Поиски себя

— Это уже четвёртое убийство на этом складе, — пожилой лейтенант полиции устало потёр глаза покрасневшими от холода пальцами и вздохнул.       Очень свежая зимняя ночь. В свете фар патрульной машины и маленького чёрного седана кружат невесомые, еле различимые снежинки. Они вьются вокруг лысоватого полного мужчины, сжимающего в руках полицейскую фуражку, его молодого блондинистого напарника, склонившегося над телом, и невысокого «ФБР-овца» в женском сером утеплённом пальто. — И это за полгода, — задумчиво протянула девушка, а лейтенант кивнул. — Но ведь до этого здесь тоже происходили убийства. И повреждения на теле были аналогичны этим, — она качнула головой в сторону убитого. — Глубокие порезы на груди, бёдрах… — Да! — резко прервал её мужчина. — Да, были, — уже чуть спокойнее повторил он. — Около пяти лет назад. — Именно. И тогда тоже не был известен убийца, — с лёгким укором произнесла молодая «агент ФБР».       Лейтенант поморщился. — Если угодно, я передам вам все материалы, связанные с тем делом. Можете сами его поискать, — отчеканил он.       Нахмуренные кустистые брови, светящиеся праведным гневом маленькие (особенно, на фоне его круглого от злоупотребления кофе с пончиками лица) глазки, сжатые в тонкую линию бледные губы — всё отражало уязвлённое самолюбие опытного полицейского.       Хотя не зря же он теперь просто патрульный. Не зря у него появился новый напарник, который, хотя ему и не нравился, был вполне способным молодым человеком. К тому же этот юнец проявлял интерес к сей профессии ещё задолго до того, как сам смог надеть офицерскую форму.       Внезапно хлопнула дверь машины, невольно привлекая всеобщее внимание к севшему в неё блондинчику-полицейскому. И, правда, вряд ли сам он ожидал, что его столь пристально начнут рассматривать большие наивные карие глаза одного милого «ФБР-овца».       Молодой. Просто молоденький парень. На вид — вообще мальчишка. Субтильный, хоть и не тщедушный, немного худощавый. Может, именно поэтому и выглядит моложе своих лет? Конечно, спортивный. Конечно, пока ещё подтянутый и не похож на своего напарника, у которого уже за долгие годы службы образовалась «трудовая мозоль». Ну, а что? Работа-то нервная. Возможно, и у мальца не меньше будет, если профессию не решит менять. Может, и проплешина даже такая же появится на темечке, которую очень скоро перестанет скрывать и форменная полицейская фуражка. Но сейчас, в отличие от лейтенанта, парень мог похвастать густой шевелюрой светло-русого, очень светлого (а можно, даже не соврав, сказать, что блондинистого) оттенка. Блондинчик — он и есть блондинчик.       Но тут из салона послышалось шипение и невнятное бормотание рации — девушка отвлеклась. Каким-то чудом ей даже удалось разобрать: труп недавно убиенной молодой особы уже скоро заберут в морг. Судя по всему, «труповозка» сейчас где-то на подъезде к заброшенному городскому складу. — Угодно. Отчего нет? — девушка-«агент» спокойно продолжила начатый разговор, будто ничто (или, вернее, никто) её не отвлекало, а пожилой патрульный не пытался заморозить её своим ледяным тоном и покалечить рубленными фразами. — Я здесь как раз за этим. И да, — она остановила мужчину, почти было севшего в машину к блондину-напарнику, — как вы думаете, почему вновь начались эти убийства спустя почти пять лет?       Пожилой лейтенант полиции смерил её внимательным, пронизывающим взглядом, размышляя, по всей видимости, над тем, стоит ли до неё снизойти. Уплывали секунды, а может, минуты, но юный служитель закона всё терпеливо ждала, что он скажет, да и скажет ли что-нибудь вообще. Заметив в глазах цвета чёрного кофе неподдельный интерес, мужчина, наконец, решил удовлетворить любопытство непозволительно молодого «агента ФБР». В ней наверняка ещё романтика играет! И что с такой взять, в конце концов? — Я последнее время присматривал за этим местом: уж больно много любителей всяческой мистической ерунды сюда лазило. Кое-кто из них потом находился. В виде трупов, — саркастично усмехнулся мужчина. Но почти тут же вернул своему лицу серьёзность. — Все пять лет, за вычетом этих шести месяцев, мне удавалось держать всяких идиотов подальше. Впрочем, всё это вы можете выяснить и без моего участия, — ядовито добавил он, усаживаясь, наконец, на пассажирское сидение и захлопывая за собой дверцу. — Ну да…       Но скрыться с места чужого преступления им удалось не так скоро, как этого бы хотелось пожилому лейтенанту. Патрульная машина вязла и пробуксовывала, зарываясь задом в сырую от талого снега землю аж до самого бампера. Но вот в очередной раз натужно рыкнул мотор — и автомобиль сорвался с места, едва не обдав незадачливую наблюдательницу противной вязкой жижей.       Габаритные огни ещё не успели скрыться из поля её зрения, когда девушка загрузилась в свой небольшой Ford Fairlane 427 и проследовала в сторону шоссе по проторенной колее вслед за блюстителями порядка.       Издалека доносились визгливые сигналы кареты скорой помощи…

***

— Так, ладно. Обычный призрак, ничего страшного. Сейчас откопаю, посолю, сожгу. Делов-то! И вот чего эти маньяки не закапывают свои жертвы на кладбище, как все нормальные люди? Там хоть не так жутко. И ещё компания имеется…       Вот уже около часа девушка вела с собой успокоительную беседу, рыла землю и обливалась потом. Несмотря на более чем прохладную погоду и пронизывающий до костей ветер, пот крупными каплями скатывался по лицу, шее, теряясь где-то в чёрном воротнике её водолазки. Вмиг таяли на разгорячённой коже маленькие снежинки. Пот смешивался с талой водой, и всё норовил попасть в глаза. Оттого периодически ей приходилось прерываться: промокнуть солоноватую смесь рукавом опрометчиво не снятой заранее куртки. Ну, и перевести дух. Да хотя бы размять напряжённые острые плечики! Надолго, однако, останавливаться ей было нельзя, потому что…       Девушку рывком выбросило из недорытой ямы, словно бы её внезапно накрыла ударная волна. Краткий миг полёта, а затем — треск досок, жгучая боль в спине. Затылок встретился с деревянной преградой, а по обонянию ударил резкий запах гнили, к которому примешивался ещё какой-то еле уловимый «аромат». Путались мысли: наверняка лёгкое сотрясение уже давало о себе знать. Но всё же каким-то чудом девушка умудрилась удержаться на ногах, успевших по щиколотку увязнуть в грязи.       Но вовремя очухаться теперь — значит, получить щедрый подарок судьбы, на который не стоит особенно и рассчитывать. Тем более, если имеешь дело с необъяснимым.       Неожиданно перед глазами возникла белая дымка, словно бельмо, внезапно разросшееся и скрывшее окружающий мир. Однако в молочной пелене всё ещё можно было различить окружающее: размытую стезю, кончающуюся под колёсами Ford-ика, круглую пятнистую луну, бликующую в миллионах замысловатых снежинок, и чёрные силуэты домов, жмущихся в страхе друг к другу.       Но вот смутный ночной пейзаж становится лишь печальным фоном бледной «завесы», с каждой долей секунды обретающей более чёткие очертания. Теперь это — не облако белого дыма, а молодая, когда-то красивая девушка. Призрак. И её смерть вряд ли была быстрой и безболезненной.       В синий горошек светлое, лёгкое, невинное платье местами было разорвано, всё грязное, в бурых пятнах. Белые (почти невидные на бестелесной чьей-то жертве) в сеточку чулки зияли огромными дырами, а один спустился до самой щиколотки. Изящные (когда-то наманикюренные и ухоженные) ручки с обломанными на некоторых пальцах ногтями в чём-то, подозрительно напоминающем кровь. Порезы, порезы. На груди, на бёдрах — всё в точности соответствует описанию из легенд. Но взгляд… этот взгляд, пробирающий до мозга костей, похлеще завывающих порывов ледяного ветра, заставляющий шевелиться волосы даже там, где они не растут, — вот, что, пожалуй, хуже всего. Невозможно чёрные зрачки, поглотившие радужку целиком и, кажется, даже самые белки её глаз — и всё им мало! А на самом дне чернильных омутов плещется дикая смесь из чувств и эмоций: негодование, злость, ярость! Ей здесь не место! — Тебе не следовало сюда приходить! — Свистящий рассерженный шёпот, будто очередной порыв, забирается под кожу так, что кровь стынет в жилах. — Любопытство сгубило кошку…       Лёгкие сжимаются, когда жертва призрака чувствует, кажется, ледяное дыхание самой Смерти. И именно сейчас Судьба решает побороться за свою подопечную: одарить крохотным бонусом. В отдалении слышится чуть слышный шорох, и призрак — о, чудо! — отвлекается. Юной полуночнице только это и нужно: быстрым движением она выуживает из-за пояса небольшой складной нож. Рука с железом проходит насквозь — и бестелесной твари будто и не бывало. — Слава Богу! — облегчённо выдыхает охотница.       И вновь спешит к недорытой яме, пока призрак в очередной раз не дал о себе знать.       Но ноги плохо её слушаются: волочатся и зарываются в разбитую, влажную почву на каждом шагу. Сохранению хладнокровия не способствует и отвратное древко лопаты, проскальзывающее в ладонях: потные пальцы никак не желают ухватить его как следует. Но всё же куча липкой грязи росла быстро — яма становилась глубже, а изо рта «копательницы» всё чаще поднимался белый пар.       Когда же, наконец, ей удалось закончить, её дыхание окончательно сбилось, а сердце отбивало в горле непонятный ритм, и всё норовило вырваться на свежий воздух. И вот уже в вязкое, оползающее углубление посыпалась соль, растворяясь в керосине: девушка не скупилась ни на то, ни на другое — оставалось только кинуть спичку, как… — Стой!       Пронзительный вопль всё ближе, но промокший в кармане коробок не сулил ничего хорошего, и влажные спички никак не хотели разгораться. — Не делай этого!       Спокойствие тает, как снег на её пылающем жаром лице. Девушка судорожно шкрябает серной с бертолетовой солью головкой о фосфорный с примесями бок коробки — искра срывается и гаснет. — Остановись!       Но этот крик, равно как и несколько предыдущих, растворяется в ночном воздухе, лишь в очередной раз раздаётся соленой выстрел. Призрак вновь исчезает на короткое время. — Глупая девчонка!       И впрямь, глупая: спички не горят, а зажигалки так и нет у горе-натуралиста. Почти безнадёжно. — Зря! Зря! Зря!       Наконец, спичечная головка занимается, и спичка улетает в разрытую яму, унося с собой крошечный огонёк. Щедро залитая керосином земля, хоть и сырая, но быстро разгорается. И не только она. Вместе с ней огню поддаётся и ещё кое-что. А вернее, кое-кто. Кое-кто, измученный ранами, в грязном светлом платье и драных чулках на полуразложившихся ногах. — Очень зря-а-а-а-а-а-а-а!!!       Пронизывающий душу отчаянный вопль недолго нарушает безмолвие ночи Сочельника: лишь пока горит пламя, пока тлеют останки несчастной, пока полыхает влажная почва, оползающая под ногами девушки… А потом всё резко стихает. Два отсвета исчезают, оставляя после себя отвратительный чуть сладковатый запах подгнившего пережаренного мяса, назойливо забирающегося прямо в нос и оседающего тошнотворным вкусом на корне языка.       Лишь дым поднимается над «могилой» бывшего призрака.       Прихватив лопату, канистру и ружьё, девушка оставляет дымящуюся яму, намереваясь в скором времени опять загрузиться в свой маленький чёрный автомобиль и уехать подальше из этого неприятного и недружелюбного места. От усталости ноги уже подкашиваются, все мышцы ноют под тяжестью нехитрого скарба, а веки упорно желают сомкнуться, чтобы передать управление утомлённым сознанием в умелые и заботливые руки Морфея.       Под ногами ещё хлюпает противная жижа — земля, размокшая от свежевыпавшего снега. В ней вязнут высокие шнурованные сапоги, следы от которых быстро затягиваются обратно. Руки в укороченных мотоциклетных перчатках слабеют. Слух разбирает последнее отчётливое «квок!» от упавшей неподалёку лопаты, когда на задворки сознания приходит неуместное сообщение от обонятельных рецепторов: «Чувствую запах горького миндаля».