PERFECTLY DAMAGED

Laurence Fox — Gunfight

Выключаю компьютер, закрываю свой кабинет и иду отчитываться о проделанной работе редактору. Лена очень рада тому, что именно я брала интервью у самого Монса Сельмерлёва. — Я горжусь тобой! — говорит она напоследок, и мы прощаемся. Не могу сказать, что мы с ней в плохих отношениях. Она помогла мне обосноваться в Вене, и за это я ей очень благодарна. Я ухожу в семь вечера. Позже меня остаётся лишь Лена и наша уборщица Лидия, которой я киваю, выходя из лифта на первом этаже здания. Добротная старушка добро улыбается мне, и в моей душе разливается тепло. Лидия стала мне второй мамой. Выходя из здания, натыкаюсь на Монса с небольшим букетом оранжевых гербер, крепко перевязанных бежевой атласной лентой. Я в шоке и не знаю, что делать, поэтому просто замираю на месте. — Привет ещё раз, — улыбается он, протягивая цветы. — Это тебе. Хочу искупить перед тобой свою вину. И приглашаю тебя на свидание. — Круто, — только и могу сказать я. — В ресторан? — Нет уж, спасибо, — глухо отзываюсь я, принимая цветы. Я понимаю, что данная ситуация может разверзнуть целый Ад в моей душе, но иду на компромисс. — Можем прогуляться. Знаешь, как в старые времена? Он улыбается. Улыбается так, что дух перехватывает. Прямо как в прежние времена. То самое прошлое, которое я так тщательно пыталась забыть, стоит прямо передо мной и переминается с ноги на ногу. Мы так и стоим друг перед другом, просто оглядывая нас двоих и всё вокруг. Он берёт меня за руку – так, как раньше — и мы направляемся в ближайший парк. Мы идём молча, просто наслаждаясь прохладным вечером, нависшими грозовыми тучами, тишиной и спокойствием, которым располагает мой рабочий район. Молчим и держимся за руки. Как раньше. Как раньше. Я уже давно перестала думать о Монсе как о чём-то светлом в моей жизни, но время от времени приятные воспоминания рвут душу на части, заставляя рыдать и прятаться в самом дальнем углу квартиры. Не уверена, что он когда-либо чувствовал что-либо похожее. — Расскажи мне что-нибудь о своей жизни, пожалуйста, — вежливо говорит он, присаживаясь на скамейку. Я присаживаюсь рядом и молчу. Молчу. Я не знаю, о чём ему рассказать. О том, что его поступок разбил мне сердце навсегда? О том, как сломанные кости до сих пор напоминают о себе тягучей болью? О том, что когда я думаю о нём, у меня спирает дыхание? Или о том, как я должна его ненавидеть, но не ненавижу? Я не знаю. — Лучше ты, — выдавливаю из себя я, кладя букет между нами, чтобы не было никаких подвигов с его стороны на сближение. Он на это лишь усмехается. — Что ж, я работал. Пару раз проходил отборы, все дела. Концерты, концерты… А тут Евровидение. Прошёл отбор, прошёл полуфинал, выиграл, — улыбается он. — Пришёл, увидел, победил? — Хах, — ухмыляется он. — Что-то вроде того. Только приходить приходилось пару раз. И мы замолкаем. Я не знаю, о чём он думает. Боже мой, я сама не знаю, о чём думаю. Зачем я только согласилась на эту прогулку? Сквозь тучи на закате пробиваются слабые лучи Солнца, придавая всему происходящему действу лёгкую атмосферу романтики. То, чего мне не нужно. Он испортил мою жизнь. Или сделал её лучше. Я ещё не определилась. — Прости меня, — выдыхает он, кладя ладонь мне на локоть. — Я очень перед тобой виноват. Он смотрит мне прямо в глаза. Я не могу отвести взгляд и отчётливо понимаю, что начинаю вновь влюбляться в него. И это мне не нравится. Не нравится. Я не хочу быть жертвой вновь. Я не хочу быть его игрушкой. — Я давно тебя простила, — тихо отвечаю я. — Очень давно. Ты дал мне стимул. Он удивлённо смотрит на меня, пытаясь понять — шучу я или нет. Но я не шучу. — Я думал о тебе все эти семь лет. — Думал он, как же, — вырывается из меня. — Так думал, что и думать забыл! Ты пришёл, чтобы вновь поиграть со мной? Сделать из меня игрушку? Хочешь, чтобы я снова бегала за тобой как влюблённый пёсик? Этого не будет, Монс. Не будет. — Господи, нет, — он протирает глаза. – Нет, Джи… — Не называй меня так, — рычу я. Семь лет. Семь грёбанных лет. А меня до сих пор трясёт от этого прозвища. — Я не хочу спорить с тобой, Джин. Так лучше? — заботливо интересуется он. Я молча киваю. — Я осознаю, что очень перед тобой виноват. Я хочу загладить свою вину. Я причинил слишком много боли. Тебе. Я… Я сломал тебе руку. И рёбра. И я чувствую себя ужасным идиотом… Он что-то продолжает жалобно говорить, но я отвлекаюсь в свои мысли. Как там называется зависимость от абьюзера? Стокгольмский синдром? Вы только представьте — Стокгольмский синдром у девочки из Стокгольма. Сплошная тавтология и полный тлен. Монс продолжает сжимать моё запястье — не сильно, но довольно-таки неприятно, и я выдёргиваю руку из захвата. — Всё нормально, Монс. Не нужно притворяться. Ты можешь просто идти домой. У тебя слишком много работы. Ты — победитель Евровидения. Тебе не пристало выпрашивать прощения у какой-то журналистки из твоего прошлого. Просто иди. Моя фраза выбивает его из колеи. Это уже интересно. — Я всё ещё люблю тебя, — выдыхает он, и моё сердце замирает. Я смотрю прямо перед собой и не могу двинуть ни единым мускулом. Казалось бы, прошло столько времени, а я всё ещё млею от его касаний и слов. Заколдовал, как маленькую девочку. Волшебник из города Оз. Обманщик, лицемер, фальшивка. Я люблю его и ненавижу одновременно. Люблю. Ненавижу. Люблю. Ненавижу. Люблю. И сердце останавливается. Он продолжает: — Я уничтожил тебя. Я хочу вернуть тебя. Я хочу помочь тебе. — Мне не нужно помогать! — кричу я, привлекая внимание проходящей мимо старушки со своим внуком. — Мне ничего от тебя не нужно! Я поднимаюсь, отпихиваю его от себя и бегу. Бегу. Бегу. Бегу. Оставляю его и своё прошлое на скамейке. Меня хватает на пару минут, прежде чем я заваливаюсь в ближайшую подворотню, где могу отдышаться. Я опираюсь о каменную стену дома и съезжаю по ней вниз на землю. Трясущимися руками достаю сигарету из сумки и прикуриваю. Господи, как хорошо… Я закурила практически сразу после выписки из больницы. Открытый перелом левой руки, сломанное запястье, два сломанных ребра и одно треснутое, черепно-мозговая травма. Врачи ещё удивились, как я пережила всё это. И даже не потеряла зрение. Ну, разве что совсем чуть-чуть. Вполне достаточно, чтобы нихрена вдали не видеть. Я любила его ещё пару лет после выписки. Мучилась. Мучилась. Не могла стереть его из памяти. Совмещать работу с учёбой оказалось вполне верным выходом, но круглые сутки работать мне не разрешали. Я просто не могла поверить, что Монс так предал меня. И избил, как маленького котёнка, которого никогда не любил. Просто игра. Для него любые отношения — просто игра. Издаю смешок. Надо же, а я повелась, прям как дура. Пятизвёздочный мальчик повёлся на не очень клёвую девочку. Прямо история для какого-нибудь очередного диснеевского мультика. Красавец и чудовище. Я изменилась. Я изменила себя, свою внешность, свой характер, своё поведение. Я отпустила всю обиду на Монса плавать в Тихий океан, а все его подарки запрятала в самую дальнюю полку. Фотографии лежат там же. Всё наше счастье, запечатлённое на плёнке. «Мы» в день знакомства, поедающие хот-доги на качелях. «Мы» в нашу первую годовщину, возле какого-то памятника в Гамбурге, корчащие рожицы. «Мы» на Рождество со стаканами тёплого глинтвейна в руках. Три полароидные фотографии, которые расскажут вам всю историю любви. Всего лишь три. А больше нам и не надо было. Я выбрасываю окурок в угол, и выхожу к дороге, надеясь встретить рейсовый автобус или хотя бы такси до моего дома. Удача приходит через пять минут, и я, откинувшись на кресле автобуса, отправляюсь домой. Отправляюсь домой. После сегодняшнего дня это словосочетание звучит как сказка. Я готовилась к этому дню с самого оглашения списков участников Евровидения. Лена предупредила сразу, что с победителем буду разговаривать я. Как бы мне не хотелось, я не могла отказаться. Напиши сопливую историю про смазливого романтика, по которому тащатся все девчонки Европы — и они будут любить тебя до скончания веков. Космополитан для этого и создан. Преподноси к верхам всё то, что должно находиться внизу. Ставки букмекеров были на Монсе, поэтому я морально готовилась очень долго. Пара таблеток успокоительного, стакан виски — и вуаля! — девочка готова к интервью! Я думала, что мне будет проще сейчас, после стольких-то лет. Но я просчиталась. Просчиталась. Просчиталась. Ненавижу за то, что люблю. Hassliebe. Любовь, граничащая с ненавистью. Стокгольмский синдром. Привязанность к абьюзеру. Посттравматическое стрессовое расстройство. Чрезвычайно интенсивные переживания вследствие психотравмирующего события. Собрать себя после какого-либо потрясения в десять раз сложнее, чем распасться вновь. Разбитое сердце очень меняет людей. Не знаю, кем бы я стала, если бы не моё прошлое. Наверно, мы бы просто разбежались через какое-то время без ссор и драк. И он спокойно бы ушёл к своей Мари, с которой прожил бы остаток жизни. А я, наблюдая за ними в новостных блоках, пила бы вино и потихоньку спивалась. Или же «мы» стали чем-то большим. Семьёй? Небольшой домик, собственное хозяйство и пара детишек? Не с его работой. Я не знаю, чего хочу. Не знаю. Мне потребовалось слишком много времени, чтобы собрать себя. Мне было больно. Мне и сейчас больно. Я уже жалею, что не пыталась отказаться от чёртового интервью. Жалею. Но я люблю его прямо сейчас. Сидя в этом стареньком автобусе, я внезапно осознаю, что всё ещё его люблю. Я не могу представить, как жила без него всё это время. Я осматриваю своё когда-то сломанное запястье, которое полчаса назад он так крепко схватывал. Вероятно, он даже и не помнит деталей. Я уверена в этом. Он был ужасно зол. Даже не знаю, что именно его так взбесило. И это пугает – что, если я опять сделаю что-то не так и нарвусь на те же последствия? Господи, очередная пробка. До дома пятнадцать минут пешком, поэтому я поднимаюсь и направляюсь к выходу из автобуса. Выхожу как раз перед кофейней, в которой иногда покупаю кофе, или посещаю его со своей семьёй, которые навещают меня (каждый по отдельности — у Аке уже своя семья, и живут они совсем недалеко — в Париже, перебравшись туда на ПМЖ года три назад) раз в полугодие. Я захожу в кофейню и заказываю небольшой стаканчик кофе с круассаном. Добродушный Макс подмигивает мне, и я улыбаюсь. Это наша традиция. Я покупаю кофе и круассан, а он становится первым, кто получает мои статьи бесплатно и даёт свою критику. — Извините, вы Джинтерра Роттенберг? — спрашивает только подошедшая девушка лет шестнадцати. Я киваю. — Господи, можно ваш автограф? Я видела вас сегодня в Шварценберге, но постеснялась подойти, — она пропихивает мне прошлый номер Космополитан вместе с маркером. Я замираю на несколько секунд, а потом отыскиваю свою статью и расписываюсь под ней. Вот уж никогда не думала, что у меня есть фанаты. — Спасибо! — Слава настигла героя, — замечает Макс, улыбаясь. — Да уж, врагу не пожелаешь, — говорю я, забирая свой заказ. — Спасибо, Макс. — Поцелуй за меня сына! — кричит вдогонку он, когда я выхожу из помещения. Наконец-то свежий воздух. Я судорожно вдыхаю и иду в сторону спального района, где и находится моё жилище. Я присаживаюсь на небольшой скамеечке возле дома и принимаюсь за кофе, попутно вытаскивая из кармана телефон. Давно не звонила родственникам.