Единство противоположностей. Зарисовки

продолжение предыдущей зарисовки Юра Если я начинаю выходить из себя – пиздец всем. Секретарше за то, что приготовила невкусный кофе, хотя делала его как обычно, а продавцу в магазине, что она «медленная нерасторопная корова». Это у меня от мамы, за что я себя и ненавижу. Понимать понимаю, что они все совершенно ни в чем не виноваты, а остановиться уже не могу. Еще хреновее, когда не понимаю, почему зверею. А я зверею, медленно и верно. И ладно было б полнолуние или очередной приступ бессонницы, так нет же. Сплю я отлично, а луна убывающая. Я ж не девочка, у меня нет ПМС... То есть нет, все не так. Я понимаю, почему настроение катится в говно уже не первый день, но я не улавливаю... четко. Дело в Тимуре. Дело в его отличнейшем последнее время настроении. А чует моя ж... интуиция, что все там не так-то просто. Не так легко, как кажется. Вот вроде бы, какого хрена париться? Ну хорошее настроение, и что? Убить его за это? Нет, конечно. А вот причину этой эйфории я б узнал. Постукиваю пальцами по рулю, делаю радио тише. Думать мешает. Было бы прекрасно, узнай я, когда это началось. Подъемы раньше обычного, улыбка эта невесомая, взгляд... Взгляд, сука, это самое страшное. Потому что не такой, как обычно. Иногда кажется – он вообще сквозь меня смотрит. И, я уверен, дело не в том отпуске, из которого месяц назад вернулись. Тут глубже. Блядь. Глубже... Глубже было бы очень даже неплохо. О-о-очень... Так, Киреев, не заводись. Глубже ты сделаешь через пару часов, когда домой приедешь. Сейчас мозги включить надо. Не понимаю. А я тревожусь, когда чего-то не понимаю. Еще хуже, когда я всеми мышцами своей охуительной задницы чувствую пиздец. А это случается редко. Так. Та-ак... Сделаем крюк до дома, прокатимся заодно и подумаем, г-н Киреев. Поду-умаем. Кажется, Киреев, случилось то, чего ты боялся, когда он с татуировкой от тебя бегал. Так улыбаться, глядя в телефон, станут не каждому. И подхватываться с утра пораньше, чтобы ответить, тоже. Таки навыки пристального наблюдения выработались отлично. Стоит сказать спасибо своей паранойе. Когда вечно что-то кажется, но чаще все же не оправдывается. А сейчас... А вот сейчас мы и проверим... Блядь. Блядь, ну нихуя себе, телефон у нас запаролен! Почему я свой-то не ставлю на пароль? Потому что, пра-а-авильно, я нихуя не скрываю! Нездоровая какая-то хрень, ЮрСаныч, хочу я вам сказать. Кладу телефон туда, откуда взял, прислушиваюсь к шуму в ванной. Бля-ядь. А ведь ответил и поскакал... Сука! Достается, конечно, несчастной вазе, привезенной откуда-то издалека, впрочем, хуй с ней. И с ним. Пусть на работу пешочком чешет, мне прокатиться надо. Дверью, впрочем, не хлопаю. Плебей, что ли? А изысканную вазу расхуярить – это аристокра-а-атское, да, Киреев? На работу я, конечно, прихожу злее, чем обычно, и пиздюлей начинаю раздавать с порога. С-с-с-сука. Ненавижу, когда так, за спиной. Приди и скажи! Хотя тогда б он уже не ушел, потому что ноги я б ему переломал. Хотя почему бы и нет?! Полежал бы, мозги бы в адекватное состояние привел. А то, блядь, телефоны экраном вниз переворачивать он мастер, а признаться в интрижке, так слабо! А интересно, сколько это уже длится? А сколько может еще длиться? А если б я не начал подозревать хуйню? Черт пойми этих азиатских мальчиков! Вот что не хватало? Секс? Отношения? Или я не утонченная натура? Или что? А почему, собственно, я с утра съебался? Почему к стенке не прижал? Потому что убить побоялся, ага. Успокоиться хотел. Успокоился? НИХУЯ! Нихуя... Пока я тут сижу, сопли на кулак наматываю, он сообщения кому-то строчит. И хер его знает, что там за сообщения... А поехали-ка пораньше домой, г-н Киреев. А устроим-ка мы романтический, мать его, ужин с допросом с пристрастием. С очень пристрастием. С очень-очень пристрастием. – Я уехал, – бросаю на ходу секретарше и слышу облегченный выдох. Что ж... Ладно, – думаю, садясь в машину, – в крайнем случае, у меня есть папа, а у папы телефон тех, кто мастерски умеет прятать трупы... Тимур Жадно затягиваюсь и прячусь за дымовой завесой, пытаясь сбежать от самого себя. Которая это сигарета? Провожу пальцами по экрану и еще раз разглядываю фотографию. Лаконичность снимка красноречива и прямолинейна. Когда в нашу переписку стали вплетаться эти новые тонкие нити? Почему мы оба не остановились, когда рисунок отношений стал приобретать скрытый подтекст? Мнимая безопасность? Ложная уверенность в том, что каждый из нас не пойдет чуть дальше? Тонкая завуалированная чувственность, почти неосязаемая, поэтому допустимая? Верчу телефон, наблюдая, как постепенно гаснет экран, затемняя спрятанный в картинке вопрос. – Куришь? – голос Киреева врезается в спину, заставляет вздрогнуть и выронить телефон. – Воркуешь? – голос падает, наполняется сипом бешенства. – Какого хера ты вытворяешь? – пальцы больно врезаются в плечо, выворачивая меня из кресла. Юра встряхивает меня, и я задыхаюсь дымом, не успев выдохнуть. Взгляд тяжелый, темный, линия рта сжата до белой каймы. – Что тебе не хватает? Смотрю в глаза, не в силах ответить. Как же тебе рассказать? Дело не в дефиците. Дело не в любви. Отталкиваю его от себя и кружу вокруг в поисках точных слов. Мне даже оправдаться не в чем, настолько тонко и неуловимо то, что закрутилось вокруг. – Что ты молчишь? – Киреев взрывается, не выдержав давления, сгустившегося в этой комнате. – Что ты, сука, молчишь?! Его горячее бешенство отшвыривает меня к стене и прижимает, искажая губы линией отчаяния. Ладонь резко обжигает щеку, заставляя разорвать зрительный контакт. Закрываю глаза в попытке не отзеркалить его злость. Выдыхаю. Медленно выдыхаю. Сколько же во мне этого чертового воздуха? – Почему? – тихо, почти беспомощно. – Он меня волнует, – на этот вопрос у меня есть ответ. Пожалуй, это единственный ответ, который у меня есть. – Волнует… понимаешь? Юрий Александрович медленно отпускает и отступает. – Кто он? Юра Ну охуеть теперь! Малыш, ты меня волнуешь, ёпт! Сссука. Еле удерживаюсь от еще одного удара и отступаю. – Кто он? Тимур молчит. Молчит и смотрит, смотрит, весь подобрался, но даже толком не сопротивляется. Ну что? Что ты молчишь? Я что, знаю зазнобу твою?! С работы? Из знакомых? Или... Или... бля-ядь. И я понимаю, что знаю, знаю, кто эта зараза, и меня пробивает на истерический смех. Да ладно? Серьезно, что ли? Серьезно?! И вот он тебя взволновал? Даже теперь? Или именно теперь? Блядь же! Вот блядь! И как он умудрился? Каким таким гипнозом владеет? Почему сейчас? Сколько времени прошло! И все это время ты думал о нем? Думал? И рядом со мной, когда я... когда мы... Во время... Ни один из вопросов так и остается не озвученным, потому что я просто не могу выдавить из себя ни слова. Вот тварь же. Расстояние обостряет чувства, ну-ну. А переписка делает их свобо-о-однее! Сука! Кулак врезается в стену аккурат рядом с плечом Тимура. – Ну и что? – выдыхаю наконец. – Что мне прикажешь делать с этим волнением? – глажу саднящие костяшки и тянусь за сигаретами. Ну давай, моя большая казахская любовь, скажи, что делать будем. Позовем третьим? А что, валяйте, я посмотрю. Или выписать тебе командировочку, м? Или сбацаем совместный фотосет? Для колориту и ошейник нацеплю. Затягиваюсь и, медленно выдохнув, протягиваю сигарету Тимуру. Вот, я даже расщедрился на трубку мира. Но это не значит, что потом ты останешься жив. Переписчик, чтоб тебя. Роман в письмах. Ебать, дожил, Киреев. – Ты придумал больше, чем есть, – качает головой Тимур. – Может быть, и я придумал больше, чем есть. Пароль 1407. 1407?! Вскидываю удивленный взгляд. 1407? Серьезно? День моего рождения? Мне хочется поднять его телефон только ради того, чтобы убедиться, что пароль именно такой. Но хочу ли я знать, что там? Хочу ли? Нет. На самом деле – нет. Не хочу. У каждого из нас есть секреты. Есть недосказанности. Пусть остаются там, где им место. Черт с ней, с перепиской. У него же пароль – день моего рождения. Подхожу ближе, осторожно касаюсь его плеча. Дергается, неуловимо, но чувствуется. Напугал я его, напугал. Медленно веду ладонью к шее, глажу щеку. Горит еще после моего удара. Прости. Прости. Но ты же знаешь, почему... Знаешь. Я не могу отпустить тебя. Не могу отдать тебя. Не могу думать, что ты думаешь о ком-то... Но я могу бороться с ними. Могу и буду. Прости, что это так отражается на тебе. Касаюсь горящей щеки губами. Ты явно выглядишь сейчас глупо, Киреев. Очень глупо. Но невозможно... Осторожно обнимаю. Мой. Что бы ни было – мой. *** Сидеть в студии и дальше нет никакого смысла. Ответа не будет. Перегнул?.. Может быть. Не стоило, наверное. Но фотка была так хороша, так вписывалась, так просилась... Глупость. Кто-то должен был остановиться. Да к черту же все! «Удалить историю сообщений?» Да, нет... Да... Нет... Да?.. Вздрогнуть от вибрации, испугаться и выдохнуть с облегчением и разочарованием одновременно. – Ты домой вообще собираешься? – Я уже, закрываю все. – Наконец-то! Жду. «Удалить историю сообщений?» Да?.. Нет...