"Прости, святой отец, я грешен..."

      В келье пахло благовониями. Этот запах, такой до отвратительного стойкий и навязчивый, раздражал и заставлял порой кашлять. Серого оттенка глаза были напряжены. Они бы могли показаться остекленевшими и неживыми, если бы не боль, что отчетливо виднелась в них.       Отец Леви сжимал в ладони ремень. Это был солдатский ремень, широкий, плотный и тяжелый, с металлическими пряжками и заклепками. Когда-то его носил на поясе Кенни Аккерман. Он легко крепил к нему не только кобуру от пистолета, но и ножны, портмоне и серебряный портсигар. Кенни определенно был хорош, и на него заглядывались многие девушки, а этот ремень, такой громоздкий и тяжелый, словно был показателем его силы. А потом ремень выкрал из комнаты дяди тогда еще десятилетний Леви. Он и сам не мог толком объяснить, почему так поступил, но это была первая кража в его жизни. Первая, и далеко не последняя.       От всего мирского некогда отказался отец Леви, но вот этот ремень стал исключением. Однажды Кенни, находясь в порыве гнева, ударил племянника этим ремнем. Казалось бы, всего один удар, но огромный синяк от него не проходил еще очень долго. Леви помнил, как это больно, он усвоил урок тогда. Спустя без малого десять лет он впервые в жизни ударил сам себя, этим же самым ремнем.       Говорят, чтобы постичь все истины мира и стать ближе к Богу, надо долго страдать. Говорят, лишь через боль можно постичь истинное смирение. А еще говорят, что Иисус Христос страдал, и каждый смертный должен брать пример с него.       Отец Леви прекрасно понимал, что он утрирует все то, что ему говорили. Понимал, что его рассудок намеренно коверкает религиозные догмы. Понимал, но не мог ничего с этим поделать.       Ладонь сжала ремень еще сильнее. Последовал новый удар, на сей раз не такой сильный, как предыдущий. Отец Леви сжал челюсть, упрямо сдерживая в себе болезненный стон. Подняв мутный взгляд, он посмотрел на распятие. Когда же должно это закончиться? Этот акт добровольного самоистязания, который ранее помогал перебороть внутренних демонов, сейчас перестал действовать. Мужчина отчетливо ощущал боль, но больше всего на свете хотел сделать так, чтобы она прекратилась.       «Бесы повсюду, не слушай их. Они хотят сбить тебя с пути истинного. Молись»       Отец Леви с шумом выдохнул. Он сидел на холодном полу, оголенный по пояс. Его плечи, с виду обманчиво хрупкие от подрагиваний, были напряжены, точно тетива лука. В полумраке кельи распятие казалось зловещим. Горели лишь две свечи. Больше свечей зажигать мужчина не стал, потому как ему все казалось, что от потоков света он узрит нечто страшное, что притаилось в темных углах. Он не хотел больше видеть демонов, которые его окружали.       – Отче наш, сущий на небесах… Да святится имя твое…       Запах благовоний вновь дал о себе знать. Отец Леви раскашлялся, невольно выпустив из хватки ремень. Тот с лязгом упал на каменный пол рядом с ним. Лишь пошевелившись, мужчина осознал, как сильно болит его спина от акта самобичевания.       – Да будет воля твоя на земле, как на небе…       «На каком языке молишься ты? Правильно ли ты молишься?»       – Хлеб наш насущный подавай нам каждый день…       «Неужели ты забыл, Леви? Ты ведь служишь англиканской церкви»       – И прости нам грехи наши, ибо мы прощаем всякому должнику нашему…       Дышать становилось все труднее, но мужчина сохранял здравость рассудка и старался не отпускать от себя ускользающее сознание.       «А на каком языке молился твой отец? Ты помнишь это? Ты помнишь, что твой отец был протестантом?»       – И не введи нас во искушение…       «А на каком языке молилась твоя мать? Ты помнишь, что она была иудейкой?»       – …но избавь нас от лукавого…       «Где твое место? Кто ты вообще такой?»       Внутренний голос терзал даже сильнее, нежели удары ремня. Он напоминал мужчине о том, что так тревожило его долгие годы. Отец Леви всегда, практически всю жизнь чувствовал себя не на своем месте, будь то в детстве, в просторном доме, в компании дедушки и дяди, или в крохотной лачуге в городских трущобах с друзьями, или в келье, где он коротал свои дни, что делили на «до службы» и «после службы». И все это время он везде был чужим.       Он и по сей день путал слова молитв, хотя отец Эрвин ему это прощал, говоря о том, что англиканство и протестантство очень даже близки, что они некогда стали залогом борьбы против самовластия папской резиденции, а Аккерман отмалчивался, понимая, что дело не в путанице. Нет, он ведь и не знал своего отца-протестанта, он вырос с дедушкой-иудеем и дядей, вообще не признававшим религию как таковую. И всякий раз молясь, молясь за здравие короля или о благополучии британской армии, отец Леви чувствовал, что лжет сам себе.       А желал ли он здравия английскому королю? Хотел ли он на самом деле спасения для армии, воевавшей с людьми из его страны. Аккерман хорошо помнил Германию, ее города, ее звуки и реки. Он любил эту страну и покинул ее лишь после гибели Фарлана и Изабель, просто потому, что его съедала горечь утраты. Новым поводырем в жизни стал отец Эрвин, тогда еще простой англиканский священник, который обещал ему избавления и успокоения души.       И он не солгал. Вплоть до начала войны, самой страшной из всех, что были прежде, отец Леви в самом деле находился в коконе душевного спокойствия. Но едва лишь прогремели первые пушки, мужчина начал ловить на себе косые взгляды. Все знали о его происхождении. И пусть никто не говорил этого открыто, его стали ненавидеть. Аккерман слишком ярко это ощущал. Даже прихожане нет-нет да и смотрели осуждающе, словно это отец Леви с оружием напал на их родных, ныне уже почивших и познавших агонию преисподней.       – Почему же так… Почему…       Мужчина отпустил голову. Он не мог сформулировать свой вопрос, единственное, что было на уме – осознание того, что он навсегда потерял спокойствие. Но было ли оно вообще? Быть может, он сам выдумал себе это? Быть может, он и не был никогда на своем месте? Но если так, то где же оно – его место?       Когда запах стал совершенно невыносимым, отец Леви поднялся на ноги. Ему казалось, что демоны из темноты его душат, хотя он и понимал, что обманывает себя. В келье больше никого нет, а его единственный демон сейчас не здесь. Эрена Йегера здесь нет. Интересно, а почему этот мальчишка покинул Германию? Что привело в его Англию? Что привело его в англиканскую церковь? Что привело его к Леви?       Думать о демоне было приятнее, нежели думать о Боге, но Аккерман продолжал сопротивляться.       Подойдя к окну, мужчина поспешил его открыть. В лицо тут же ударили потоки холодного, но такого чистого воздуха. Отец Леви вдохнул его в легкие, ясно ощущая, что дурман постепенно сходит. Наверное, давно стоило проветрить келью. Снаружи было темно: не было видно ни звезд, ни луны, лишь черная бездонная ночь, такая пугающая и невероятная.       Аккерман терялся в собственных мыслях. Отпустив створки окна, он окинул взглядом самого себя, а после, не думая, расстегнул штаны. Те сползли к лодыжкам, оставив мужчину совершенно нагим. Раньше отец Леви всегда стеснялся собственного тела, слишком низкого роста и щуплого телосложения. Он был сильным – даже очень сильным и ловким, – но это не отражалось на его внешности. А после отец Эрвин сказал ему, что все плотское, равно как и самолицезрение – это грех. Аккерман верил ему, несмотря на то, что Кенни в свое время говорил ему о гуманизме и том, что у любого человека есть право на свой выбор.       Отец Леви не сомневался в истинах церкви. Не сомневался очень и очень долгое время, пока, наконец, не повстречал своего демона. Как бы сильно не хотел мужчина, он не мог забыть зеленые глаза Йегера, жар его молодого тела и вкус его губ. Это походило на проклятие, на одержимость, на происки самого сатаны, в конце концов, но не думать о молодом демоне в облике человека уже не получалось.       Свежий воздух успокаивал, даже боль в спине несколько отступила. Кивнув самому себе, Аккерман направился в сторону лежака. Он прилег на живот и, не прикрывая себя одеялом, закрыл глаза.       Сквозь темноту на него смотрел его личный демон. Леви мог видеть, как зеленые глаза искрятся в темноте устрашающим светом. Юноша улыбался, показывая белоснежные клыки, длинные и острые, а в волосах его отчетливо виднелись небольшие рога. Теперь это и правда был демон, но он не пугал Аккермана, скорее даже наоборот – в таком чудном виде он казался невероятно желанным.       Эрен улыбался, смотря на него. Его тело было обнажено, гладкая кожа, чуть смуглая с бронзовым оттенком, искрилась от света свечей. Когда он прикусил губу, клыки стали виднеться еще отчетливее. Он смотрел, не отрываясь, волнуя тем самым воображение.       Отец Леви прикоснулся к его гладкой коже, прекрасно понимая, что все это лишь его видение, игра воображения, не более того. Он столь сильно уверовал в том, что Йегер – демон, что и видит его в таком обличии. Быть может, ему было легче так думать.       – Святой отец, – проговорил юноша.       Аккерман сглотнул. Он не мог отвести глаз от мальчишки и понимал, что желает его больше всего на свете.       – Ты демон?       Эрен блаженно прикрыл глаза. Он был так красив, так прелестен и сексуален, что Леви не хотел смотреть ни на что другое.       – Прости меня, святой отец, я грешен…       Мужчина вдруг понял, что Йегер сидит на алтаре. За его спиной виднелось массивное распятие, немного искореженное и обвалившееся. Казалось, в тот миг стоило постараться вспомнить слова молитвы, не важно какой, и постараться прогнать из своего воображения демона, но отец Леви об этом даже не подумал.       – Ты согрешил? – спросил он.       Юноша вдруг расставил ноги в стороны, словно приглашая. Аккерман тут же приблизился к нему, оказавшись меж чужих ног. Их лица стали ближе, и мужчина не без удовлетворения вспомнил о том, как было приятно целовать эти губы.       – Да, святой отец, – отозвался Эрен все с той же соблазнительной ухмылкой. – Я возжелал мужчину… тебя…       Его голос растворился в страстном поцелуе. Отец Леви обхватил его за талию и крепко сжал, окончательно сокращая и без того небольшое расстояние между ними, а Йегер обхватил его руками.       – Святой отец, я грешен, – повторил юноша, еле оторвавшись от чужих губ. – Прошу тебя, накажи меня…       Аккерман вдруг ощутил нечто, что, казалось, было с ним уже очень давно. Странные чувства, которые так нравились ему когда-то, которые он с отчаянием старался забыть, посчитав их греховными. Чувство собственной власти, обладания и вседозволенности. То, что, как видно, делало его цельной личностью. То, без чего он просто зачах за минувшие годы.

***

      – Леви, ты слышишь меня? Леви!       Мужчина вздрогнул от слишком громкого голоса рядом, а после разлепил глаза. Не сразу, но он осознал, что до сих пор лежит на своей койке в келье, на правом боку и под одеялом. Сфокусировав взгляд, он увидел обеспокоенное лицо друга.       – Отец Эрвин? Что…       Мужчина не мог понять, откуда мог взяться Эрвин в его келье ночью. Или… Осмотревшись, он не без удивления осознал, что сквозь закрытое окно пробирается солнечный свет. В теле была такая отвратительная слабость, голова кружилась, а во рту пересохло.       – Я нашел тебя утром, – отозвался священник. – Ты не пришел на завтрак, и я начал волноваться. Видно, не зря.       Отец Леви попытался подняться, но голова только еще больше закружилась, а сильные руки Эрвина тут же уложили его обратно.       – В чем дело? – удивился Аккерман.       – Это я у тебя хотел спросить. Я нашел тебя утром в холодной комнате с открытым окном. Что на тебя нашло? Да к тому же кровь на спине… Ты сильно напугал меня.       В его голубых глазах отчетливо виднелись стальные нотки, а потому Леви вновь почувствовал себя нашкодившим юнцом. Должно быть, он задремал ночью в холоде и простыл, а потому и чувствует себя столь паршиво. Впору было покраснеть, едва вспомнив о том, какие ему снились сны этой ночью, но Аккерману не было стыдно за эти фантазии.       – Я… просто утомился.       Пара мгновений, и взгляд отца Эрвина смягчился.       – Как ты себя чувствуешь?       – Вполне терпимо.       Аккерману хотелось выйти на свежий воздух. Должно быть, погода выдалась неплохая, что большая редкость. Но он прекрасно понимал, что друг не позволит ему ходить в таком состоянии.       – Я обеспокоен твоим состоянием, Леви, – серьезным тоном сказал Эрвин. – Что с тобой происходит?       Отец Леви посмотрел на сосредоточенное лицо друга и осознал, что он и сам не понимает, что же с ним такое происходит. С тех самых пор, как он подпустил к себе слишком близко своего демона, он был охвачен сомнениями. Они касались всего – как устоявшихся истин, так и собственного мироощущения. Он просто разом усомнился во всем. Сначала Аккермана это пугало, но потом он стал размышлять над всем. Итоги его размышлений могли бы напугать, но мужчина просто смирился. Теперь оставалось понять, как же жить с этим дальше.       – Ничего. Я просто неважно себя чувствовал.       Но отец Эрвин явно не поверил ему.       – Что-то произошло, пока меня не было? Быть может, ты хочешь поговорить о чем-то, поделиться печалью?       Леви на ум сразу пришла та самая престарелая женщина, которая встретилась ему на улице в день службы. Была ли она не в себе, не ясно. Возможно, она потеряла на войне кого-то очень дорогого ей, но факт в том, что виновником этого горя она решила сделать священника, просто потому, что тот родился и вырос в Германии. Прошла уже неделя, но Леви до сих пор съедала обида, которую он не мог перебороть. Эта обида вызывала в его душе злость, а любая злоба греховна. Но он более не имел сил бороться со своими грехами, пытаясь их победить.       – Нет, – ответил он. – Просто было слишком много убитых горем людей. Ты ведь знаешь, насколько это тяжело.       Он солгал с такой легкостью, что даже сам удивился. А ведь когда-то он клялся быть всегда честным и ничего не утаивать от единственного друга. Он солгал сам себе. Отец Эрвин долго смотрел на него, а после кивнул. Должно быть, он поверил.       – Мы должны быть сильнее. Особенно сейчас, когда люди нуждаются в нашем утешении.       Аккерман промолчал. У него не было более желания утешать обездоленных, хотя бы потому, что они в нем видели лишь немецкое отродье, одного из тех, с кем воевали их близкие. В скором времени вернутся солдаты с фронта. Они, повидавшие войну, будут еще сильнее пропитаны ненавистью.       В который раз Леви задался вопросом о том, жив ли сейчас его дядя. Кенни был просто прирожденным солдатом, он бы не остался в стороне от войны. Возможно ли, что он в самом деле убил немало англичан? Или французов? Или русских? И множество других солдат, с которыми так или иначе свела его судьба на поле брани. Значит ли это, что у людей есть повод ненавидеть самого Леви?       Вряд ли. Аккерман не убивал англичан, хотя стоит отметить, что он их никогда особо не любил. – Да, конечно, отец Эрвин.       Это было все, что он мог ответить. Священник поверил в его ложь, и это хорошо, хотя Леви прекрасно понимал, что он уже не будет прежним. Собственное сомнение изменило его, заставив вспомнить о том, кем он был и кем должен был стать. Все слишком сильно изменилось, но отцу Эрвину об этом лучше не знать.