"Прости, святой отец, я грешен..."

      Звуки колоколов уже отгремели, все кругом затихло, и в этой несколько пугающей тишине отец Леви отчетливо слышал биение собственного сердца, такое быстрое сейчас, буйное, неспокойное. Он окинул взглядом приход, а после припал спиной к холодной стене и прикрыл глаза. Он совсем недавно смог нормально ходить, температура спала, жар прошел, а за ним прошел и весь тот мрак, что прежде застилал ему глаза.       «Где я ошибся? В какой миг я перестал понимать, что больше не живу? Когда я потерял себя?»       Должно быть, это случилось в тот день, когда погибли Фарлан и Изабель. Или чуть позже, когда он уехал из Германии в поисках лучшей жизни. Мужчина терялся в догадках, но даже эти мысли больше не тревожили его душу. Он ощущал все сильнее с тех самых пор, как в последний раз терзал себя ремнем, что находится не там, где должен был. Что все кругом – сплошной обман. Что келья, в которой он живет, навязчиво пропахла удушливыми благовониями. Что каменные стены церкви давят на него, точно он оказался в клетке. Что все кругом чуждо. Чужда эта церковь, эти стены, этот алтарь и это распятие.       – Мне тридцать три года, – тихо проговорил он. – Но когда я пропал из собственной жизни?       Мужчина открыл глаза. Ему отчего-то вспомнилась Кушель, его красавица-мать, которую загнобил едва ли не до смерти собственный отец только лишь потому, что она полюбила протестанта. От чего же религия и ее догмы стали стеной между двумя любящими сердцами? Все отчетливее отец Леви начинал понимать то, что не понимал в детстве, будучи зашуганным ребенком. Кушель смотрела на него с долей горечи. Она понимала, как тяжко будет ее единственному сыну, она словно умоляла простить ее за такую жизнь и за все то, что предстоит ему пережить. А Леви чувствовал еще тогда всю безграничную полноту ее любви и отчаяния. Она была слишком чиста и непорочна для этого мира.       Едва лишь взгляд упал на обшарпанные деревянные скамейки, отец Леви вспомнил своего дядю. Должно быть, именно Кенни отправил его отца на тот свет. Как именно, теперь и не поймешь, да и вряд ли это важно. Его отец так велел, Кенни убил того, кого так любила его младшая сестра, а после осознал, что он совершил. Наверное, это и послужило причиной того, что он в итоге стал отрицать все религии как таковые. И именно поэтому он постоянно ссорился с отцом. Отец Леви слишком хорошо помнил, как дядя отводил от него взгляд, точно стыдясь чего-то. Или как он говорил ему о том, что любая религия полная чушь, если ты кого-то всем сердцем любишь. Кенни явно знал, о чем говорил, не даром же он снова и снова смотрел на фотографию любимой сестры, которую сам же в итоге загубил. Кушель имела право на счастье, равно как и Леви имел право на счастливое детство со своими родителями.       А потом на ум пришли Фарлан и Изабель. Они отдаленно напоминали отцу Леви его дядю – смелые и сильные, со смелым мышлением и радикальными взглядами на жизнь. Они оба считали, что привычный им всем мир не состоялся, что его впору сравнять с землей и построить на осколках новый мир – свободный мир. Таких людей не любят при любом режиме, отец Леви слишком хорошо это осознал, но в ту пору, когда они выживали втроем, лелея мечты о лучшем мире и хорошей жизни, такие мысли в голову не приходили. А потом лучших друзей в один миг не стало, и тогда отец Леви потерял себя окончательно.       Появление в жизни мальчишки по имени Эрен Йегер перевернуло жизнь с ног на голову. Отец Леви привык ко всему тому, что дал ему отец Эрвин: к своим обязанностям, к запретам, к смирению, к утренним молитвам и даже к тому, что надо просить у бога всех благ для короля Великобритании. А теперь все рухнуло.       Леви сделал глубокий вздох. Неужели это оно и есть – чувство свободы? Но разве он был в оковах? Неужели эти невидимые оковы держали его все это время? Держали так крепко, что он к ним просто привык, стал воспринимать их как должное? Он стал смиренным просто в благодарность отцу Эрвину, но… Разве это настоящее смирение?       Отец Леви резким жестом утер со лба пот. Странно, в помещении было даже прохладно, так с чего бы ему потеть? Или же дело в волнении? К слову, сердце все так же бешено билось о грудную клетку, а пульс был повышен. Мужчина прикусил губу. Интересно, который час? Наверное, уже давно стемнело, вряд ли сегодня еще кто-то придет. Стоило выйти на свежий воздух и постараться привести в порядок свои мысли. Так и с ума сойти не долго.       Когда мужчина вновь осмотрелся, он ясно осознал главное – его смирение никогда не было настоящим. Он не отрекался от прошлого, не отрекался от мирских благ и, что самое важное, он не отрекался от самого себя и от своей натуры. Лгал себе, отцу Эрвину и всем, кто его окружал, но не отрекался. Странно, что для того, чтобы осознать это, пришлось повстречаться со своим личным демоном, имя которому – Эрен Йегер. Хотя вряд ли он демон, скорее просто напоминание о той, другой, настоящей жизни, от которой отец Леви в свое время отвернулся.       Когда мужчина распахнул дверь, он совершенно не удивился тому, что обнаружил усевшегося на ступеньке бетонной лестницы Эрена. Парень был в плотном пиджаке, весьма модном в Англии, обычных брюках черного цвета и явно новеньких ботинках. Рядом с ним, на холодной и вряд ли чистой бетонной поверхности лежала шляпа. Такие шляпы носили многие молодые люди из богатых семей, что приходили в церковь по воскресеньям в компании своих сияющих бриллиантами матерей.       Юноша курил сигару. Это тоже недешевая вещь, особенно в послевоенные годы. Должно быть, он из богатой семьи эмигрантов или он просто весьма удачливый вор.       Отец Леви сузил глаза, уставившись на мальчишку. Тот обернулся, услышав шум, и сперва замер. Явно не ожидал увидеть его именно сейчас. В том, что он пришел именно к нему, Аккерман не сомневался. Ему уже говорили, что Йегер приходил в церковь и спрашивал его в те дни, когда отец Леви находился в своей келье, сломленный болезнью. Прошла неделя, всего лишь одна ничтожная неделя. Было странно видеть его теперь, немного растерянного, не насмехающегося, какого-то даже потерянного, что ли. Зеленые глаза, большие и такие удивленные сейчас, больше не пугали Аккермана. Совершенно не пугали. Теперь он был даже рад их видеть, рад тому, что парень пришел.       – Отец Леви?       Эрен подскочил на ноги. Интересно, знал ли он о том, что сегодня Аккерман будет в церкви?       – На исповедь пришел?       Парень быстро-быстро заморгал. Должно быть он ожидал чего-то иного, более холодного приема. Отец Леви понимал, что уже не сможет просто сказать мальчишке уходить восвояси. Нет, не сейчас. Он хоть и продолжал бороться сам с собой, но с этим смирился – Эрен был ему нужен все эти годы. Хотя бы потому, что именно его появление заставило мужчину начать снова быть собой.       – Я… Да.       Парень кивнул. Он улыбнулся, точно так же, как улыбался обычно – с вызовом, откровенной наглостью. Священник сжал ладони в кулаки. То чувство, что он испытывал в присутствии этого парня, вполне могли спугнуть и оттолкнуть, но чутье подсказывало, что Эрен только этого и добивается.       «Греховно и порочно. Недопустимо»       – И что на этот раз?       Йегер как-то странно выдохнул. Лишь сейчас отец Леви не без удивления осознал, что это не высокомерие сквозило в его взгляде каждый раз, когда они виделись. Это был трепет. Теперь сам Аккерман вместо опасения совершения греха испытывал самый настоящий азарт. Стало интересно, как далеко все может зайти и чем это обернется. Дух авантюризма, который он однажды потерял, снова дал о себе знать спустя столько лет, и черт его знает, хорошо это или плохо.       – Да все то же, святой отец, – отозвался Эрен. – Я… согрешил. Мне нужно покаяться вам. Именно вам.       Отец Леви прислушался к себе. Сердце больше не стучало, как бешеное, он был поразительно спокоен и собран.       – Почему именно мне?       – Потому, что только вы меня поймете, святой отец. Я это точно знаю – мне нужны вы.       Это прозвучало столь двусмысленно, что Аккерман невольно усмехнулся и повел головой. Йегер смотрел на него, как зачарованный.       – Раз так, идем. Разве могу я не помочь нуждающемуся и не выслушать твою исповедь… сын мой.       Последние два слова он намеренно подчеркнул. Едва отец Леви вернулся в церковь, парень помчался за ним, забыв поднять свою шляпу. Недокуренная сигарета упала на холодный бетон, совершенно забытая и больше не нужная. Ее огонек в скором времени растворился в ночной мгле.       Аккерман прекрасно понимал, что кто-то из братьев, или тот же отец Эрвин, могут заявиться в любой миг, но его это отчего-то совершенно не волновало. Поразительно, как сильно все поменялось за ту неделю, что он был болен. Вместе с болезнью ушла вся та фальшь, которой он укутывал себя несколько лет подряд. Он стал смиренным священником, он долгими вечерами молился на чужом языке, путаясь в словах, он занимался самобичеванием всякий раз, когда чувствовал волнение мужской плоти, он позволил запереть себя в маленькой келье, похоронил свои мечты о свободе. А теперь все рухнуло. Что же это? Отрицание? Отчаяние? Или просто осознание того, что все изначально было лишь фарсом?       Мужчина достиг исповедальни и ровно в тот миг понял – да, это было осознание. Он обернулся и резко схватил мальчишку за руку. Тот только и успел удивленно икнуть. Аккерман не рассчитал силы, так что Йегер буквально влетел в тесное помещение и упал на пол, попутно ударившись о тонкую стенку и жесткий стул.       – Ауч!       Отец Леви не был намерен позволять ему приходить в себя. Он в последний раз посмотрел на распятие.       «Прости, отче. Я предал твои догмы, но не предавал замыслов. Я грешен лишь потому, что я человек, творение твое, образ твой и подобие»       Аккерман решительно шагнул внутрь, к Эрену, растерянно потиравшему свой затылок. Парень явно не ожидал ничего такого, а впрочем, это и не было важно.       – Я слушаю тебя, сын мой, - спокойным тоном сказал отец Леви. – Расскажи мне, что тревожит твою душу.       Он случайно наступил на ногу юноши, но не испытал никаких угрызений совести, как только тот вскрикнул от боли.       – Больно!       – Правда порой причиняет нам боль, сын мой, – как ни в чем не бывало продолжил Аккерман. – Мужайся. Если ты сознаешься во всем, тебе станет легче.       Он уверенно вцепился в чужие волосы и резко потянул на себя, заставляя парня встрепенуться и приподняться.       – Что ты…       Возмущаться Аккерман Эрену не позволил. Он снова резко дернул, причиняя боль, а после склонился сам, схватил парня за подбородок и впился ему в губы грубым поцелуем. Йегер запоздало понял, что же вообще происходит, но среагировал сразу, отвечая на этот поцелуй и давая понять, что готов покориться.       – Давай, сын мой, – продолжил отец Леви прежним тоном, едва оторвавшись от чужих губ, но не спеша отстраниться. – Расскажи мне, какой грех тревожит твою душу.       Эрен снова заморгал.       – Ох… Я грешен, святой отец. Меня терзает греховное желание возлежать с мужчиной.       Парень явно проникся всем тем, что происходило. Он смотрел на Аккермана во все глаза, словно увидав второе пришествие, с таким искренним восторгом, что Леви окончательно откинул прочь всю свою напускную святость и позволил себе снова быть собой. Быть тем, кто есть.       – Ты представлял себе это, сын мой? Расскажи, не тая.       Йегер облизнулся.       – Да, святой отец. Я представлял. С того момента, как я впервые увидел этого мужчину, он не покидал моих мыслей.       – Что именно ты представлял?       Аккерману нравилась эта странная, порочная, но такая волнующая и сладостная игра. Плевать на все, что было прежде.       – Я представлял… – Эрен сглотнул. Рука отца Леви отпустила его волосы, но юноша и не думал отстраняться. Когда ладонь скользнула ниже, к его плечу, он с шумом выдохнул. – О боже… Я представлял, как он целует меня. Как он сжимает меня в объятиях с такой силой, что трудно дышать. Я все время думал о его губах.       Аккерман чуть приподнялся, а сразу после шагнул ближе. Теперь голова Йегера оказалась на уровне его паха. Парень встревожено опустил взгляд, смотря на рясу, на крест, висевший на шее отца Леви, а после поднял взгляд обратно.       – А о чем еще ты думал?       Эрен вдруг улыбнулся. Он вскинул руки, обхватил ими чужие ноги сквозь плотную ткань рясы, а после прижался подбородком к паху, все так же не сводя взгляда с лица мужчины.       – Я думал о его плоти. О том, что хотел бы трогать ее руками… – словно подтверждая свои слова, он крепко сжал ноги Аккермана. – О том, что хочу сжимать в себе его горячий член, трогать его руками, ласкать языком, принимать в себя его соки.       Отец Леви хмыкнул. Слова мальчишки, произнесенные столь трепетным тоном, невероятно возбуждали. Он даже не помнил толком, когда в последний раз занимался если не сексом, то хотя бы онанизмом. Это было так давно, что и подумать стыдно. Ведь не пристало священнику рукоблудить.       – Бес вводит нас в искушение, сын мой. Ты ведь знаешь это?       Судя по виду Йегера, о бесе и искушении он думал в последнюю очередь. А отец Леви уже все решил. Он молча отстранил мальчишку от себя, но лишь за тем, чтобы сдвинуть в сторону тяжелую рясу, а после развязать шнуровку на своих штанах. Эрен выдохнул. Он стал дышать быстрее от нетерпения, и это распаляло желание Аккермана. Они оба хотели сейчас одного и того же.       У Леви стояло, да при том крепко. Мужской организм, еще молодой и здоровый, требовал своего, а годы воздержания на пользу не пошли. Как только налитый кровью крупный член выскользнул из плена одежды, Йегер приоткрыл рот. Он смотрел на чужую плоть с неприкрытым вожделением, но Аккерман хотел большего.       – Сын мой… – он вновь вцепился в каштановые волосы Эрена, заставив того встрепенуться. – Открой рот, сын мой. Я очищу тебя от скверны.       Стоит ли говорить о том, что парень тут же подчинился. Казалось, он еще больше желает этого, нежели сам Леви, хотя вполне возможно, что так оно и было. Он высунул язык, давая понять, что готов сделать это, а священник обхватил плоть свободной рукой, а после выдохнул, проведя головкой по лицу мальчишки. Йегер определенно был готов на все.       Мужчина резко вогнал член в чужой рот сразу на половину, заставив Эрена вздрогнуть. Но юноша и не думал отстраняться. Он плотно сомкнул губы, так что отец Леви мог чувствовать, как его ласкает проворный язык. Парень начал двигать головой. Он казался оголодавшим, сосал так, словно от этого занятия зависела вся его жизнь. Держа его за волосы, Аккерман прикрыл глаза. Как же давно он не испытывал этого наслаждения, этой плотской радости, что была под строгим запретом. Горячий рот невероятно манил, а Эрен все делал так, что ни о каком самообладании не могло быть и речи. Они оба потеряли счет времени, забыли обо всем на свете, но когда Йегер, толкнувшийся до упора и вобравший в свой рот член на всю длину, коснулся носом паховых черных волос, отец Леви не выдержал и громко простонал. Это было выше его сил, слишком хорошо, слишком невероятно.       Он почти потрясенно опустил взгляд. Член с хлюпающим звуком выскользнул изо рта, и сразу после на лицо и высунутый язык Эрена попала жемчужного оттенка сперма. Ее было много, опять же, результат воздержания. Йегер посмотрел на отца Леви, и тот как никогда прежде осознал, что теперь обратного пути точно нет.       – Я… – он запнулся, но тут же продолжил. – Я прощаю тебе грехи, сын мой.       Эрен задорно улыбнулся, а после как ни в чем не было слизал с губы сперму. Это выглядело столь пошло и вульгарно, но в то же время так невероятно возбуждающе.       – Я хочу тебя, святой отец.       Осознание всегда является итогом тяжких или продолжительных дум. Оно как итог, как заключительная стадия поиска истины или ответа на важный вопрос. Леви Аккерман, наконец, все осознал. Впервые за минувшие пять лет ему было на самом деле хорошо.