Единство противоположностей. Зарисовки

Юра Первое, что я вижу, переступив порог приемной, это охренительный букет роз. Темно-бордовых, бархатных, изящно перетянутых золотой лентой. Так и хочется их потрогать, провести пальцами, а потом легко коснуться шипов... Выступившая на кончиках пальцев кровь будет аккурат под цвет лепестков, я уверен. Все, как я люблю, как мне нравится… и как я просил не делать. – Анюта, а что это за чудеснейшие цветы? – спрашиваю вкрадчиво, зная ответ. – Юрий Александрович, а это... вам, – тихо отвечает секретарь, и я вздыхаю. – Анечка, солнышко, я вас умоляю, никому не рассказывайте! И уберите их. Хотя кому я говорю «не рассказывать»? Наверняка уже вся бухгалтерия в курсе. И слух точно поползет дальше... – Жалко же... – Тогда оставьте себе. Я прохожу в кабинет, выцепляя из букета записку. «Удачного дня». Лаконично и просто. У-у-у, блядь! Точно такой же букет буквально два дня назад я подбрасывал соседям этажом выше. Это я удачно домой пришел раньше Тима, а там оно... букет, ёпт. И ведь угадал, поганец, какие мне нравятся! Точным движением запускаю записку в урну. И угораздило же… Заключая тот контракт две недели назад, я никак не мог подумать, что все закончится именно так. Вывернется совершенно нелепым образом. Я же не давал ни малейшего намека! Ну как не давал... Ну да, для пользы дела чуть-чуть флиртанул. Но это ничего не значит! Я не думал, что он так все воспримет. Олег Евгеньевич, блядь. Воплощение силы, строгости и, как ни удивительно, изящества. Такого настоящего мужского изящества. Упертый. Упертый и уверенный, что своего добьется. Что я, не знаю, как это происходит? Сначала такие знаки внимания, потом шаг вперед и встреча. Я знаю, что он думает. Что я в любом случае с ним встречусь: то ли ради того, чего он хочет, то ли ради того, чтобы лично попросить отвязаться от меня. А если соглашусь на встречу, он обязательно вывернет, как ему надо... А мне оно не упиралось же совсем! Ну... то есть мне приятно, что на меня запал такой крутой мужик, но оно мне не надо. У меня под боком такое счастье, что как только до него доползет слух о моем ухажере, к тому времени обросший красочными подробностями, мало мне не покажется. Вот он же слова не скажет, но будет молча что-то там себе думать и мелко пакостить в отместку. Наверное. Ненавижу выпутываться из таких ситуаций! Пялюсь в окно, пытаясь просчитать наиболее безболезненный вариант развития событий. – Я смотрю, ты по-прежнему популярен, – этот тихий, с улыбкой, голос я узнаю с первых звуков. – Отец, – оборачиваюсь. – Я же просил позвонить! – Я большой мальчик, могу сам добраться, куда нужно. Мне хочется, как маленькому, рвануть к нему и обнять. Но я же солидный теперь начальник, взрослый сын, я могу сдержаться. Наверное. Пожимая его руку, улыбаюсь, глядя в глаза. Мы не виделись с моего отъезда. Все собирались, и никак. И тут ему выпадает какой-то контракт, и он приезжает. Я чертовски рад его видеть. И я просто хочу... Я не успеваю додумать, как он притягивает к себе. – Не откажи старику в слабости. Он ерошит мне волосы, обнимая, и это именно то, чего мне хочется. – Старику! Ты еще в самом расцвете сил! – Льстишь, подхалим. – Да никогда! – Ну так рассказывай, цветочки от твоего? Он отпускает меня, садится в кресло, а я заказываю секретарю кофе и пирожных. Сладкоежки мы оба, и крайне редко в слабостях себе отказываем. – А с чего ты взял, что это вообще мне? – возмущаюсь я натурально. – Юра, этой девочке, что у тебя в приемной, такие цветы не подарят. Он улыбается, но я вижу, что волнуется. – Ну хорошо, – сдаюсь, – это мне, но не от моего, а... – Поклонник? – Да так, не совсем. Давай лучше о тебе! Ты к нам надолго? Папа всегда меня отлично понимал и смену темы принимает тут же. Я не хочу о поклонниках. Я хочу о нем, хочу слушать и смотреть на него. Если он, оправдываясь возрастом, может признаться, то я – нет, а я скучал. Я смотрю на него, на его жесты, на взгляды. Мы похожи. Мы очень похожи, и в свои пятьдесят шесть я буду выглядеть именно так. Пожалуй, дел сегодня будет крайне мало. Но знаю, что он приехал не только за тем, чтобы «подготовить почву», посмотреть меня, мою работу и город. Он приехал, чтобы увидеть того, ради кого я смог все бросить. Я Тима предупреждал, конечно, но понять, как он относится к знакомству, так и не смог. Мне хочется их познакомить, мне хочется, чтобы они поладили. Конечно, ради смотрин я сначала выбрал нейтральную территорию, заказал столик в хорошем ресторане, примерно накидал темы разговоров, но Тим сказал: «Нет!» Значит, будем креативить. Провожая отца до машины, договариваюсь о времени встречи, уточняю его планы на достопримечательности, прощаюсь. И спустя секунду получаю смс: «Ты не сказал, понравились ли тебе цветы». Твою мать! Ну за что ты мне сейчас, поклонник, чтоб тебе спалось «сладко»! Тим Осень закрадывается за ворот куртки нудным дождем, заставляет ежиться. Ветер обдувает открытую поясницу, тонко намекает на сопли, в лучшем случае. Мысленно проклинаю себя и желание выебнуться. Надо было одеваться теплее: сползающие с задницы джинсы и короткая куртка явно не по погоде. Перехватываю удобнее пакеты и медленно соображаю, что проще: попытаться натыкать на домофоне номер квартиры или исхитриться, выкрутиться и достать ключи. Но, хвала небесам, дверь открывается, и я благодарно улыбаюсь, плотно притиснув пакетами к двери внезапного самаритянина. На секунду застываю, вглядываясь в лицо. Где я его уже видел? – Отдал бы печень в обмен на хороший кусок мяса, – внезапно признается он, покосившись в глубины пакетов. – Печень лучше тушить в сливках, – улыбаюсь в ответ и таки протискиваюсь мимо. Сказать, что у меня приступ острой паники, это не сказать ничего. Мне хочется свалить в бескрайность степных просторов и потеряться там ровно до того момента, пока Киреев number one не покинет наши скромные пампасы. Но дезертирства мне не простят, поэтому я, тяжело вздохнув, начинаю готовиться к событию, которое, как я думал раньше, никогда не должно было случиться в моей жизни. Знакомство с папенькой. Врубаю музыку на всю громкость. Достаю кусок телятины, на которую позарился самаритянин, пустивший меня в подъезд, и, зверски истыкав ее ножом, шпигую овощами, чесноком и специями. Тщательно упаковываю следы преступления в фольгу, запихиваю все в духовку. Плотоядно кошусь на анчоусы. А ну выходите по одному! Я увековечу вашу жизнь в Цезаре! Пафосно перекинув полотенце через плечо в подражании римскому сенатору, начинаю готовить соус. Выплясывая и подпевая Декстеру Холланду, рву листья салата, кидаю их в чашку с соусом и отправляю в холодильник до лучших времен. Теперь сама квартира. Расправляю красноречиво смятую утром постель, подбираю рубашку Киреева, которую таки пришлось менять. Убираю раскиданные по всей квартиры фенечки и браслеты, попутно нацепив несколько на запястья. Окидываю взором мнимый порядок и решаю, что это вполне прокатит за внеплановую уборку, а значит, в следующий раз очередь Киреева. Аромат мяса манит к плите. Раскрываю фольгу и едва удерживаюсь, чтобы не отхватить тут же кусок. «Give it to me baby, uh huh, uh huh Give it to me baby, uh huh, uh huh» – клянчит у меня Холланд, видимо, тоже впечатленный ароматом. «For you, no way, for you, no way So if you don't rate, just overcompensate At least you know you can always go on Ricki Lake» – отказываю я оголодавшему вокалисту, отбивая ритм по стойке, и ору вместе с ним во все горло. Декстер неожиданно затыкается. – Привет, – машет мне пультом Киреев. – Пляшешь? – Верни мне музыку! – угрожаю я ему ложкой, которой собирался перемешивать салат. – Познакомься, Тим, это мой отец. Еле сдерживаюсь, чтобы не нырнуть под барную стойку, забаррикадироваться там и стойко держать оборону. Оборачиваюсь и смотрю на самаритянина, с которым разминулся у двери в подъезд. Самаритянин, застряв в дверях, ржет, и явно надо мной. Блин! Юра Я недоуменно смотрю на них обоих и тихо охреневаю. Давно не видел отца, так искренне смеющегося. – Я чего-то не знаю? Он хлопает меня по плечу, показывая, что все в порядке. Подходит к Тимуру, протягивает ему руку. – Александр Георгиевич. И очень надеюсь узнать рецепт печени в сливках. Что? Рецепт? Когда они успели обсудить гастрономические пристрастия? Я вижу, что Тимур совершенно обескуражен, и ему явно хочется спрятаться. Успел же где-то начудить! – Мы обязательно все тебе расскажем, – улыбается папа, – как только я перестану захлебываться слюной от этого умопомрачительного запаха! Запах на самом деле потрясающий. Моя восточная любовь приготовила что-то такое, от чего язык проглотить можно. Я его знаю, Тим умеет творить такие вещи, после которых хочется тщательно его благодарить, по нескольку раз за ночь. Я улыбаюсь, глядя на них. Кажется, начало положено, и весьма неплохое. – Я сейчас вернусь. Иду в комнату скинуть пиджак, перевести дух и дать им возможность присмотреться друг к другу без лишних глаз. Я знаю отца, ему достаточно будет этих нескольких минут, чтобы составить первое впечатление и, я надеюсь, одобрить мой окончательный и бесповоротный выбор. Настроение ползет к высшей положительной отметке после суетливого, скомканного и практически бестолкового дня, разбавленного вдобавок короткой, но неприятной для меня перепиской. Вздыхаю. Отшивать прямо лучше, конечно, лично. Но я банально боюсь встречаться с моим неожиданным воздыхателем. Он настойчив и осторожен. Мне нравится, что у него хороший вкус, иначе он не запал бы на меня, но мне не нравится, что это именно я. Я уже весь изнамекался, что занят, очень прочно занят, но этих намеков будто не понимают. Или не хотят понимать. Что ж, как решить этот вопрос, я подумаю завтра. Прямо с утра. Возвращаюсь на кухню, закатывая рукава рубашки. – Вижу, вы по мне соскучились! Коротко целую Тима в макушку, успокаивая, и помогаю с сервировкой стола. – Так рассказывайте, когда вы успели обсудить печень? Я знаю, отец любит такие спокойные кухонные вечера, с мясом, вином и бесконечными разговорами. Я помню, как часто мы с ним практически прятались от мамы, заперевшись на кухне. Чем старше я становился, тем дольше были эти посиделки. Иногда мы просиживали так до утра. Мы могли даже не разговаривать, могли заниматься каждый своим делом, но кухня была нашим оплотом спокойствия. И даже когда я бурно протестовал в переходном возрасте против всего подряд, то все равно сидел на кухне. То переписываясь с кем-то, то пытаясь учиться, то куря в форточку. Отец был рядом. Я видел, как выматывается он на работе, как достают его вечные претензии и скандалы мамы, но хоть час-два, но он сидел со мной. И даже когда я объявил о своей ориентации, больше желая насолить всем, чем действительно признаваясь, он не сделал ничего из того, что я предполагал. Не орал, не бил, не выгонял из дома. Он сломал всю мою линию. Он улыбнулся. Я кричал, что я гей, что гребаный пидорас и прочие неприятные вещи. Он просто тихо ответил, что в первую очередь я его сын, а остальное – детали. Мать психовала, кричала и сокрушалась, да. А он... Я тогда не представлял, насколько он меня понимает. Хотя ни разу мы тему моей личной жизни не обсуждали. Но в какой-то момент я пообещал себе, что обязательно познакомлю его с тем, с кем захочу остаться очень надолго. Для отца подобное знакомство второе. И если в первом случае он просил меня быть осторожнее и не слишком обольщаться, то сейчас я вижу, что Тим ему нравится. Он ему улыбается, расспрашивает и улавливает наши с Тимом переглядки. Я же, не стесняясь, касаюсь Тимура, бездумно, привычно поглаживаю его коленку и иногда, после очередной отцовской истории, утыкаюсь лбом в плечо, хохоча. На этой кухне нет напряжения, и меня окончательно отпускает. Звонок мобильного застает врасплох, а высветившееся на нем имя вводит в ступор. Я не хочу отвечать, но... надо. Он же может звонить и по работе. Хотя какая работа через два часа после конца рабочего дня? – Не ответишь? – кивает Тим на телефон. Я бросаю короткий взгляд на отца, он кивает, и я выхожу с телефоном из кухни. Отвечая «Да?», понимаю, что вечер перестал быть томным. Но Олег действительно говорит о работе, о некоторой смене планов, о том, что завтра пришлет своего менеджера. Ну конечно! Как же не проконтролировать исполнение обязательств. Я на все киваю, поддакиваю, желая вернуться в нашу крепость-кухню. И, готовый попрощаться, понимаю, что рано расслабился. – И, Юра... Вот оно! Блядь! Ссссука! «Юра». Тихо и твердо, легкий переход с «вы» на «ты», будто бы незаметный. Хуй там! – Да, Олег Евгеньевич? – Приятного вечера. Вот падла увиливающая. Вроде бы нихера не делает, но делает этим ой как много! – И вам, – нейтральнее некуда. Вот сука! Сука же! Вдарил бы по его ухмыляющейся – а я уверен, что он ухмыляется – морде. Медленно выдыхаю, встряхиваю руками. Выдержка, Киреев! Выдержка! И собираюсь вернуться за стол, но меня останавливает звонок, теперь уже в дверь. Бля-я-я... Неужели опять цветы? На пороге действительно курьер. Без цветов, но с коробкой. А в коробке... Та-да-ам! Пирожные! Сука! Тварь! Он что, бабу окучивает? Цветочки, конфеты, что дальше? Золотое колье? Брильянт на палец? Сука! Сукасукасука! Мне хочется впечатать эти пирожные в ту самую ухмыляющуюся морду. Еще раз выдыхаю, вытаскиваю записку из-под ленты. «Сладких снов». Вот пидорас! Надо использовать ситуацию в свою пользу! – А у меня есть сладкое! – оповещаю наше маленькое собрание, ставя коробку на стол. Пирожные явно не из ближайшего супермаркета. На заказ. Ай молодца, ухажер! Папа бросает на меня короткий вопросительно-недовольный взгляд, я же заученно улыбаюсь, пряча записку в карман. Телефон снова вибрирует, но смс-кой. Кладу его на подоконник. Я знаю, что там, и потом ее удалю. Вызвав папе такси, мы прощаемся. Он обнимает Тимура и бросает мне: – Сын, проводи меня до машины. Будет разбор полетов, стопудово. Потому что обращение «сын» редкое, для исключительных случаев. Мы спускаемся, отец молча протягивает мне сигарету, мы закуриваем, и, сделав первую затяжку, он тихо произносит: – Юра. И все. Я все понимаю. Он недоволен, беспокоится и ждет от меня объяснений. А мне сказать-то нечего! – Пирожные от него. Киваю, нервно затягиваясь. Но он даже не спрашивал, он все понимает. – Я не знаю, как его отшить. – Поговори с ним. Если он адекватный, то ваши отношения на бизнес не повлияют. Я же говорил, он понимает. Я не знаю, что может последовать за моим резким отказом, а не тем увиливанием, которым я занимаюсь. – Да, завтра же займусь. – Юра, это не та проблема, о которой стоит сильно переживать. Переживать нужно о том, кто остался там, – он кивает наверх, и я смотрю в окна нашей квартиры. – Он хороший мальчик. Фыркаю. Знал бы папа этого хорошего мальчика! Этот мальчик виртуозно умеет играть на нервах. – Вы друг другу подходите. И он явно нервничает. Еще бы! Я бы тоже нервничал, если бы папа моего парня попросил проводить. Понятное дело, о ком будет разговор. – Все, иди. Я завтра позвоню. Отец садится в такси, а я поднимаюсь к «хорошему мальчику». Тим Сгребаю посуду со стола и загружаю посудомойку, нервяк отпустил, и поэтому я отчаянно хочу спать. Старший Киреев мне понравился. Я, конечно, немного в шоке от того, что он принимает все, как есть. Не терпит, демонстративно страдая от «неправильности сына». Не пытается изгнать дьявола в моем лице, а именно принимает. Все-таки ЮрСаныч счастливчик. Кстати, чего этот счастливчик весь вечер дергается и подпрыгивает? Кошусь на телефон, что жужжит очередной раз на подоконнике. Проблемы? Так проблемы мы переносим на завтра. И желательно на после обеда. Глаза отчаянно слипаются, я вяло брыкаюсь, пытаясь жестами объяснить ЮрСанычу, что сегодня кина не будет. Он вздыхает, притирается, ухватывает за бедренную косточку и тянет к себе, плотнее втискиваясь в тело. – Тим… – шепчет он, – у тебя тут такая удобная косточка. Вот реально сделана для того, чтобы держать и трах… – Бг-г-г, – корчит меня в приступе смеха. Я утыкаюсь в подушку в попытке прекратить истерическое ржание. – Киреев, – стону я сквозь гогот, – ты умеешь сделать комплимент. – Ты чего ржешь-то? Я тоже хочу. – Обозвать меня жопой с ручкой в порыве нежности – это надо умудриться. Я смотрю, как Киреев сначала линяет с лица, а потом, осознав мысль, заходится в приступе хохота, тоже смахивающем на истерику. – Юр, – спрашиваю, когда он наконец затихает, – у тебя проблемы? Ты чего весь вечер с телефоном скачешь, как мартышка с гранатой? – Тут такое дело… Киреев приподнимается на локтях и пытливо смотрит мне в лицо. А вот это мне совсем не нравится, хотел же отложить проблемы, так нет, сам поперек своих планов полез выяснять, что и к чему. – Один чел категорически и демонстративно не понимает слово «нет». – Ох ты ж бля, – глажу Киреева по напряженной спине. – Поклонник, что ли? – Ну… – Киреев смущается аки красна девица. – Я вызову его на дуэль, – пафосно провозглашаю я и пытаюсь лежа принять героическую позу. – А чего ты дергаешься-то? Пусть себе пыхтит. – И что, даже небольшой пиздец не устроишь? – ЮрСаныч недоверчиво косится в мою сторону. – Если ты настаиваешь, – тяжело вздыхаю я. – Хотя нет. Давай завтра. Сегодня реально сил нет. Я такой нехилый нервяк пережил по поводу папеньки, что твоим поклонникам и не снилось. Юра подгребает меня под бок, и я знаю, что он бездумно скользит взглядом по стенам, перепрыгивая с одного на другое и просчитывая в уме какие-то схемы и комбинации. – Только это… – решаю я вставить последнюю ремарку, – чужих детей воспитывать не буду! – Спи уже, артист оригинального жанра. С тобой, блин, не угадаешь, что будет следующим номером: то ли танец с саблями, то ли байки из склепа, то ли радужные единороги.