Ты всё равно, будешь моей...

Только когда пароход начал гудеть на прощание, когда убрали мостки, когда пароход начали отталкивать от пирса, чтобы он ушёл в плавание, она заплакала. Её слёз никто не видел. Ни мама, ни младший брат. Она не показала, что ей грустно, не выдала своих чувств, как было заведено в их семье. Он приехал проститься. Это был он - едва видимый силуэт в глубине машины, неподвижный, раздавленный... Она стояла, оперевшись о поручень, как в самый первый раз, на пароме. Она знала, что он смотрит на неё, она тоже смотрела на него. Вот он уже исчез из виду, но она продолжала смотреть в направлении, где стояла его чёрная машина. Потом, из виду исчезло всё; растаяла бухта, а потом, и сама земля. Однажды вечером, когда они плыли через Индийский океан, в салоне на главной палубе вдруг кто-то заиграл вальс Шопена. Стоял полный штиль, и музыка охватила всё судно целиком. Это было словно предписание с небес, по какому-то непонятному поводу, подобно приказу Бога, чьи пути непостижимы. Она плакала, потому что ей вспомнился этот человек из Чулона, её любовник. И вдруг, у неё появилось сомнение: А что, если она всё-таки любила? Может, она просто не видела этой любви, которая растворилась в их романе, как песок растворяется в воде... Именно сейчас, когда яростно зазвучала музыка, море, она поняла. Это была любовь. "Любовник". Фильм, 1992 год.

***

Кухонное окно выходило ставнями на восток, впуская в комнату ещё нежаркие солнечные лучи, стелющиеся по полу сплошным светлым ковром, играющим так же на стенах хорошо устроенного вдали города дома. Салатовые оттенки смешивались с белыми шторами, мебелью. Атмосфера тепла и спокойствия редко навещала жильцов своей теплотой, но такие дни всё же иногда случались. Каннария легонько погладила торчащий под халатом живот, отпивая из кружки уже остывшее молоко, беззаботно смотря на нежный рассвет. Царил месяц май, и срок родов подходил к своему концу. Сделав последний глоток, девушка собралась подняться и дойти до раковины, но придержав её за спину, усаживая обратно, проходящий мимо Итачи спокойно сделал всё сам, попутно завязывая под воротником официальный галстук. Зашипел чайник, и сварив себе кофе, Учиха сел напротив, опустошённо разглядывая будущую мать грустным взглядом. Цукури вяла на глазах, и ребёнок внутри отчетливо чувствовал это, при каждом удобном случае ударяя пяткой или сдавливая ножками лёгкие. И сейчас, обеспокоенно водя пальцами по выпуклому месту, девушка тяжело дышала, нервно стуча под столом ногой. Брюнет опустил голову, понимая, в какой сейчас она ситуации. Отцовский инстинкт брал своё, и Итачи всячески пытался помочь, хоть и не понимал, как правильнее. Но что-то с силой било в голову, что нельзя. Мадара задумал очень нехороший план... - Значит, уже завтра? - Завтра. - голос прозвучал обреченно, и беременная бессмысленно опустила взгляд, обводя узорчатую ткань скатерти глазами. Воля Мадары была непоколебима, и поэтому деваться как ему, так и ей, было абсолютно некуда. Самолёт назначили на семь утра, а значит, последний день в Японии, в Токио, начал свой отсчёт. Решение рожать за границей, точно так же, как и остаться там навсегда, было не лучшей идеей, но дела главного Учихи набирали обороты, и находящаяся на сносях уже не могла держаться дальше. Итачи дёрнулся, когда Цукури медленно привстала, убирая чёлку ободком. Солнце практически встало, и грустная улыбка мелькнула на бледных губах. Манящие запахи цветущей сакуры плутали по дому, пели птицы... - Ч-что ты сказала?.. - брюнет встал, решительно пытаясь усадить девушку обратно. - Я не пущу тебя одну, да ещё и к Конан, в Токио! Не в таком положении! - Я тебе что, курица на золотых яйцах?! Блондинка развернулась, резко касаясь ладонью руки Учихи. Мелкая дрожь ударила в кисть, и Итачи умолк, сочувственно глядя в излюбленные голубые очи. Растерянно, она приблизилась, лёгким шагом поддаваясь вперёд, впервые за долгие годы обнимая его, пусть и с характерными физическими проблемами. Почувствовав её дыхание, всю тяжесть, что она носит под сердцем, брюнет молча прижал к себе в ответ, вкушая далёкий аромат светлых волос. Цукури была близко, и это единение помогло успокоиться. - Суйгецу довезёт меня. Ты должен понять, я должна с ней проститься. Лёгкий бриз окатил комнату, и опешив, от того что кивнул, сам не понимая зачем, отпустил, застыв посреди кухни как статуя или эскиз на шедевральной картине на выставке, Итачи глухо шепнул её имя, так и не услышав ответ. Каннария на всех парах спешила к лестнице, на выход...

***

Бессонный город мелькал перед глазами, и я всё сильнее ощущала ту горечь, скопившуюся на душе со временем, проведённым здесь. Парки, дома, улицы... Всё было знакомым с детства, уютным и тёплым, ярким и прекрасным ночью. Токио оживал после ночной жизни: сонные люди плелись по тротуарам, ехали на автомобилях, скрываясь в бесконечную дорожную даль. Здания сомкнулись в узкие переулки. Я попросила водителя ехать медленно, ибо спешить потом уже будет невозможно... Ну, вот пожалуй и всё. Вот и вся старая жизнь, мелькающая в окне машины в чреде дорог, дворов, чужих, но как будто знакомых лиц. Я, беременная от нелюбимого и обреченная на такое существование в какие-то восемнадцать лет... Усмехаюсь, ощущая, как шевелится внутри моё маленькое чадо. Да, малыш. Увы это так... Я надеюсь, что когда-нибудь ты поймёшь свою дуру-маму. А пока, я прошу тебя, ещё немного, просто потерпи. Фасады здания слились в кремовой кутерьме, и я постепенно начала узнавать в них свой любимый район. Тот самый, где жила и любила, до прихода этого монстра... И да, пожалуй, осталась бы навсегда, если бы оставалась верна одному единственному. - Пожалуйста, останови здесь. Удивленная рожица Суйгецу повернулась ко мне, слегка убирая с педали газа ногу. - Эм... Нам как бы ещё километра три переть до Хаюми. - Отпущу пораньше, а за молчание дам Карин отпуск за мой счёт. - Уже паркуюсь, мисс! С довольной улыбкой я облокотилась о мягкое сидение, хватая кофту и накидывая её на оголенные от безрукавного платья плечи, с остановкой машины осторожно, не без помощи блондина ступая на твёрдую поверхность асфальта, вблизи автобусной остановки. Проводив машину взглядом до ближайшего поворота, я вдохнула прохладу воздуха полной грудью, оглядывая родимые места, чтобы запомнить их надолго. Межпоссадочные деревья роняли ещё желтоватые от скудных морозов зимы листья, волоча их по сухой дороге вдаль, где начинался район, через который можно было доехать к Конан. Закутываясь в шарф, я без труда нашла себе свободное место на обширной лавочной остановке, где ожидающие автобуса люди встретили меня удивленными лицами. Стоящий рядом дед покладисто поклонился, и я, не привыкнув к такой искренности, уныло выдала что-то подобное в ответ, наблюдая, как плывёт в дымке молочного неба солнечный диск. Вот, последние пять минут... Я оглядываюсь, выискивая среди высоток зданий то единственное, на котором выбелен и отмечен краской широкий балкон. Нахожу, и сжимаюсь внутри от боли, в понимании того, что более уже не увижу, и не смогу здесь быть, даже если сильно захочу. Впервые за долгие полгода я погибаю от невероятной ненависти и разочарования в себе, в своём нутре и никчёмном будущем. Уже ничего не вернуть и не сделать так, чтобы стало хоть как-то, как прежде. Транспорт подъезжает к бордюру, и все поднимаются, следуя к нему, оставляя меня, старающеюся сжать в глазах бесполезные слёзы, глупо смотреть в стекло соседних вышек, где устроились мелкие магазины. - Каннария?.. Слышу, и затихаю, проглатывая застрявший в горле ком из всей скорби и печали. Его голос слышится поблизости, оставляя на душе рвущийся осадок, сохраняющий последние черты собранности. Глаза мечутся и наконец находят... Сасори стоит в паре шагов от меня, в тёплом пальто, шарфе, смотря на меня с откровением удивленно, растерянно... Я понимаю, что если он сейчас уйдёт, я просто не смогу жить дальше, не выдержу. Он нужен мне, нужен... Необходим, как воздух. - Здравствуй. - шепчет, почти смыкая при этом от солнца свои чудные серые глаза. - Здравствуй... - говорю в ответ и пододвигаюсь, сама не зная зачем, ведь везде пусто, это был последний рейс. Он подходит и садится рядом, опуская тонкую кожаную папку на колени, опираясь о неё скрещенными в замок руками. Я выдыхаю, надолго задержав дыхание, притупив в лёгких воздух. Не смотря на то, что нам не о чем разговаривать, он остаётся здесь же, так же, как и я, молча проламывая эту стену непонимания, наблюдая за тем, как начинается в порывах ветра лёгкий листопад. - Твой попечитель либо скряга, либо идиот, раз отпускает в таком положении одну, да ещё и на отшиб. - Наверное, он сделал так, потому что это последний день, когда я вижу Токио. - меня передёргивает, но следующие слова сыпятся с губ сами по себе. - Я хотела, чтобы тебе об этом сказала Конан, но раз уж так получилась, то... Прости, что испортила тебе жизнь, Сасори. Обещаю, что не появлюсь в ней более никогда. Мне очень стыдно, за то что я сделала... Изломленный лист упал прямо к моим ногам, налипнув на сапог как жвачка, от которой нет проку. Воробьи прыгали с ветки на ветку, будоража каждую, иногда выскакивая на дорожку в поисках крошек, хотя бы хлеба. Ветер умчал пыль, и солнце вышло из пушистых пуховиков, залив улицу светом. - Зачем ты ушла тогда? - голос мятный, почти сахарный, и от него хочется удавиться от стыда в себе. Зачем... Ушла? Ты смешно шутишь, Сасори. Очень, но юмор твой сейчас ни к чему. - Потому что... - хриплю, ощущая на веках спазм от нарастающих слёз. - Ведь ты... Не любил меня... Смешок ударил по ушам, и я несмело повернула к нему голову, получая в ответ объятия, от которых душе стало легче. Он, сжимая, крепко держал за плечи, удерживая, и не давая выронить и слова. - Любил, и продолжаю. Искал, каждый чёртов день проводя в догадках, где ты и с кем! Хватит делать себе будущее, которое ты ненавидишь, Каннария. Хватит... Сердце билось в груди как бешеное, а уши заложило холодной бурей ветра, от которой меня защищал он. Глаза замылились от рыданий, и казалось, что всё происходящее нереально. Пекло внутри горело, плавилось, точно как и боль, схватившая за виски и низ живота... - Но я же видела, как ты вёл себя после приезда! Ты ненавидел меня! - Я не знал правды. Ощущение замкнутости рушилось, вместе с капающими на его пальто моими слезами. Увядающие кроны колыхал напористый северный ветер, издавая злосчастный и упрямый свист. Я вздрогнула, переосмысливая его слова. Так ты знаешь... И даже до этого, ты всё равно меня любил?.. Хватаюсь за него, сбито дыша и рыдая, от счастья и смутной паники, от начавшегося... - Сасори... - Послушай, всё исчезнет, и этот ублюдок получит по заслугам, обещаю, я обещаю тебе. Мы воспитаем нашего ребёнка и никуда не уедем. Всё будет хорошо, милая, слышишь?.. - Воды... - Что? - У меня отошли воды!.. Всё смешалось в одно, и я уже не различала, какие чувства окатывают в момент закрутившейся суматохи, пойманного на дороге такси, помощи идущих в школу подростков и врачей ближайшей больницы, по случайности, именно той, где лежала и Конан. Но в этой панической чреде, под шум рвущейся вперёд машины и поддержки любимого, мне было не страшно. Потому что мой кошмар закончился. И теперь, будет всё иначе...

***

Адская боль, страх и тяжесть отступили к утру следующего дня. Он появился на свет в семь сорок пять, крохотный, розовый, чужой, и одновременно мой ребёнок. Мой первый сын... Поверь, я никогда не забуду тот день, когда впервые взяла тебя, после всех понесённых мучений, уложила к себе на грудь, обнимая и рыдая, заверяя, всем прогнившем сердцем, что никогда не брошу и не отпущу, тебя, мою малютку, мою последнюю память о случившемся, о твоём отце, Мадаре, Дейдара. Я назвала тебя так, в надежде на то, что ты проживёшь свою долгую и светлую жизнь, не повторив судьбу моего брата, твоего покойного дяди. Даже, если узнав про мою жизнь с самого начала, ты возненавидишь меня, я не посмею обижаться, каясь за то, что свершилось со мной и этим мужчиной, всегда помня, сколько людей пострадало именно по этой причине. Мадара... Уже тогда он был ходячим трупом. Пока зрело моё чрево, пока на свет ещё не появился ты, его судьба уже вела к неминуемой гибели, к его смерти. Убитая женщина, на месте которой должна была быть я, сыграла в его жизни роковую роль. Она, Узумаки Мито, жена оного лютого врага, Хаширамы Сенджу, чья месть свершилась в тот самый час, когда было намечено наше, нет... Его спасение. Он умер, в твой день рождения... Но как бы то не было, я хочу сказать, что Мадара, я не держу на тебя зла. Ты подарил мне ребёнка, и не взирая на избиения, насилие, заботился обо мне, и любя, пусть и не душу, а нахальную, никчёмную внешность, научил меня многому в жизни, и я посвящу ответную к тебе любовь нашему ребёнку, которому достались от тебя дьявольские глаза и со временем укрепившаяся мужская внешность. И пока дует за окном напоминающий обо всём весенний ветер, я буду помнить, лелея в себе память о тебе, мой ненавистный и любимый мужчина, мой любовник, Учиха Мадара.

***

Imagine Dragons – All Eyes

Ну вот и окончена на этом долгая история ветреной Каннарии, засевшей мне в голову ещё с того "детского" для меня 2011, когда всё и началось. Знаете, прошло уже три года, а мне всё ещё кажется, что только вчера я села за ноутбук и начала писать сей бред, с кучей ошибок в одном слове и совершено без знаков пунктуации, расстраиваясь из-за того, как холодно отзывались о моём "творении" критики и даже обыкновенные читатели. Но сейчас, я даже благодарна им, потому что не было бы без них тех сдвигов, что случаются иногда в моей писанине. С этим фанфиком пережито многое: первая неразделенная любовь, первое падение в учёбе, первое расставание и предательство, которое я навряд ли прощу или позабуду. Я буду с радостью вспоминать старый добрый BeOn, моих читателей, критиков и, разумеется, Катю и Аню, которые капали мне на мозг в ожидании "проды" год или даже два. Для меня - люди, ставшие родными. Если читаете это, то знайте, Вы много значите для меня, ребят ;) Не буду сентиментальной и скажу, что как бы не закончилась эта последняя часть, пусть для каждого она будет другой. Я всё-таки обещаю Вам, что напишу пару тройку спец-выпусков, один из которых раскроет будущее этой истории, которое будет всё же несладкой. А теперь, разрешите отклониться... С уважением ко всем Вам, дорогие читатели. ///Kozett///

15:52 23.07.2014