В тени волка

«Это было. И будет. Тягучий закат, предрассветные росы, как бисер на платье, А меж ними - желанная вечность объятий, Утопившая разум шальная река. Стоны? Крики? Нет, шепота призрачный шелк лег на плечи, согрев угольками признаний. А мозаика слов, сочиненная нами, Рассыпалась дождем - тем, что в полночь ушел...» (с) Вероника Иванова       Шпингалета на высокой скрипучей калитке, на удивление, не оказалось: либо хозяин дома настолько гостеприимен, либо несказанно уверен в своей неприкосновенности и чужой непорочности намерений. Учиху встретила идеально выметенная искусственная каменная дорожка от калитки к крыльцу, козырек над которым облюбовал кудзу. Армейский порядок во дворе дома располагает к тому, чтобы с удовольствием проводить здесь время, например, за чтением интересной книги на угловой лавочке или выкуриванием качественной сигары под меланхолию давящих мыслей. Слева, напротив дома, судя по звукам, внутри малой постройки, расположен курятник, а чуть дальше сарай и, вероятно, баня. С торца под дождем клонятся яблони и ягодные кусты, а непосредственно с крыльца можно увидеть угол небольшого ухоженного огородика.       Какая бы нечисть ни водилась в ведьмином доме, она определенно хозяйственная.       На культурный стук в дверь веранды никто из домочадцев не отозвался, зато случилось нечто такое, что заставило без зазрения совести завалиться в преддверие чужого дома, ибо за плотной деревянной дверью на стук вечернего прихожанина подвывала и гарцевала любимая волчица, которая не так давно бросила своего папочку. А папочка ни с одной другой собакой не перепутает напористый волчий тембр Тао.       - Моя малышка, - Учиху переполнило странное чувство радости и напряжения одновременно. Коробка с зонтом нашла пристанище на первой попавшейся полке веранды. Сам Итачи скидывает капюшон и идет обнять беглянку:       - Негодница. Не представляешь, как я волновался, - руки альфы треплют мордашку животного, прикрывшего от кайфа глаза. Волчица покорно сложила лапки на колени альфы: девочка явно рада видеть своего любимого доктора, ведь тоже по нему неимоверно соскучилась. А еще, Итачи обнаружил пропажу - на Тао отсутствует ошейник с жетоном, где указаны хозяйские инициалы.       Сомнения улетучились, как прах на ветру, обитатель оного дома неоспоримо причастен к недавно произошедшим чудесам с доктором Учихой.       Выпустив из рук мордашку волка, альфа сосредоточенно оглядывает веранду, на которой очутился без особого труда. Здешнее окно большое и угловое, изнутри покрыто деревянной резной решеткой; стены, пол - все застилает полированное дерево. Позади силуэта альфы красуется истуканом допотопный сервант, набитый сухими цветками и душистыми травами. С верхней его полки поглядывают склянки с неопознанными семенами и сушеными ягодными плодами. В углу помещения навалены пустые ящики для рассады, а на боковой стене висят на прибитых крючках повязанные в венички ветки с остатками мелких листьев.       Никакой мистики. Типичная веранда бабушкиного домишки, хотя аура вокруг тяжелая и тягучая, как подстывающая смола, даже такому как Итачи здесь весьма непросто даётся находиться.       Личное местечко волчицы не удручает: широкое мягкое старенькое кресло, на него накинут клетчатый плед, в который животное может закутаться при желании. У подножья кресла, на подставке, имеются миски для еды и воды. Сама зверюга упитанная, как и прежде, если не больше. Голодом не морили и, судя по её настроению, не обижали.       Внезапно Учиха насторожился, принюхался, подобно ищейке, к воздуху окружающего пространства. Здесь есть нечто такое, что не просто резануло по обонянию, а тайком прокралось в темницу к спящему церберу-альфе внутри молодого врача и постучало ключами по клетке, намеренно дразня хищника.       Антрацитовые зрачки напряженно обводят веранду, ноздри чуть раздуваются, Итачи изо всех сил сосредоточился, пытаясь уловить то, что прячется от него теневым отголоском в ауре дома. На мгновение гипнотический запах усилился и снова ускользнул, но слишком поздно - альфа его уже засек, зверя внутри не обмануть. Тихонько выбравшись из клетки своей темницы через тайную дверцу, цербер взял след и намерен охотиться на того, кто вздумал дразнить его.       Хорошие манеры канули в пропасть, Учиха силком тянет за округлую деревянную ручку входной двери из веранды в дом, попадает прямиком в крошечную прихожую, где царил полумрак. К лёгким незамедлительно подкатило жжение, лицо обдало жаром. Альфа раздирает петли пуговиц на горловине плаща, сбрасывает с себя мокрую вещь на пол, под порог вместе с обувью, выныривает из прихожей в большую простецкую комнату, лишенную всяческих дорогих девайсов.       Дыхание учащается. Вслед за ним пустилось вскачь сердцебиение. Итачи вымученно и напряженно оглядывается вокруг, без конца принюхивается, здравый смысл из него садистски потрошит обволакивающий запах-призрак, которым в этой комнате пропитан буквально каждый дюйм. Голова кругом, коварный запах дурманит: яркий, с выраженной, но мягкой мускусной ноткой поверх чуть терпкой розовой сладости и любимой Учихой черной смородины. Сознание мутнеет, аромат налегает лавиной сверху, сводит с ума.       Из-под ног уходит ощущение опоры, реальность вскружило на огненной карусели, глаза бешено распахнулись, стоило приметить на своей груди тонкие, бледные изящные кисти рук, сцепленные в замок. Плечи альфы опоясывает кольцо объятий, по его спине бегут мурашки от приятного ощущения упирающегося в нее тела, а чужой нос настойчиво водит у шеи Учихи, жадно принюхиваясь. Итачи не спешит: он боится пошевелиться, боится любым неосторожным движением рассеять прекрасную иллюзию, в которую занесла его нелегкая, боится обернуться и увидеть пустоту одинокой комнаты вместо того, кто ласково трется щекой о его затылок.       Собственное тело будто заживо плавится в огне, в висках нарастает чудовищная пульсация. Альфу качнуло в сторону, образы в поле зрения предстали размытой палитрой. Осознав, что координация впервые в жизни подводит, Итачи повалился на стену, уткнувшись лбом в собственную руку, а дальше -обеспокоенный голос, словно извне, произносит его имя. Омежьи руки обхватывают туловище альфы, Учиха соображает, что его ведут в сторону кровати, помогают лечь. Дальше как в тягучем бреду: наркотик из насыщенного возбуждающего запаха омеги с лихвой разбавил кровь, бедра альфы седлает худощавый силуэт в белом, динамично освобождает возлежащее на перине тело от жилета, а следом длинные ловкие пальчики перебирают золотистые пуговицы черной рубашки. Смутно понятно, зачем все это, но Учихе нравится. Альфа хочет сказать что-то, но не может, затылок пережимает спазм, а вслед за ним в голову ударила темнота. * * *       Окончательно прийти в себя Учихе помог грохот грома, донесшийся с улицы прямиком в приоткрытое окно. Сквозняк мазнул обнаженную кожу и влажную холодную мембрану на лбу, которую Итачи брезгливо стянул в полукоме, приняв смоченную прохладной водой шелковую ткань за слизкое беспозвоночное.       Сознание вернулось быстро, как и память. Мысли панически заметались, приняв произошедшее доселе за сон, однако подняв тяжелое тело в сидячее положение, альфа спасительно осознал - он таки бессовестно занимает определено чужую постель, да еще и красуясь в одних трусах.       Запястье неприятно щиплет. Как оказалось, неспроста. Осмотрев его ближе к свету, гость чужого дома узрел небольшой синяк от введения инъекционной иглы в вену, что весьма насторожило.       Три красные свечи на столике в виде яблок на позолоченном блюдце озаряют теплым оранжевым светом угол обитания альфы. В комнате свежо, но пахнет уже по-другому. Здесь жгли благовония из полевых трав и ванили. На дворе царят сумерки, и Учиха вдруг подумал о родных, которым вроде как обещал появиться на празднике. Махнул рукой - у него здесь дела поважнее.       Внезапно, обоняние вновь обдает знакомым притягательным запахом, который так и норовит оцарапать чуткого самца внутри Учихи.       - Очнулся, милый мой, - приятный голос воспринимается голосом призрака. Альфа машинально вздрагивает, когда из полумрака комнаты предстаёт перед ним, судя по всему, хозяин дома, как призванный из-под земли дух. Он снисходительно позволяет любопытному самцу разглядеть себя во всей красе, прежде чем опуститься в глубокое бордовое кресло напротив арендованной Учихой постели. Нет, хранитель ведьминого дома - не человек. Воистину живое воплощение порочного божества секса, снизошедшее из потаенного чистилища личных искушений Учихи Итачи, чтобы замучить его и забрать себе его неспокойную душу. И альфа попросту не может перестать плотоядно любоваться на представшее пред ним существо.       Рослый омега демонстрирует притягательный ровный стан через полупрозрачную белую сорочку, из-под которой проглядывают узкие того же цвета шортики, открывающие прекрасный вид на стройные длинные ножки со скудной темной порослью на них. Цвет кожи омеги фактически сливается с цветом белья, на его теле. Копна непослушных иссиня-черных волос длинной почти до плеч рваными прядями обрамляет аккуратный овал лица с впалыми щеками; некоторые прядки спадают тонкими тенями на восхитительные чёрные глаза, все такие же, в пол-лица на фоне прочих, будто искусно выточенных, черт. С виду хрупкое существо настолько красивое, что его облик захватывает дух без возможности опомниться.       В том, что перед лекарем тот самый мальчик, которого он видел последний раз десять лет назад, не было ни малейших сомнений. Несмотря на трансформацию во времени, узнать его несложно. Коварная природа на высший балл отыграла персональное соло. Только пока не ясно, на ком именно - то ли на пригожем скромненьком мальчике, превратив его в воплощение демона секса, то ли на сдержанном бывалом докторе, которому этого демона подсунули.       Сердце заколотилось в бешеном темпе, глядя в бездонные матово-черные глаза прекрасного демона. Перед Учихой пронеслись три года его сладких мучений, которые он, отчаявшись, стал воспринимать как одержимость. Аромат этого омеги не скрыть от него никакими жжеными травами - насыщенный, пьянящий, обволакивающий. Вьет тугой кокон вокруг взволнованного альфы, пробуждает в подсознании природные инстинкты.       Итачи изучил оный шлейф наизусть до последнего компонента по снам, где в образе своего тотемного зверя приходило к нему существо, сидящее нынче напротив. Рядовой самец вряд ли способен разглядеть такую интимную сторону, как тотемная сущность в ментально сильном омеге, как «мальчик из прошлого», но Учихе посчастливилось пополнить собой ряды самцов породистых, оттого его чутье само по себе на порядок выше.       Внутри души сыплют огоньками разноцветные фейерверки под горько-печальную мелодичную оду об истинной паре, которая столько времени тянулась к своему альфе, а глупый врач даже представить не мог, что обрел ее давным-давно и сбился с пути, напрочь игнорируя подброшенные под нос ориентиры. К горлу подкатил неприятный спазм: множество эмоций роятся внутри, устроив самую настоящую моральную войну...       - Объясни, для чего явился сюда, Итачи? – голос омеги насильно вырывает из возникшего ступора, - Неужели я дождался-таки того, что мой принц снизошел до аудиенции со своей нищей парой? Какая честь.       Омежка злостно вытаращился на провинившегося самца, надменно восседая в кресле, закинув ногу на ногу, - Хоть представляешь, каково мне было все это время? Смотреть на тебя издали и знать уже точно и наверняка, что в жизни не бывает красивых сказок, что принцы не женятся на нищих, что ты дал мне те безделушки забавы ради… – в Итачи швыряют плетеный браслет из толстых шелковых нитей с крупной бусиной по центру.       Разглядев изделие внимательнее, альфа узнает в бусине шарик из граната - один из атрибутов обрядового гостинца для омег в весенний праздник.       - Так зачем ты здесь? – не перестает налегать суровый хозяин, - Оправдаться за недоразумение? Посмеяться над глупым и наивным мальчиком-оборвашкой? – длинные пальцы омеги сжались в кулаки, царапая обивку кресла. – Вижу, тебе получше. Прекрасно. А теперь одевайся и уходи откуда пришел, – покинув кресло, молодой обладатель волчьего тотема напоследок, будто намеренно, подразнил альфу притягательным омежьим запахом, здорово бьющим по лекарским мозгам. После демонстративно продефилировал прочь с глаз.       В состоянии затуманенного рассудка Итачи рывком натягивает на себя штаны, прочие элементы одежды подождут. Второпях подрывается за своим расстроенным омегой, через пару секунд очутившись, судя по обстановке, в небольшой кухне.       Обворожительной светлой тенью омега стоял у окна, отрешенно вглядываясь в якобы интересные виды за его пределами. Причитает что-то тихонько и злостно, как старая недовольная бабка. Чуть вздрагивает, ощутив кольцо рук альфы на плечах, и сварливо заёрзал на прикосновение чужих губ к основанию своей шеи. Пряный запах самца острыми иголочками пощекотал обоняние, заставляя молодого ведьмака сетовать на податливую, ведомую инстинктами натуру. Пронзительный шлейф альфы подавлял, выворачивал наизнанку, заставляя нервничать. Омеге от всей души хотелось заехать макушкой головы в нос Учихе, лишь бы тот не смел лезть с объятиями собственника и завлечено вынюхивать волосы и нежную кожу шеи того, кто на него чертовски обижен и даже смотреть не желает. Нечего травить своими бурными феромонами честную подавленную самку.       - Волчонок, я бы ни за что на свете не подумал сделать тебе больно, - шепот альфы мучительно ласкает слух раненого душевно омеги. - Подумай сам, разве мог я тогда распознать в ребенке свою пару? В моих глазах ты был невинным ангелом, а не омегой. Мальчик с тяжелым, грустным взглядом, на чьем лице безумно хотелось увидеть улыбку. Сколько тебе было, семь-восемь?       - Десять, Итачи! Мне было десять, - прыснул недовольный красавчик-омежка. – И хватит клепать мне позывные, у меня имя есть - Саске. И я искренне верил, что ты чувствуешь меня так же, как чувствовал тебя я, не в силах вычеркнуть из детской глупой башки, валяясь на кровати, в коматозе, пришибленный твоей энергетикой, – парень нехотя повернулся лицом к своему обидчику, намеренно подавляя его мощной омежьей аурой. Теперь и он легко может обуздать энергетику любого самца, даже таких породистых кровей, как его Учиха. – Наивный дурак в моем лице ведь вправду поверил, что ты не такой, как другие. И тебе неважно, с чем будет твоя пара: с десятками сундуков приданого или с одной-единственной козой в стойле, – на минуту замолчав, присел на подоконник, таки отпрянув из настырных объятий. – Еще будучи сопляком, я уже гордился тем, что меня, вроде как, заприметили, признали, как пару. А в бешеные течные пятнадцать даже смотреть ни на кого желал, ни то, что подпускать. Свято хранил себя для тебя, для моего, люби-и-мого, - протянул с явным сарказмом.- Ну, а дальше воздушные замки понемногу стали крошиться, затем разваливаться. Каждый пятидесятый раз наблюдения за тобой у меня был последний. И каждый этот раз я люто себя ненавидел, но не мог и трех дней протянуть, не взглянув на твою физиономию, едва ли не рыдая, оттого, как хотелось побыть с тобой рядом!       В грудь Учихи прилетает омежий кулак, прекраснее некуда дав понять - хрупкий он только с виду, но альфа терпит волну обрушенной на него обиды. Он все готов стерпеть, любой ценой готов искупить свою вину. Саске отпрянул, когда Итачи попытался вновь к нему прикоснуться, но – тщетно - тот все равно поймал худые плечи в свои руки и омегу до глубины души пробрал взгляд, коим на него смотрели. Альфа прижался своим лбом к холодному лбу избранника, поглаживая обеими руками его скулы:       - Понимаю. Тебе не сладко пришлось, волчонок, но я ведь тоже не по курортам колесил. Даже не представляешь, что я чувствую сейчас, глядя на тебя - настоящего, желанного, моего… Серьезно, понятия не имею, каким образом ты умеешь моделировать сны, но если это вправду твоих рук дело, сам знаешь - последние три года из головы моей ты не выходишь, - Учиха ласково смотрит в глаза обиженного на него существа, проглатывая безудержное пренебрежение в свой адрес.       Саске иронично усмехнулся, впервые за диалог взглянув в глаза своего самца. Этот напыщенный врач видел результаты потомственных способностей своей пары, а теперь понятия не имеет! Хренов рационалист!       - Ты, правда, хочешь, чтобы я тебя простил? Отлично, тогда договорись с черной птицей судьбы: пусть она подарит тебе крылья в обмен на твою распрекрасную внешность. Будешь летать до моего дома и пугать меня новым обликом. Я посмотрю на твои мучения и, может быть, стану снисходителен. Осилишь?       - Осилил бы и такое, кабы было подвластно моей реальности, - отвечает спокойно Учиха, прислонившись носом к виску Саске.       - В таком случае, вылови себе в реке другую наивную сучку. Надеюсь это подвластно твоей реальности. А теперь уходи. Дверь вон там, - указывает рукой на прихожую, но вместо того, чтобы мирно исполнить указание хозяина, альфа снова ластится к нему. Протиснувшись между коленей омеги, зажимает стройное тело между собой и оконной рамой максимально тесно, не позволяя отпрянуть. Итачи прекрасно чувствует, как внутренне Саске сжался в комочек и закрывается сотнями щитов, из последних сил пытаясь противостоять и гнуть свою инициативу, разве что руками больше не отталкивает и не брыкается, как настырный кот, которого поймали, дабы потискать.       - Не уйду. Можешь облить меня раскаленным железом, наговор на смерть сделать, порчу навести, или что ты там умеешь, но я с места не сдвинусь,- спорит, провокационно глядя в надменное лицо своей обиженной, характерной и чертовски обворожительной самки, которая, судя по всему, вскоре выдохнет безудержный залп драконьего пламени и испепелит назойливого лекаря.       - Какой твердолобый самец, - раздосадовано бросает Саске. - Знаешь, иногда мне кажется, что я ненавижу тебя и этот день.       И альфе становится по-настоящему не по себе от нахлынувших переживаний за душевное состояние своей пары. До боли закусив губу, Итачи панически зажал Саске в объятиях, уткнувшись носом в его плечо, будто вот-вот омега испарится. Впервые в жизни благородный врач почувствовал себя безобразным монстром, которого обличил в истинной сущности обозленный, одновременно опечаленный и очаровательный омега, от вида, аромата которого Учиха забывает как дышать.       Мысли путаются. Сплетенные в морской узел эмоции накинули петлю на шею и тянут со всей силы назад. Сознание норовит разорваться в клочья от боли, чувства вины, от омерзения и брезгливости на голодного жадного самца – раба инстинктов, засевшего внутри. За то, что, как одержимый зомби требует свою сладкую пару на взаиморастерзание, обваливая в грязи похоти то, что идет из души, а не из тела альфа-самца.       Завеса иссиня-черных волос скрывает белоснежное лицо Саске стоит ему склонить голову чуть вниз и машинально упереться лбом в грудь Итачи - в то самое местечко, где красуется рубцом постоперационный шрам былого огнестрела. По коже альфы раздается приятный разряд под волей прохладных ладоней омеги, которые ведут по обнаженной груди, ласково ложатся на плечи, дотягиваются до длинных, собранных в свободный уже растрепавшийся хвост, волос альфы. Медленно гладят их, игриво пропуская пряди между пальцев.       Молодой ведьмак поднимает лицо, завораживающе смотрит своему самцу прямо в глаза. В мимике играет сладкая ухмылка и, оттопырив бледно-розовые губки, Саске безмолвно требует от альфы того, в чем тот отказать ему не в силах.       Впиться долгожданным поцелуем в податливый ротик омеги оказалось невыносимо приятно. Стальной хваткой Учиха обвил талию Саске, тесно прижимая к себе его гибкое стройное тело. Омега не уступает, впивается пальцами в крепкие плечи альфы, обвивает длинными ножками его поясницу, притягивает к себе, охотно отвечая на страстный поцелуй. Итачи целует не спеша, чертовски приятно, то напористо, лаская язык омеги своим, то захватывая его губы своими, провоцирует ведьмака сорваться, и вот уже Саске напористо ведет, стоны и страстные причмокивания заполонили кухню. Машинально вжимая омегу в угол подоконника, Итачи поглаживает пальцами его спину, забравшись рукой под легкую сорочку; в сознании все плывет бурной волной от умопомрачительного запаха своей характерной самки, от ее стонов и вкуса губ. Еще мгновение, и Учиха еле сдерживает себя чтобы не сорваться и не разорвать любимого на части от переизбытка страсти. Внутри все полыхает, Итачи недовольно стонет, стоит Саске прервать их сладкую увертюру, не позволяет омеге отпрянуть от себя, пытаясь вновь вовлечь его в поцелуй, но негодник увернулся, подставив под поцелуй кромку губ.       - Милый, - на выдохе со страстью шепчет Саске, трется упругой щекой о щеку Итачи, обнимая его так, что жар их тел передается друг другу. – Это твой мне чудесный должок, – шепот в самое ухо альфы. - Прости, но я давным-давно тобой переболел, Итачи. В конце концов, невезуха в любви - наше семейное. Так что прощай, не мой добрый доктор.       Замерев, Учиха таки не удосужился выпустить омегу из объятий, сущность альфы напрочь не желала воспринимать услышанное. Зажав в узком пространстве свою пару, Итачи собственнически зарычал уткнувшись в основание шеи Саске, в то самое местечко, где влечет навязчиво его запах, где аппетитно пульсирует запретная омежья жилка.       - Не рычи на меня, самец, - грозно вздыхает омега, отпихнув от себя одурманенного собой же Учиху, ладонью в лицо, как бестолковое животное. – Серьезно, уходи. Не заставляй меня тебя силком прогонять, пожалуйста!       - Не уйду! – уже злостно и напористо продолжает рычать альфа, настырно зажимая омегу в тисках своих рук.       То, что Итачи не в себе даже пробуждает в Саске жалость к нему. Уж кому, как ни омеге, знать о прихотях суровой натуры, ведомой запахами и инстинктами, порой совершенно беспомощной и ничтожной перед своей природой, теряющей рассудок в лапах навязанных ей же желаний. Но, раз не понимает на словах, придется достучаться до его сознания иным методом.       Омега постарался расслабиться, обрамляя ладонями лицо Итачи, поглаживая по щекам, гипнотизируя глаза альфы своими, стараясь все еще держать против него оборону, ни в коем случае не допустить его до себя ментально, не поддаться его энергетике и чарующему пряному запаху. На Учиху внезапно накатила прежняя слабость, та самая, которая подбила ему ноги, когда он с головой окунулся в атмосферу дома, омега ему достался действительно сильный, феноменально умеющий лавировать среди отточенных возможностей своей сущности. Насильно подавляет альфу собой, буквально давит его тяжелым энергетическим прессом, напролом гипнотизирует огромными черными омутами глаз.       В какой-то момент Итачи по-настоящему становится тяжело дышать, в голову будто вдули густой наркотический дым. Врач ясно соображает, что уходить ему не хочется, а ноги сами несут его прочь от Саске. Одевается на голом автоматизме, натягивая жилет, прячет в кармашек простецкий рукодельный браслет с гранатовой бусиной, молча шагает в прихожу.       - Волка можешь забрать. Она твоя, и больше не доставит тебе беспокойств, - бросает омега с просторов кухни, даже не сопровождая своего гостя до двери, оттого вновь напряженно вздрагивает, когда, альфа уже накинув плащ, обнимает его на последок, перед уходом.       - Ты вправду решил для себя, что твоя гордость тебе дороже твоей пары? – тихий голос в который раз ласкает слух Саске.       - Уходи, - ей-богу, вот рычащий омега – самое милое зрелище, которое когда-либо Учиха встречал на своем веку.       Очередь усмешки переходит к альфе, - Ладно, не отвечай ничего, все равно соврешь. Спокойной ночи, - Саске весь показательно скорчился, когда его чмокнули в висок. – Вредина, - напоследок шепчет Итачи и таки покидает обросший красноречивыми легендами дом своей пары.       Волчица в веранде откликается на первый же призыв своего любимого доктора, послушно уткнувшись носом в подол его плаща. Ночь – ее природное время, и она с удовольствием проделает путь до дома, преданно вышагивая подле хозяина. Все волки чертовски преданные, прежде всего кому-то, а не себе самим. На что порой не идут, лишь бы не демонстрировать свою чертову покорную преданность. Слабый полуночный дождь по-прежнему тихонько постукивает по крышам, когда Итачи выходит за ворота обжитого двора в компании своего обрадованного животного, воздух вокруг настолько же свежий, насколько и тяжелый, давит на подпорченные лёгкие.       Улица и дорога утопали в сумерках, но Учиха слишком хорошо знал местные окольные тропки, чтобы умудриться заблудиться, а его животное без всяких ориентиров, на уровне чутья знает – в какую сторону нужно идти. На периферии раздаются восторженные голоса, а через несколько минут в небе засияли сотни жёлтых и алых фонариков желаний. Поднимаются пёстрым заревом в полуночную синеву.       А, все-таки, красивая в здешних краях вальпургиева ночь.       Волчица едва слышно подала голос, глядя на внезапно остановившегося на перепутье с пригорка хозяина. Со стороны полузаброшенной ветхой улочки, ввысь взмыл один-единственный фонарик, круглый, ярко-красного цвета, с блестящей кисточкой у основания.       - Надеюсь, твое желание не связано с тем, чтобы я позабыл к твоему дому дорогу. Иначе ты зря профукал фонарь, волчонок, - милая ухмылка украсила губы альфы, - Идём домой, Тао, - и оба динамично восстановили траекторию своего пути.       Завтра Итачи предстоит непростой денёк. Праздник праздником, а завал работы поутру никто не отменит.