PERFECTLY DAMAGED

Athlete — Chances

Я наблюдаю за тем, как гроб опускают в землю всё ниже и ниже. Глаза застилают едкие слёзы, но их не видно — льёт такой ливень, что невозможно даже спокойно стоять. Вся похоронная процессия стоит под лёгким навесом неподалёку от нас, и лишь мы – я, мама и Трилле — рыдаем над могилой отца. Небо скорбит вместе с нами. Или же это типичная погода для конца сентября. Мама позвонила пару дней назад. Когда я подняла трубку, она уже рыдала. Захлёбывалась слезами так, что сложно было понять смысл её слов. Это-то меня и поразило; мама никогда не плачет. Когда она успокоилась, то произнесла лишь три слова, от которых земля уходит из-под ног: — Отца схватил инфаркт. Помню, как я, рыдая, кидала вещи в рюкзак, попутно пытаясь выискать рейс в Стокгольм. Маленький Трилле бегал вокруг меня, не совсем понимая что происходит, и в тщетных попытках пытался остановить меня, хватаясь за коленки. Ему удалось остановить меня лишь тогда, когда во мне уже совсем не осталось сил. Мы вдвоём рухнули на пол, и я попыталась доступно объяснить ему всё произошедшее. На удивление он всё понял. Даже не стал обижаться, что я накричала на него пару раз в приступе истерики. Сел рядом и крепко-крепко обнял, шепча на ухо что-то своё. Так мы и сидели до тех пор, пока не успокоились. Договорившись с Кристофером и его родителями, мы с Трилле, уже заметно успокоившиеся, отправились в наше небольшое путешествие. За недолгие — хотя мне кажется — особо мучительные — полтора часа полёта, я углубляюсь в свои воспоминания об отце. Мои родители познакомились в 1970 году на одной из вечеринок хиппи. Матери — её тогда в силу возраста называли Элли — было всего лишь четырнадцать, а отцу — двадцать шесть. И, разумеется, их чувства завязались далеко не сразу. Элли была бешеной оторвой, чем причиняла своим родителям тонны проблем, а Тор — практикующим хирургом в частной клинике, что подразумевало собой невероятную педантичность. Встречались они не слишком часто — в основном на вечеринках у таких же хиппи, как и они сами. Время шло, и через шесть лет после знакомства отец позвал Элли на свидание. А ещё через три года сыграли свадьбу. Мама училась на метеоролога, кем впоследствии и стала работать, а отец продолжал работу в клинике. Когда родители рассказывали нам с братом их историю, то никогда не говорили, что это была безумная любовь. Разумная. — Разумная любовь, — говорили они. Восемнадцатого июля, ровно через два года после свадьбы рождается Аке, а семнадцатого сентября спустя шесть лет – я. Два свободных хиппи стали очередной ячейкой общества. На данный момент отец был на пенсии. Иногда по старой памяти заходил на работу к более молодым коллегам, поинтересоваться их бытием. Его встречали на ура — он спас множество жизней и помог очень многим людям — как в профессии, так и вне её. Ноги наливаются свинцом и тонут в размокшей грязи. Я вспоминаю, что сегодня в Вене должен выступать Монс. Вместо того чтобы нестись обратно и встречать его, наблюдаю за тем, как в землю устанавливают мраморный крест.

Тор Питер Роттенберг 02 февраля 1944 — 25 сентября 2015 to infinity and beyond*

Ливень прекращается и выглядывает Солнце, освещая лёгкими лучами всё вокруг. Маленький Трилле крепко держится за меня своей нежной ладошкой, тихонько что-то напевая, пытаясь успокоить себя и нас с матерью. Уже вечером мы, принявшие тёплый душ и нацепившие по свитеру, сидели с мамой на кухне. Трилле уютно спал в комнате Аке, перед этим вдоволь наглядевшись на фотографии своих родителей и выслушав про них пару историй. Мама отставляет чайник в сторону и присаживается напротив. В комнате висит удушающая тишина, проникающая во все жилы. — Как книга? — говорю я, тихонько отпивая глоток чая. Мама дёргается от моего голоса. Мы уже не плачем. — Подписали в печать две недели назад, — тихо вздыхает она, приглаживая волосы и поглядывая в кружку, словно пытается найти там какой-то смысл. — У твоего отца получилось это сделать. — Да уж, — в тон ей вздыхаю я. — Он был мастером своего дела. — И надо же — в старости лет удариться в написание книги! — горько усмехается она. Я замечаю, как она пытается скрыть слёзы за улыбкой. — Труди даже сказала, что большего профессионального цинизма на грани с юмором в книге ещё не видела. Труди — это редактор, — поясняет она, замечая мой вопросительный взгляд. — Разумеется, Тор был человеком на все руки мастер. Медицину любил больше всего… И вот, на пенсии написал всё о самых забавных случаях в своей карьере. — Словно маленькая автобиография, — скромно улыбаюсь я. Мама кивает головой, соглашаясь. На кухне снова виснет молчание. Мы обе погрязаем в собственных раздумьях. Тишина склоняется над нами, как голодный стервятник, обхватывая крыльями мою спину. Я не поддаюсь. — Это всё я виновата, — вдруг выдаёт мама, прогоняя стервятника прочь. — Я виновата в его смерти. Я отставляю кружку в сторону и подбегаю к мамуле, крепко хватая её за плечи. — Не смей так говорить, слышишь? — шепчу я. — Это не твоя вина. — Моя, — так же сумбурно отвечает она, обхватывая руками мои тонкие запястья. — Это всё из-за меня. — Мам, — выдыхаю я, присаживаясь на корточки. — С чего ты взяла? Она собирается с силами, гоняя воздух из лёгких туда-сюда. — Мы собирались разводиться, — говорит она, цепляясь взглядом в мои глаза. Я замираю на месте и падаю на пятую точку. — Это как так? — во рту пересыхает. Мама осунулась, глядя куда-то сквозь меня. — Недавно выяснилось, что он изменил мне. — Я понимаю, что моя челюсть потихоньку начинает уезжать на пол. Становится дико некомфортно и душно. — Вирджиния, у тебя есть сестра. Я ожидала чего угодно. Чего угодно. Но не этого. Отец изменил маме. И у меня есть сестра. — Кто? — Я не знаю, родная, — также подавленно роняет она. — Умерла три месяца назад от рака мозга. Я сама узнала на днях. Поругались с отцом, я пригрозила ему разводом, а он… А у него инфаркт, — тихо заплакала она, глотая слёзы чтобы не шуметь. Я приподнимаюсь и аккуратно стираю подушечками больших пальцев крупные градины её слёз. У самой глаза на мокром месте, но и какая-то злорадная радость от того, что отец уже мёртв, ибо я убила бы его за разбитое сердце матери. Она не заслуживает этого. — Дочь сама сюда заявилась? — Ага, — грустно выдыхает она. Слёзы уже почти кончились, прежняя Элли лишь хлюпает носом, отвернувшись к чаю. Я поднимаюсь и сажусь обратно. Чай остыл бесповоротно. Делаю глоток холодной цветной жижи и аккуратно ставлю кружку на стол. Чувствую, как мир вокруг меня замирает. Я понимаю, что мне нужно сказать ей одну новость, но не могу. Не могу. Не сейчас. Это вовсе не к месту и не ко времени. Может быть когда-нибудь потом? Не знаю. — Что ты знаешь о моей названной сестре? — с трудом произношу я, пытаясь сдерживать отвращение, но мама усмехается. Не получилось. — Ей двадцать. Учится на журналиста, как и ты когда-то. Даже учителя одинаковые. Кажется милой и спокойной, но во взгляде есть что-то такое… — Звериное, — подсказываю я. — Точно, — кивает она, заливая в себя очередной глоток остывшего чая. — Зовут её Ирма Эдельсон. — Глупое имя. — Цежу сквозь зубы я. — Вирджиния, — спокойно одёргивает меня мать, — прекрати. Она — твоя сестра, и теперь поздно что-либо с этим делать. Она уже есть, она знает, где мы живём, и наверняка уже прослышала о смерти отца. — Заявится за наследством, — доходит до меня. — Точно. Мы вновь замолкаем. Мысли роятся в голове с безумной скоростью. Сестра. Казалось бы — в детстве я очень хотела иметь сестрёнку. Но сейчас… Детское желание обратилось в какой-то кошмар. — Где твой брат? — вновь просыпается мать, едва не столкнувшись носом с кружкой. Она очень устала. — Они с Эллисон ещё в экспедиции. Где-то в Африке. — Это опасно, — выдыхает она. — Там же смертельная инфекция… — Сейчас всё лучше, мам. — Успокаиваю её я. — Они поехали вместе с какой-то благотворительной организацией, сказали, что на пару месяцев, но когда точно вернутся… Я не знаю, мам. — А связаться с ними никак? — Не получается. Мама устало вздыхает. Этот вздох похож на что-то среднее между «господи, зачем мне попался такой балбес?» и «почему он не мог выбрать нормальную работу?». Я про себя соглашаюсь с этими вопросами. Связи с Аке и Эллисон уже не было больше двух недель. Я собиралась обращаться в полицию как раз в тот самый день, когда позвонила мама. Теперь придётся немного подождать. И им, если они в беде, и мне. И маленькому Трилле. — Что мы будем делать, если эта Ирма придёт сюда? Мама поднимает голову и оглядывает меня опустошённым взглядом. — Я не знаю, девочка моя, не знаю. Мы сидим и смотрим друг на друга: её зелёные глаза в мои точно такие же. Нам не нужны слова, чтобы понять то, как мы переживаем из-за смерти отца и потерявшихся родителей малыша Трилле. Я замечаю, что мама совсем устала и больше не может распивать чаи со мной на кухне. Что ж, видимо моё признание может подождать до завтра. — Пойдём спать, — говорю я, подхватывая её под локоть. — Ох, старость — не радость, — кряхтит она, вызывая у меня тихий смех. — Нечего смеяться, я на тебя в таком возрасте посмотрю! — грозит пальцем она. — Тебе совсем не до смеха уже будет. — Да, мамуль, я знаю, — улыбаюсь я, едва мы ступаем на первые ступеньки лестницы. — Но всё будет хорошо. Я помогаю ей вылезти из свитера и осторожно кладу в кровать, накрывая лёгким одеялом. Она спит сегодня в гостиной. Слишком тяжело спать одной в спальне, где они с мужем проспали вместе много лет. Я её понимаю. — Что-то не так? — останавливает она меня, хватая за запястье. Я присаживаюсь на край постели. — Не знаю, мам. — Рассказывай. — Я беременна, — говорю я, и во рту сразу пересыхает. Вот и сказала. — Давно? — в темноте не понятно, рада она этому или нет. — Два месяца. — А отец… — Монс. — Тот самый? — она как-то судорожно всхлипывает. — Да, мам. Тот самый. — Теперь всхлипывать начинаю я. — Господи, милая, иди сюда, — она протягивает руки, и тянет к себе, обнимая. Мы лежим так несколько минут, держа друг друга, пытаясь защититься от невзгод. В комнате лишь и слышно тихое дыхание вперемешку с периодическими счастливыми всхлипами. Или не счастливыми. Я не знаю. Знаю одно — гормоны уже дают о себе знать. Чувствую, как хватка матери начинает ослабевать и она спокойно засыпает, чуть дёрнув ногой. Поднявшись с кровати, вновь поправляю одеяло и целую маму в лоб. Господи, пожалуйста, не забирай у меня ещё и её! Тихо закрыв дверь в гостиную, иду проверять Трилле. Малыш спит спокойным сном, раскидав одеялко по всей кровати. Поправляю его светлые волосы и накрываю одеялом, целуя в лоб. — Сладких снов, — шепчу я, когда он сонливо морщится от моего поцелуя. Захожу в свою комнату и смотрю на часы — полночь. Да, попили чайку… Я валюсь на кровать практически без сил, надеясь на то, что завтра день будет хоть чуть-чуть, но лучше и легче. Уж больно сегодняшний день был ужасным. Я потеряла отца и приобрела сестру. Мама знает о моей беременности. Я засыпаю, не обращая внимания на тихо вибрирующий мобильник на моей тумбочке с очередным звонком и сообщением от Монса. • to infinity and beyond (англ.)  — Бесконечность — не предел.