Ты всё равно, будешь моей...

Я говорил тебе, что хочу большего, чем просто секс. Я хочу быть с тобой. Я хочу быть твоим возлюбленным. Я выругался, запуская свои руки в волосы. Я влюбляюсь в тебя, Хлои... Я хочу быть единственным мужчиной, который трахает тебя у окна, и первым человеком, которого ты видишь по утрам, лежа на моей украденной подушке. Я также хотел бы быть тем, кто принесет тебе лаймовое фруктовое мороженое после того, как ты съешь несвежие суши. Кристина Лорен. "Прекрасный подонок."

***

Полоска алого неба тянулась по крышам зданий тонкой нитью отблеска солнца, скрывшегося за горизонтом считанными минутами ранее. Время подходило к одиннадцати вечера; к Токио сползала прохладная августовская ночь. В коридоре 9 этажа уборщица забыла закрыть окно: ветер выносил из помещения тяжелый запах крови. В западном 102 кабинете погас свет. Тяжелые шаги исчезли вместе с лужей убиенного нутра. Женское тело вынесли с "чёрного" выхода... Сигаретный дым растекался по полу кабинета серыми клубами, неспешно вытекающими в щель полуоткрытого пластикового окна. На всю работал кондиционер. Город стучал в стекло шумливыми звуками и отблеском зданий. Итачи неспешно докурил вторую сигарету. Табак оставил во рту горькое послевкусие и жжёную вязкость на языке. Телефон изредка давал о себе знать: Учихе кто-то звонил, но тот не хотел реагировать. Пятница. Вечер. Пролитая полчаса назад кровь оказалась на совести брюнета. - Докатились... - констатировал он, туша окурок об неиспользованную ранее пепельницу. На столе аккуратной стопкой лежала папка с личным делом. Сенджу Мито глядела на окаменелое лицо парня смиренно, холодно. Как смотрела всегда, до сего часа. От оледенелого трупа осталась лишь официальная фотография женщины, без пули во лбу, без безобразных сгусток крови на моложавом лице, без боли, которую испытала она в момент смерти. Итачи надеялся, что она не смотрит на него сейчас с того света, проклиная и без того кающеюся душу гневным и властным взглядом. Да, убийство не смыть молитвами... Но всё же. Мито-сан была королевой, а за тенью его величества скрыт весь чинный двор. И без тени сомнения брюнет осознавал, понимая это с точностью до одного - за неё отомстят. И король узнает об этом, только солнце озарит порог его дома... Полчаса назад он слышал её крики, слёзы, содранные вопли рыданий... Но не её. Другой, замешанной в грязной игре, ещё одной королевы - очередной пешки его самозванца-короля. Итачи слышал, как кричала, побелев от страха, его златовласая любовь. Вздрогнул, когда задела она носком туфли ручку двери, отбиваясь от своего спасшего губителя, несущего её на последний этаж. Слышал, любил... Но не мог сделать больше ничего. Ему оставалось только ждать.

***

На последнем этаже здания как всегда было тихо. Ночные сумерки пробивались в стеклянную панель окна главного кабинета, смотрящую на самый зенит умирающего заката. Торопливый солнечный зайчик скользнул по лаковому покрытию кофейного паркета, оставив за собой вялую слепоту зарождающегося в небесах мрака. Небо алело; оставляло на себе рубцовый шрам солнечной крови, впитывало весь жар сгоревшего дня. Кабинет главного Учихи ещё освещался его светом. Замшевые узоры струились по кремовой стене. У противоположной на искоси стороне, придвинутые к стене? покоились расставленные в ряд диваны для приёма. Шпоновый стол, придвинутый с креслом к панели прозрачной стены приобрёл при вечернем освещении тёмно-коричневый цвет. Пара недописанных бумаг, примятая хозяином стопкой пустых папок слегка колыхалась концами от лёгкого потока ветра, созданного кондиционером. У смежной стены, во главе с крупной кокосовой пальмой, томились на полках чахнущие фиалки и гиацинты. Их цветы уже давно не дарили бумажному воздуху живой аромат... В тишине просторного кабинета раздался щелчок дверной щеколды. Он занёс её внутрь, быстрым шагом торопливо донеся и уложив на отдельный диван, к мягкой своре подушек, дабы умерить чрезвычайное буйство своей испуганной "королевы". Диванный комплект разъехался по разные стороны, со скрипом царапая паркет ножками, под силой извивающегося девичьего тела: её царапаньем, отталкиванием и вертлявостью, совершающегося в аффектном припадке. Он попытался утихомирить её: зажимал ладонью рот, приминал всем телом к матрацу, но получил лишь неожиданный удар коленом в грудь. Нервы сдали, и Мадара нещадно ударил Цукури по лицу, сдавив запястья в мертвой хватке своих рук. Она выдохнула захваченный перед этим воздух, замолчав в слёзном всхлипе, исчезнувшим в упавших на губах прядях растрепавшихся волос. Разыскав в столе шприц и ампулу с успокоительным, Учиха небрежно распаковал иглу, всасывая через неё мутный медицинский раствор. Мебель скрипнула, и не отвлекаясь от работы, брюнет властно приказал блондинке лежать и не двигаться, краем глаза заметив, как она нерасторопно переворачивается на живот. Выбив из пластмассовой коробочки пузырьки воздуха, мужчина присел рядом с ней, содрав с дрожащей руки хлопчатую ткань рукава. Уверенная хватка уняла судорог: Мадара неспешно ввёл в крупную синеватую вену лекарство. Из небольшой ранки мелким бисером просочилась кровь: Каннария боязливо подмяла ноющую руку под себя... Они остались в тишине. Он, - сидя на краю разъехавшегося по разным сторонам дивана, поглаживая её вздрагивающую спину, и она, - плачущая от боли и страха, немо закусившая губу. Пульс степенно затихал, приходя в ровное биение колющего сердца. Потянутые мышцы шеи тянули, ныл лоб, болели ноги. Что-то оборвалось внутри: будто кольнуло ледяной иглой в затылок, парализовав тело и затуманив разум, смешав все мысли чувства, бушующие в девичьем теле. Её морозило, бросало в жар. Кожа покрывалась коркой мурашек. В пыльной своре подушек было тяжело дышать. Его ладонь замерла у изгиба лопаток. Страшно, больно и стыдно... Цукури содрано взвыла. В темноте сумерек, сквозь вселенную отчаяния, рыданий и горя, он прижал её к себе. Нежно, чувственно, едва касаясь дрожащих и оледенелых плеч, теша их пальцами, жалея, её, и обо всём совершенном с ней. - Прости. Скупо, кратко и холодно. Он не сказал бы иначе. Мадара не был сентиментален, и она понимала это. Понимала, что не исправить, не вернуть и не переписать всё то, что уже свершилось. Боль стачивала душу, слёзы гвоздями царапали глаза, дыхание травило лёгкие... Но он был рядом с ней. Рядом, и этого было достаточно, чтобы унять в душе скорбь. Брякнула застёжка кожаного пояса: Учиха стянул его медленно, как опоясывает змея тело, сбросив атрибут женского платья на остывший от прохлады пол. Уветливые поцелуи окропили шею, его дыхание обласкало грудь. Прикосновения дарили Рай, и он не принимал отказа... Теплота накрыла тело целиком. Волны скорби сменились штилем сладкого покоя: она окунулась в этот океан в сумбурном порыве забвения. Спиной к нему, не видя всё такую же безразличную маску его лица, Каннария осторожно привстала, стараясь не напрягать ноющую от растяжения руку, аккуратно отталкиваясь о его колено, и сладостно вздыхая, когда холод бережных пальцев остудил больное место. Узкая перина дивана теснила, сковывала движения, но они продолжали. Золотая дорожка молнии на платье разошлась с кратким треском металлических звеньев. Недержаная ничем ткань стянулась от рук Мадары к худому стану, оголив бледную кожу декольте. С щелчком застежки спала и тесьма тряпичного бюстгальтера... Лоб покрылся испариной: у неё поднялась температура. Возбуждение промчалось сквозь череду органов, всосалось в кровь, слило двух в единый поцелуй. Учиха целовал нежно, сладко, покусывая нижнюю губу, лаская языком рот. Забависто сжимая её грудь, врываясь лицом в медовые волосы. Язык прочерчивал слюной узоры по девичьим плечам, шее, острым ключицах. Пальцы одергивали соски. Горячее дыхание обжигало, расслабляя напряженные мышцы, успокаивая нервы. Спиной к нему, но совсем близко, и душой, и телом, Каннария впервые ощутила с ним тепло нежности, пусть даже и не любви. Стоны орошали засохшие посевы забытых чувств. Ей стало по-настоящему хорошо... Мужчина мягко уложил её на живот, прогибая полуукрытую платьем спину, поглаживая округленные бёдра, медленно стащив тонкую обтяжку бежевых колготок и нижнего белья. В пороке не было стыда, только наслаждение... Он вошёл в неё, плавно, осторожно. Поглаживая рукой напряженный живот, целуя плечо. Цукури вздрогнула, ощущая, как набирается внутри оплот блаженства, замирающий подобно искре спичечного чирка в кромешной тьме. Толкнувшись, Мадара не смог больше остановиться... Сумасшедшее напряжение, дарующее удовольствие, наркоманский кайф, адреналин, извращение, требующее ещё и ещё... Толчки перешли в рывки, спокойный темп в безумную скорость. Теснота, что сжимала его внутри, даря неописуемую усладу, содрогалась с каждым чувственным проникновением в глубину себя. Он упивался, смакуя всё что было в ней: её лоно, тело, духовное нутро и чувства, которые она ощущала в данный момент. Его лицо было совсем рядом: её возбуждающие стоны рассыпались у него на щеке, находя тонкие губы и целуя их, в первый за долгое время добровольный раз, происшедший между ними. Бёдра качались в такт движениям, боль покидала тело краткими шажками... Это продолжалось недолго, "по-семейному" нудно и однообразно, но искренне нежно и любовно, как было для неё лишь с мужем, а для него - совершенно никогда. Он замер, падая вместе с ней в грехаподобные трясины оргазма, охватившие тела пьянеющими судорогами. Она ощущала, как растекается в ней его семя, расслабляя пульсацию мышц и создавая блаженство, несравнимое с болью и ужасом увиденного полу часом ранее. Сладкий спазм в минуте забывчивости, нежный шепот и тепло объятий его рук... Позже она будет жалеть об этом. Позже, но не сейчас.

***

Итачи молча вышел из офиса, смиренными шагами направляясь к выходу, не заперев дверь. На рабочем столе в полузакрытой папке остался только один помятый документ...

Приказ о возвращении работника Акасуны Сасори подтверждён. Учиха Мадара.