые то и дело бросают на маленького Гарри примирительные взгляды – он чувствует их на своей бледной коже пронизывающими иголочками, как на рождественской елке. Челси с Лиамом приходили один раз во вторник, и тогда мальчик не чувствовал себя так одиноко, как это было сейчас. Подруга рассказала ему про свои успехи в обычной школе, и это казалось чем-то таким невозможным, потому что ходить на занятия, оказывается, очень весело – намного веселее домашнего обучения, а потом они играли в паровозик, что принесла с собой Челси, когда мама предложила им пройти в комнату ожидания и поиграть там. Но Гарри тогда отказался, потому что так он не бы не смог охранять своего мальчика – ведь он ангел, а ангелы должны присматривать за людьми. Через несколько дней дежурный врач сдается и разрешает Гарри лишь пару минут посидеть в палате пострадавшего. Его мама садится чуть поодаль, а маленький Стайлс присаживается на краешек больничной койки – слишком просторной для совсем худенького тельца мальчика. И Гарри морщится, когда дотрагивается до холодных пальчиков, на одном из которых зафиксирован пульсоксиметр¹⁰. Первые две минуты он сидит молча, просто согревая хрупкую ладошку в своих совсем негреющих руках, а потом, улыбаясь, принимается рассказывать о динозаврах, потому что динозавры классные, даже не замечая пролетевших пятнадцати минут. Напоследок Гарри забирает из маминой сумки своего красного Пауэр-Рейнджера, кладя его на подушку рядом с головой мальчика, за которого он продолжает молиться каждую ночь перед сном, оставляя невинный, но заключающий в себе много надежды поцелуй на горячем лбе и шепча тому на ушко такое искреннее «он будет защищать тебя, когда меня не будет рядом, но я по-прежнему остаюсь твоим ангелом; обещаю, я спасу тебя».

Present days Track: Coldplay – Paradise

Уголки губ дергаются в счастливой улыбке, и Гарри даже не замечает, как обратный отсчет близится к нулевой отметке. Незабываемо. Он дотрагивается до своих звездочек, совершенно не обращая внимания на ожоги. Два часа с небольшим пятнадцатиминутным перерывом мальчика не покидало самое прекрасное в мире ощущение – исполнившаяся мечта. Никакого опустошения или горько-сладкого послевкусия – лишь легкий тремор в позвоночнике/руках/ногах, а еще абсолютное отсутствие адекватных мыслей в голове. Дар речи благополучно потерян, и, даже если сейчас вдруг наступит коллапс Солнца/сердца, это не сможет испортить впечатления о сегодняшнем дне; официально: теперь Гарри готов умереть. Холодные пальцы все еще сжимают душистый букет цветов, тогда как ноги мгновенно прирастают к земле, игнорируя посылаемые главным мозговым центром импульсы о том, что нужно идти вперед. Он не может. Ощущает теплую ладонь своей матери, что накрывает его собственную. Не помогает. Десять минут с момента завершения концерта. - Гарольд! – вышеупомянутый давится воздухом, когда его уже заключают в крепкие объятия – так, чтобы без шанса вырваться. Парень непонимающе моргает, сжимая руку женщины рядом с собой еще сильнее, и пытается избавиться от какого-то наваждения: Эштон сейчас должен быть в Хьюстоне, определенно. - Я всюду тебя искал, – заключает больно знакомый голос, высвобождая Гарри из цепкой хватки, позволяя с облегчением выдохнуть. - Эштон?.. – от прозвучавшего имени пальцы, обхватывающие его правую руку, напрягаются. - Ты ведь должен быть в Америке, тогда как..? - Я соврал. Теперь напрягается Гарри. Он силится совладать со своими мыслями, что разбредаются в разные стороны при малейшей попытке привести их в порядок. Вернемся к началу: сейчас парень находится в “Manchester Opera House”, где только что исполнилась его самая заветная мечта, в отцовском костюме и с букетом белоснежных цветов, предназначенных для юного композитора и виновника сегодняшнего концерта; перед ним стоит его «фея-крестная», которая, возможно, связана с какой-нибудь сектой (не будем исключать) и, по идее, должна быть за тысячи миль от Манчестера. Нет, Гарри ничего не понимает. - Соврал?.. – тихо переспрашивает мальчик, чувствуя, как где-то в груди легкие наполняются жидким свинцом. - Зачем? - Чтобы ты пришел, – тут же отвечает Эштон, ни на секунду не задумываясь над поставленным вопросом. - Вы, должно быть, миссис Стайлс. Очень приятно с вами познакомиться, и, не волнуйтесь, я не занимаюсь контрабандой людей. Гарри издает какой-то нервный смешок и начинает ненавидеть эту Вселенную с ее отборным чувством юмора. Почему он не может быть нормальным подростком, мечтающим сбежать из дома/гулять с друзьями/посещать вечеринки/встречаться с девушками? Почему эта чертова музыка так жаждет его смерти? И все эти двадцать секунд, наполненные мертвой тишиной, создают напряжение, от которого воздух в пространстве вокруг искрится, а сам Гарри чувствует себя до предела натянутой струной, готовой оборваться в любой момент. Бомба замедленного действия. - Я тоже рада с тобой познакомиться, Эштон, и… – на этом моменте Гарри вбирает в грудь побольше воздуха. - Я приношу свои извинения: вечер был замечательным, и во всем твоя заслуга. Мне не стоило так отзываться о тебе. Видимо, ты очень хороший молодой человек, поэтому спасибо за чудесно проведенное время и эти билеты… Боже, я не знаю, как тебя благодарить. Размеренный выдох. Парень чувствует, как каждый нейрон в его теле разрывается тысячью фейерверков. Он ощущает себя на вершине мира – свободным, способным дышать без страха задохнуться. Гарри знает, что в этот самый момент его матери приходится делать немыслимые шаги, практически переступать через себя и свои приоритеты; он улыбается, перебирая хрупкие пальцы в своей ладони, и это выражение благодарности. - Не стоит, миссис Стайлс, все в порядке. Мне абсолютно понятно ваше волнение за сына; в этом нет ничего плохого. А насчет билетов можете не беспокоиться: это подарок, и я буду безмерно благодарен, если Гарри сможет хоть когда-нибудь свыкнуться с этой мыслью, – усмехается Эштон, победно глядя на вмиг покрасневшего мальчика и замечая в его пальцах букет цветов. - Я так понимаю, что это для Луи? Гарри не сразу понимает вопроса, когда в голове все вращается по переменным орбитам со скоростью света, не позволяя никаким адекватным мыслям хоть как-то прекратить это бесконечное круговое движение. - Да, точно, я хотел, то есть… – он не заканчивает предложение, предоставляя Эштону самому додумать до логического заключения. - Но, думаю, там и без меня достаточно поклонников, так что я лучше заберу их домой и… - Ничего подобного! – обрывает звонкий голос прямо у уха, заставляя Гарри невольно поморщиться такому резкому ответу (?). - Вы позволите, я украду вашего сына ненадолго? – Эштон обращается к ничего не понимающей женщине, которая лишь сильнее сжимает руку юноши. - Я не думаю, что… Гарри? Парень прекрасно понимает растерянность своей матери, потому что он, в какой-то степени, тоже сейчас пребывает в состоянии, граничащем с трансом и абсолютной прострацией. - Все в порядке, мам, на пару минут..? – в последних словах звучит доля вопроса, на который Эштон тут же уверенно отвечает: - На пару минут. Пальцы разжимаются, и в этом жесте намного больше смысла, чем может показаться на первый взгляд. Гарри неуверенно следует за Эштоном, ощущая легкий укол дискомфорта в позвоночнике, когда его левая рука, свободная от ноши в виде многострадального букета, отчаянно хватается за предплечье парня, потому что последний настаивает на том, что трость не понадобится. - Куда мы идем? – наконец, изрекает Стайлс после трех провальных попыток вытянуть эти слова хотя бы за пределы трахеи. - Сейчас узнаешь, – следует вполне ожидаемый ответ, заключающий в себе толику интриги и загадочную интонацию.

Track: Hurts – Somebody to Die for

А в следующий момент они замедляют шаг, и Гарри слышит, как Эштон дергает за ручку двери, ведущей в неизвестность, и на долю секунды парня хватает паника, когда в голове мелькают мысли о похищении/убийстве/изнасиловании, но все это длится ровно до одного момента: - Хэй, Томлинсон, – как ни в чем не бывало проговаривает Эштон, а Гарри мысленно готов продать свою душу кому угодно, лишь бы все, что сейчас происходит, оказалось простым сном или плодом разыгравшегося воображения – не важно. - Где тебя носило, Эш… – больно знакомый голос обрывается на полуслове, а сердце Гарри вновь пропускает удары один за другим, и в этот раз парню кажется, что оно уже не забьется в прежнем ритме – по крайней мере сегодня. Нет. Всего лишь помутнение рассудка. Ложь. Очередная игра в прятки. Гарри проигрывает. Он задыхается. Резко одергивает руку, готовый сделать пару спасительных шагов обратно к старту. Назад. Он боится дотронуться до своей мечты, потому что каждый раз они рассыпаются пеплом в его обломанных пальцах. Иллюзии. Миражи. Его надежды остаются разбитыми, и их уже не собрать по мелким осколкам. Нет. Достаточно. Откуда Эштон вообще знает Луи? Но все попытки Гарри сбежать от этой реальности вмиг превращаются в серое ничто, когда рука Эштона обхватывает его за плечи, а сам он радостно изрекает: - Знакомься, это Гарри. Черт. - Эм, привет. Я Луи. Мальчик ощущает прикосновение к своей левой ладони и тут же боязливо одергивает запястье. Он все еще пугается каждого незначительного жеста со стороны посторонних людей: все они когда-нибудь сделают больно, и для Гарри, чьи глаза навеки слепы, эти ненавязчивые тактильные взаимодействия кажутся чем-то крайне неприятным/запретным/нарушающим границы и личное пространство. Другое восприятие мира. Обостренные ощущения. - Привет, я Гарри, – он мысленно напоминает себе попросить маму похоронить его дома за плинтусом. - Это тебе. Парень смущенно улыбается, вновь показывая милые ямочки на покрасневших щечках, и дрожащей рукой неуверенно протягивает букет вперед. - О, спасибо, – Луи принимает подарок, кидая вопросительный взгляд в сторону Эштона, что в ответ утвердительно качает головой. - Гарри… – добавляет пианист, ощущая, как новое имя остается горько-сладким привкусом на самом кончике языка. - Да, я… Игра была потрясающей, – все еще немного зажато проговаривает мальчик, думая о том, что, возможно, у Луи нет времени да и никакого желания беседовать сейчас с ним, поэтому он спешит сказать короткое «я просто хотел отдать букет, поэтому сейчас, наверное, пойду», но у музыканта были несколько другие планы по этому поводу. - Нет-нет, Гарри, ты не можешь так быстро уйти. Как насчет кофе? – вежливо интересуется выпускник Джуллиардской школы, внимательно отслеживая каждую эмоцию на лице парня перед собой и все никак не понимая этого пустого взгляда, устремленного куда-то вниз. - Кофе? – непонимающе переспрашивает Гарри, ощущая, как рука Эштона успокаивающе похлопывает его по плечу. - Да, здесь на первом этаже есть кафетерий, и мы могли бы… - Не думаю, что это хорошая идея, – парня вдруг начинает мутить от осознания всей сложившейся ситуации, никак не укладывающейся в его голове. - Моя мама будет волноваться, так что… - Можешь не париться по этому поводу, Гарольд, – небрежно проговаривает Эштон, заставляя слепого мальчика немного расслабиться и улыбнуться своему бессовестно исковерканному имени. - Я передам ей, что ты в хороших руках. На этих словах Митчелл игриво подмигивает закатывающему глаза Луи и выпускает Стайлса из своих объятий. - А вы можете поговорить. Приглушенные шаги, хлопок дверью, и это заставляет Гарри задуматься над их местоположением. - Мне нужно собрать кое-какие вещи, а ты пока можешь присаживаться в кресло и подождать меня, окей? – голос Луи заставляет слепого мальчика чуть вздрогнуть и только потом понять смысл данной фразы. Гарри растерянно моргает, не имея никакого представления о том, где конкретно находится это самое кресло, поэтому он отказывается: - Нет, спасибо, я постою здесь. - Брось, Гарольд, – пианист хихикает. - Проходи, не стесняйся. «Ладно». Тяжелый выдох, неуверенный кивок, поджатые губы и трясущиеся пальцы, которыми Стайлс выуживает свою складную трость из внутреннего кармана отцовского пиджака. С каждым робким движением мальчика глаза Луи расширяется, и все в его голове немедленно встает по местам. И кто же из них слепой? - Черт, – в тишину проговаривает музыкант, на секунду прикрывая глаза и вбирая в грудь побольше воздуха; он в несколько шагов сокращает расстояние между ними, чтобы подхватить Гарри за предплечье и помочь ему добраться до чертового кресла, когда тот уже пытается сделать хоть какой-то шаг в обратном направлении. – Прости, я не думал… Снова. Мальчик снова дергается от такого внезапного вторжения в свое личное пространство, ощущая чужие пальцы, обхватывающие его под локоть. - Все в порядке, – тихо проговаривает парень, все еще привыкая к ненавязчивым прикосновениям и думая, что теперь Луи точно не захочет никуда с ним идти; в этот момент Гарри ненавидит чертово осознание того, что в глазах окружающих он лишь обуза. - Ничего, если ты хочешь, я могу позвонить маме, и она заберет меня… да. Мальчик принимается выуживать телефон из переднего кармана брюк, когда композитор его останавливает: - Нет, Гарри. Если ты думаешь, что я не захочу угостить тебя капучино только лишь из-за твоей слепоты, то выкинь из своей головы все подобные мысли. Луи видит, как парень напротив него слегка хмурится, показывая премилую складочку, чей путь пролегает между бровей к самой переносице, и в целом Гарри сейчас похож на надувшегося ребенка с этим поморщенным носиком. Композитор соединяет все по ниточкам в своих мыслях, отмечая, что, должно быть, мальчику не очень нравится, когда его называют слепым. Он жалостливо смотрит на Стайлса, что уже в следующую секунду вновь приподнимает уголки губ в смущенной улыбке. - Хорошо? – уточняет Луи, дожидаясь утвердительного кивка со стороны Гарри. - Хорошо.

*** Track: Florence and the Machine – Cosmic Love

Терпкий кофейный аромат заполняет собой все пространство вокруг, навевая сладостную дрему и оказывая положительный эффект на сдающие нервы. Гарри греет холодные руки о горячую кружку с имбирным чаем и все еще думает о том, что отдаст Луи, любезно заплатившему за его напиток, деньги чуть позже. - Итак, Гарри, – мальчик слышит, как композитор делает небольшой глоток своего кофе. - Когда ты стал увлекаться музыкой? Вполне ожидаемый вопрос, но парень тщательно формулирует на него ответ в своей голове, мысленно обводя каждую буковку и пробуя лишь на самом конике языка. - Я… не знаю, – Гарри пожимает плечами, чувствуя, как в подушечках его пальцев стремительно проходит реакция теплообмена. - Кажется, это всегда было со мной. Любовь к музыке, – спешит пояснить парень, улавливая непонимающее «м?», сорвавшееся с губ его собеседника. - Наверное, своеобразным «стартовым толчком» послужили мамины колыбельные, а потом все просто так… сложилось, и композиции Бетховена стали единственным, что держит меня в этом мире. Гарри прикусывает язык, прикрывая глаза и мысленно ругая себя за оплошность. Его стены дают трещину. Зачем он сказал это? Мальчик готовится к тому, что сейчас Луи встанет и уйдет, не желая иметь ничего общего с маленьким глупым подростком, но композитор лишь понимающе выдыхает: - Знаешь, у нас с тобой много общего, – проговаривает пианист, делая еще один глоток обжигающего горло напитка. - Я тоже нахожу утешение в музыке, в игре на пианино: так на время кажется, будто ты оторван от всего окружающего, где-то далеко от каждодневных проблем, в своей Вселенной. Гарри улыбается, ощущая, как сердце в груди начинает биться вдвое быстрее. Он кивает, приглушенно вдыхая больше воздуха, чтобы прямо сейчас не умереть от кислородного голодания. - Да, это как «у каждого своя личная кома». - Точно, – усмехается Томлинсон, рассматривая каждую черточку на лице прямо перед собой. - А есть любимые композиторы? - Ну… – Гарри склоняет голову набок, прокашливаясь. - Я уже говорил, что люблю Бетховена, но еще мне нравится Шостакович, – он вспоминает их первый разговор с Эштоном и невольно допускает мысль о том, что они с Луи, возможно, хорошие друзья. Откуда они еще знают другу друга? Черт. Вдох-выдох. - А как насчет современных музыкантов? Есть кумиры? – Луи улыбается своим словам, мысленно приказывая себе остановится и перестать смущать мальчика, который, чтоб его, вновь показывает милые ямочки на щеках; но музыкант решает, что не отстанет от этого паренька, пока не услышит своего имени. Томлинсон улыбается еще шире, представляя, что Эштон бы точно назвал его индюком сейчас, будь он здесь. - Думаю, это очевидно, – Гарри неслышно смеется. - Иначе зачем мне было приходить на сегодняшний концерт. На самом деле, весь плейлист в моем плеере состоит из твоих композиций. Луи, довольный подобным ответом, допивает свой кофе и смотрит на нетронутый имбирный чай Гарри. - Вообще-то, во всем заслуга Эштона, – лицо мальчика вмиг становится серьезным. - Это ведь он отдал мне свои билеты, и… я все еще не понимаю, почему он не в Хьюстоне, потому что он сказал, что… но тогда зачем он соврал? – последние слова Гарри тараторит со скоростью света, понижая громкость своего голоса до едва различимого шепота и невольно хмурясь. - В общем, если бы не он, то меня бы здесь сейчас не было. Луи все это время, что Гарри так по-детски бубнит себе под нос всякую ерунду, пытается побороть неимоверную жалость по отношению к этому слепому мальчику. Тем не менее, вопросы в его голове наконец обретают смысл, получая должные ответы и занимая каждый свое законное место на полочках. Он усмехается: - Да, узнаю Эштона. Вечно строит из себя добродетеля. - Вы… давно знакомы? – спрашивает Гарри, все еще не до конца понимая ситуации. И как вообще так получилось, что сейчас он сидит напротив своего кумира за чашкой имбирного чая? - Да, мы… очень хорошие друзья, – мыслями Луи вдруг овладевают нежелательные воспоминания, и Гарри чувствует это по резко сменившейся интонации, поэтому не давит, однако все еще неудовлетворенный подобным ответом. - Ну а что насчет тебя, Гарри? Расскажи о себе. Ты учишься в университете? - Да, в Манчестерском научно-исследовательском на первом курсе, – мальчик улыбается. - На самом деле я хотел поступить в Линкольн, но… возникли кое-какие проблемы с переездом. - А какая специальность? – интересуется Луи, заставляя себя не расспрашивать мальчика об этих проблемах, замечая, что тот не готов делиться. - Инженер-механик. - Ого, это круто! – искренне подмечает Томлинсон. - Будешь работать в “NASA”¹¹? – он усмехается при виде закатывающего глаза Гарри, с чьих губ срывается язвительное «ага, аж два раза». - А ты бы не хотел связать свою жизнь с музыкой? Лицо парня теряет весь свой здоровый оттенок, приобретая болезненно-бледный. - Конечно, хотел бы, но… с моей игрой о Джуллиарде остается только мечтать. - Джуллиард… – понимающе вторит голос пианиста, чье сердце вновь обливается кровью, когда Гарри незаметно жмурится, видимо, проклиная себя за сказанные слова. - Почему именно Джуллиард? В мире ведь есть очень много хороших учебных заведений, выпускающих прекрасных музыкантов. - Да, но… Я не знаю. Это моя детская мечта, и она действительно очень глупая, просто… - Совсем не глупая, – Луи лжет бессовестным образом. Просто несбыточная. - Хочешь, я могу дать тебе несколько уроков по игре на фортепиано?

Track: Broods – L.A.F.

Музыкант победно ухмыляется, замечая смятение на лице Гарри, который сейчас ведет внутреннюю борьбу и явно проигрывает. - Ох, нет-нет, спасибо. Я не имею права отнимать твое время, так что… - Ничего подобного, Гарольд. Я решил взять небольшой перерыв в своей карьере и вернуться домой, так что мне совсем не сложно потратить несколько часов в день на репетиторство. И, прежде чем ты заговоришь о деньгах, – Луи закатывает глаза. - Это совершенно бесплатно. - Слишком много подарков за этот месяц, – смущенно/восторженно проговаривает Гарри, заламывая холодные пальцы. - Правда, не стоит. - Еще раз, Гарри: мне совсем не сложно. У тебя ведь есть фортепиано или, хотя бы, синтезатор? - Пианино, – отвечает юноша. - Вот и отлично. Я могу приходить несколько раз в неделю и заниматься с тобой, что скажешь? - Это… – Гарри не успевает ответить, как на его плечо ложится чья-то рука и все пространство вокруг заполняет уже знакомый звонкий голос. - Ну, как вы тут? – интересуется Эштон. - Мы с миссис Стайлс как раз вас искали. Мальчик чуть приподнимается в кресле, улыбаясь, когда теплая ладонь матери аккуратно сжимает его пальцы, а сама женщина тихо, почти не слышно произносит «я здесь». - Добрый вечер, – голос Луи пропитан вежливостью; он поднимается со стула, судя по скрежету ножки о кафельный пол, чтобы поздороваться с матерью Гарри. - Луис Томлинсон, очень приятно. - Взаимно, – Эшли пожимает протянутую руку, переводя взгляд со своего сына на композитора. - Чудесное представление. Вы очень талантливы. - Благодарю, – отвечает пианист. - Мы с Гарри как раз обсуждали один момент. Дело в том, что я предложил ему несколько бесплатных уроков по игре на фортепиано, и мне было бы действительно очень приятно провести время с вашим сыном, обучая его. Луи ловит непонимающий взгляд друга. Лицо Эштона вмиг приобретает серьезное выражение. Он хмурится, чуть прикрывая глаза и незаметно качая головой в безмолвном «поговорим потом», а затем слышит восторженный вдох женщины, которая искренне улыбается. - Правда? Ох, это было бы просто замечательно… - Мам, нет. Я не думаю, что отец будет в восторге от всей этой затеи, – встревает Гарольд. - Брось, милый. Я всегда могу с ним поговорить. Было бы глупо отказываться. Гарри ничего не понимает. Только неделю назад его мать говорила ему о доверии к посторонним людям. Только неделю назад она не пускала его на сегодняшнее представление. Что происходит? Зачем Луи вообще возиться с каким-то ребенком, мечтающим о невозможном? Мальчику кажется, что весь мир сейчас вертится без его участия. - Гарри, если ты не хочешь, я не настаиваю. Просто мне действительно интересно узнать тебя поближе, – Луи замечает эти противоречивые эмоции, каждая из которых отражается на задумчивом лице. - Я… не могу подобрать слов благодарности. - Не стоит, – искренне отвечает пианист. - Значит, ты согласен? Вдох-выдох. - Да. Томлинсон видит сколько смысла вложено в это «да» и каких усилий Гарри стоило согласиться. Но Луи абсолютно не понимает того, почему вдруг решил помочь этому мальчику парой уроков. /…Просто жалость к Гарри значительно перевешивает/

*** Track: Connor Youngblood – MONSTERS

- Тебе заняться нечем? – озлобленным голосом интересуется Эштон, глядя на ничего не понимающего друга. - О чем ты? – недоуменно спрашивает юный композитор, когда они покидают здание “Manchester Opera House”. Смеркается. Лучи солнца не греют землю, и прохладный ветер морозит кожу. - На кой черт ты заделался «репетитором»? – Митчелл показывает в воздухе кавычки, не имея ни малейшего понятия о том, что подтолкнуло Луи на этот шаг. Они останавливаются неподалеку от какого-то книжного магазина, и Эштон раздраженно вытягивает руку в попытках поймать, наконец, такси, чтобы больше не торчать на адском холоде. - А что? Тебе можно строить из себя мать Терезу, а мне – нет? – в тон другу спрашивает Луи, явно недовольный сложившимся разговором, когда хочется поскорее доехать до дома и проспать на неделю вперед. - Зачем ты отдал ему свои билеты? Заняться нечем? Непринятый сегодняшним утром аспирин моментально дает о себе знать. Головная боль становится невыносимой. - Я, хотя бы, не бросаюсь с предложениями из ряда «хочешь, я могу научить тебя играть на пианино». - Да в чем разница? – музыкант срывается, закатывая глаза и тяжело выдыхая. - Разница в том, что я не даю пустых обещаний, в отличие от некоторых. Луи сдается. Он пытается совладать с внезапным порывом эмоций, ощущая, как дрожь неприятными вкраплениями врывается в кожу/кровь/кости. А еще он ничего не понимает. Никак не может найти выход из лабиринта своих мыслей, и это оседает противным привкусом на языке, словно холодный кофе без сахара – отдает отвратительной горечью, и в мире не существует никакого более подходящего сравнения, описывающую всю складывающуюся ситуацию. Что вообще происходит? - Я не давал никаких пустых обещаний, – в тишину проговаривает пианист. - Нет, именно это ты и сделал, – тут же отвечает Эштон уже более спокойным голосом. - Скажи честно, друг, ты действительно собираешься научить его до конца? - Черт, Эштон, не делай из меня виноватого. Почему ты не сказал, что он слеп? - Да ты совсем больной? Сам догадаться не мог, Томлинсон, или ты ждал, что я скажу «знакомься, это Гарри, и он нихера не видит"? Так я должен был сказать, да? – Эштон разрывается новой порцией нерезонной истерики, испепеляя парня напротив прожигающим взглядом карих глаз. - Не нужно бросаться из крайности в крайность, ладно? Мог бы хоть намекнуть, – спокойно отвечает Луи, не желая распалять пламя, потому что чем дальше заходит этот разговор, тем сильнее дробит в висках. - А их разве не достаточно было? - Выходит, что не достаточно, раз я додумался угостить его кофе, черт возьми… – музыкант разводит руками. - Я заработался, ты доволен? Прости меня! Луи достает пачку “Marlboro” из внутреннего кармана пиджака и делает первую затяжку расслабляющего никотина. Старые привычки возвращаются, и композитор ничего не может с этим поделать. Особенно сейчас, когда каждая клеточка его тела томится в угнетающем напряжении, требуя разрядки в виде легкого наркотика либо высокого градуса. - Просто ответь: зачем? – все так же раздраженно спрашивает Эштон. - Не знаю, – вторая затяжка. - Мне просто… стало его жаль. Луи в тот же момент жалеет о своем ответе и уже мысленно готовиться к новой порции обвинений. - Жаль? Тебе жаль? Серьезно, Луи? – Митчелл отрывается от своих попыток поймать такси в этом малолюдном районе. - Твоя чертова жалость – это последнее, что нужно Гарри, как ты не понимаешь? - Да что ты так печешься из-за этого мальчишки? Своих проблем не хватает? – пятая затяжка, и сигарета летит в урну неподалеку; на подходе следующая. - Просто мне кажется, что ты, к чертовой матери, сломаешь ему жизнь, Луис. Слова Эштона пропитаны жгучим холодом, проникающим к самым сердечным клапанам. Вторая выкуренная сигарета отправляется к первой, а мысли в голове вновь обретают голоса, бессовестно играя в перекличку на коре ничего не соображающего мозга. - Ты даже представить себе не можешь, какую роль в его жизни играет музыка, – парень вновь вытягивает руку. - Не утрируй, Эш, – Луи отмахивается, запуская свободную руку в волосы; он вдруг вспоминает, что забыл букет подаренных ему цветов в кафетерии, ну и черт с ним. - Он перегорит: поймет, что зря теряет время, и сам откажется. - Ну ты и козел, Томлинсон. У обочины останавливается желтый автомобиль, и Эштон спешит открыть дверь, напоследок бросая: - Решил играть – играй, только не привязывай Гарри к себе: ты и так уже разрушил ему надежды. Нас ломают не разбитые мечты, а те, о которых мы не осмеливаемся мечтать. Просто пока еще не понятно: кто кому сломает жизнь… /// Я отпишусь здесь, потому что количество символов в "Примечаниях", к сожалению, ограничено. Во-первых, да, я немного изменила название работы. Вчера пересмотрела "Реквием по мечте" - именно пересмотрела, потому что на книгу со сплошным текстом, никак не разделенным на диалоги, не хватает терпения. Да, я подумала, что здесь, в общем-то, много схожестей конкретно по сути. Идея именно в том, как сложно порой бывает воплощение мечты в реальность и на какие жертвы приходится идти во имя личной свободы. Надеюсь, никаких претензий по этому поводу не будет, но я всегда готова узнать ваше мнение. Большое спасибо. Во-вторых, да, я знаю, что сюжетная линия искривилась как только можно. Простите. Первые главы, по-моему, всегда даются тяжело, особенно если учесть жуткую нехватку времени. Я не оправдываюсь, нет. И поверьте, я буду только рада хорошей критике. Высказывайте мнение в комментариях - приму любые слова. Благодарности всем тем, кто все еще читает этот бред. И еще один момент: Пожалуйста, улыбайтесь. Со всем этим дерьмом, что творится сейчас в фандоме и в жизнях парней, конечно, тяжело мириться, но я искренне верю, что в один день все наладиться и придет к логическому заключению. Не подвергайте свою веру сомнениям, хорошо? Потому что такую историю любви невозможно придумать. Гарри и Луи - чертовы soulmates, и ничто не может этого изменить. Спасибо тем, кто продолжает верить. Я люблю вас. Спасибо еще раз. По-прежнему безграничный океан любви♥