PERFECTLY DAMAGED

Утро начинается со счастливых вскриков матери, которая обнаруживает нас с братцем на кухне. — Милый, родной, господи, как я рада тебя видеть! Глазам не верится! — вскрикивает она, повисая на шее Аке, который также рад её видеть и улыбается во весь рот. — Привет, мамуль, — обнимает её он, целуя в макушку. — Сам не верю, что дома, — смеётся он. Я наливаю маме чай, пока они с Аке разговаривают о своём, обсуждая грядущий поход к отцу. Слегка зависнув в своих мыслях, я не замечаю, как проливаю себе на руку кипяток. — Эй, сестрёнка, — зовёт меня Аке. — Да? — У тебя это… Ты кипяток пролила, — показывает пальцем он. — Твою ж… — шиплю я, начиная размахивать рукой. Мама быстро поднимается со стула, суя мою руку под кран с холодной водой. — Прости, мам, — говорю я ей, пока она поглаживает мой ожог. — За что извиняться-то? — смеётся она. — Не понимаю, что со мной происходит, — отвечаю я, вновь отплывая куда-то в транс, — то не могу проснуться, то над унитазом сижу, то начинаю дико тормозить… Мама смеётся ещё громче, увлекая за собой Аке. — Детка, — начинает она, — ты беременна. Это абсолютно нормально. — Да, — продолжает Аке, — когда Эллисон была беременна, она иногда забывалась до такой степени, что оставляла электрический чайник в холодильнике. Но это ещё что, — в открытую ржёт он, - она, — показывает он пальцем на только что вошедшую с сыном Эллисон, которая застывает на месте, — ела ужасно сладкий шоколад с луком! — Эй! — возмущается Эллисон, давая ему смачный подзатыльник. Тот начинает смеяться ещё громче. — Сестрёнка, — вздыхает Эллисон, садясь рядом с моим братом и усаживая рядом Трилле, — поверь — всё то, что у тебя происходит сейчас — только начало. Потом будут опухать ноги, растягиваться живот, грудь, пойдут растяжки… — Фу-у-у, можно не за столом? — в один голос заявляют Аке и Трилле, заставляя нас смеяться. Мама уже заканчивает обрабатывать мне ожог противоожоговой мазью и заклеивает пластырем, целуя меня в щёку. — Вот и всё, дорогая. Садись, я сама всё сделаю. Кивнув, я сажусь на место, взъерошивая волосы Трилле, который трясёт головой — ему не нравится, когда его волосы трогают. — Мы с маман собираемся к отцу, — объявляет нам с Эллисон Аке, — вы с нами? — Думаю, — начинает Эллисон, — Вирджиния с нами не сможет пойти. — Почему это? — возникаю я. — Ты итак не в себе, какие ещё кладбища! — протестует мама. — Останешься дома! — А я останусь вместе с ней, — говорит Эллисон, привлекая внимание мужа, который её решение точно не поощряет. — Нет, иди, — отговариваю её я. — Я справлюсь. Лягу в постельку, позвоню Лене… — Кстати, о звонках, — начинает Аке, — ты Монсу сказала? — Чего сказала? — встревает Трилле, по уши измазавшийся овсянкой. — У тебя скоро братик будет, — улыбается Аке, - ну, или сестрёнка. — Тётя Джин, правда? — смотрит он на меня своими большими и чистыми глазами, ожидая от меня положительного ответа. Я киваю. Он улыбается, подскакивает со стула и крепко обнимает меня. Я затягиваю его к себе на колени, целуя в макушку. — А как назовёшь? — Пока не знаю, малыш. Потом что-нибудь придумаю, — улыбаюсь я. — Ну, так как? — Чего – как? — спрашиваю я Аке. — Монсу ты сказала? За столом возникает тишина. — Нет… — И чего ты ждёшь? — спрашивает мама, улыбаясь. — Давай, звони, прямо сейчас! — Ма-а-ам, — начинаю ныть я, — я потом всё расскажу. Честно. — Смотри у меня, — грозит она пальцем. — Смотрю, мама, смотрю. — Вирджиния! — продолжает она, включив режим грозной мамочки. — Тебе двадцать восемь лет! Я не собираюсь всю жизнь делать за тебя все дела! — Мамуль, — смеётся Аке, —, а тебе не кажется, что все дела она уже сделала? Я не хочу смеяться, но и не могу сдерживаться, разражаясь громким хохотом, и вслед за мной громыхает Аке. Мама смотрит на нас двоих недоумённо. — Он имеет в виду, — улыбнувшись, начинает пояснять ей Эллисон, — что ребёнка она сделала без вашей помощи. — Ох… — только и выдыхает мама, слегка подвисая. – Да, точно. Что ж, доченька, — обращается она ко мне, — тогда ты здесь самостоятельно справишься. Едва они всей компанией отправились на кладбище, я набрала Монса, удобно расположившись на собственной кровати после того, как снова вывернула завтрак в унитаз. — Прости меня, — начинает он разговор, не удосужившись поздороваться. — Что ты опять натворил? — вяло спрашиваю я, устав уже от всего. — Я просто напился, правда… Джи, прости меня… — Что ты натворил? — по слогам, сквозь зубы спрашиваю я, чувствуя, как злость расползается по мне, как яд. — Ох, так ты не видела… — выдыхает он. — Чего я не видела? — Это неважно, — отвечает он, — чего бы ты ни увидела, это всё — выдумки. — Тогда чего ты извиняешься? — Ладно, — я прям вижу, как он проводит рукой по волосам, — у нас вчера была большая вечеринка, и я так сильно напился — никогда ещё так не напивался, и там были эти фанатки… — начинает тараторить он, отчего я сразу понимаю концовку. — Ты изменил мне? — Я был пьян, — не теряется он. — Господи, — выдыхаю я, — знаешь, я устала от этого дерьма. — Я был пьян, Джи, прости… — Слушай, — я начинаю злиться ещё сильнее, — мне похуй, пьян ты был или нет. Это не оправдание. Я-то думала, что ты изменился, что готов к серьёзным отношениям, а ты… А ты ещё не нагулялся. Если ты заботишься обо мне, то, блять, хотя бы делай вид, что заботишься. Перезвони мне, когда повзрослеешь. До той поры — даже не пытайся мне звонить и пытаться меня искать, понятно? — я бросаю трубку, выдыхая. На меня нападает ещё большая апатия, от которой мне уже плевать на всё. Сегодня я хочу побыть невидимкой. И чем я невидимее, тем лучше для меня. У меня нет слёз, у меня кончились эмоции. Чтобы создать семью, нужно многим пожертвовать. Я устала жертвовать. Я хочу, чтобы хоть раз в жизни кто-то чем-то пожертвовал ради меня. — Что ж, — говорю я, положив ладонь на живот, — теперь остались ты и я. Ты, я, твой дядя Аке, тётя Эллисон, бабушка Эллисив и братик Трилле. А папа… Папа нами не дорожит, малыш. Но мы с тобой справимся и без всяких пап, — улыбаюсь я. От дальнейшего разговора меня отрывает звонок в дверь. Господи, неужели они забыли ключи? Я неторопливо спускаюсь к двери только для того, чтобы на пороге увидеть молоденькую девчонку лет восемнадцати, которая придирчиво осматривает меня — само собой, в таком доме все должны ходить в шикарных платьях и со странными причёсками на голове, а не как я — в пижаме и с птичьим гнездом на голове. — Кого-то ищете? — спрашиваю я. — Да, да, — медленно отвечает она, — это как бы мой дом, если вы не знали. Я выпадаю в осадок. — С каких это пор? — С тех самых, как умер мой отец, — заявляет она, лопнув жвачкой. Я оглядываю её ещё раз — отвратительно осветлённые волосы, юбка-мини, семисантиметровые каблуки, лёгкая розовая сумочка на сгибе локтя. Типичная блондинка. — Так ты, значит, Ирма, — говорю я. Она кивает. — А ты кто? — А я твоя сестра, — её челюсть падает вниз, и она немедленно проглатывает жвачку, после чего пытается прихорошиться. — Прости, сестрёнка, — улыбается она. Мне не нужно улыбаться — такими играми меня не проведёшь. — Если хочешь наследства, то тебе его не видать, — заявляю я, заставляя её топать одной ногой от неприязни ко мне и моим словам. — Поэтому тебе лучше убраться отсюда по-хорошему. — Иначе что? — Иначе я вырву твои отвратительные волосы, засуну тебя в нормальную, по сезону, одежду и научу хорошим манерам. Или же, — замечаю я, — ты сама делаешь из себя приличного человека и лишь после этого заявляешься в этот дом. До тех пор не пытайся что-то из себя строить. Ты слишком омерзительна для того, чтобы быть частью этой семьи. А теперь, — добавляю я, наблюдая за её перекошенным лицом, — убирайся вон отсюда, иначе я позвоню в полицию. — И закрываю дверь прямо перед её носом. Едва я отхожу от двери, как снова заиграл звонок. – Что? — распахиваю дверь. Девчонка ещё там. — Вот, — протягивает она мне полароидную фотографию, — тебе привет от Монса. Она ухмыляется, ожидая моей реакции. Что ж, хочешь? Ты её получишь. На фотокарточке они с Монсом целуются. Сыграть разбитую и обиженную женщину? Пф, нет. Тем более, мне уже всё равно. — Круто, — говорю я, протягивая фотографию обратно, — или ты автограф получить хочешь? Прости, милая, ты тут тогда не по адресу. Совсем не по адресу, я тебе скажу. — То есть… — замирает она. — Тебе всё равно? — Хочешь трахаться с кем-то? Это твоё дело, мне об этом сообщать не нужно. Главное — не заделайте ребёнка, а то он немного безответственный человек. У малой отвисает челюсть ещё больше. — Тебе что-то непонятно? — спрашиваю я, смеряя её уничтожающим взглядом. — Что ж… Ладно, я, наверно, пойду, — говорит она. — Да, иди. На этом наше знакомство заканчивается. Я чувствую, как желудок начинает требовать пищи, поэтому выдвигаюсь на кухню. Кажется, мне придётся здесь окопаться на ближайшие полгода. Эх, прощай, фигура… Придётся вместо тебя сказать привет пелёнкам, распашонкам, памперсам, бессонным ночам, вечным крикам… Я мотаю головой из стороны в сторону, стряхивая депрессивное наваждение. С такими мыслями недалеко и аборт сделать. Не то чтобы аборт — это плохо, но я, наверно, хочу этого ребёнка. В любом случае, для осмысления всего этого у меня есть ещё пару недель. Я достаю из холодильника овощной сэндвич и, не особо думая, пихаю его в рот. Буквально давлюсь им. У меня сносит крышу от того, как я хочу проглотить его в один момент. Я засовываю пальцы в рот, помогаю просунуть его быстрее в желудок. Моё бешенство останавливается лишь в тот момент, когда я чувствую во рту привкус крови из-за того, что прикусила пальцы. Вытащив их, я смотрю на кровь и понимаю — сейчас меня стошнит. Рванув со всей скорости к унитазу, я приземляюсь ровно в тот момент, когда несчастный сэндвич вываливается из меня. Тошнота перекрывает нос, не давая доступ воздуху. Вот что значит — задохнуться от собственной жадности. Наконец-то проблевавшись, я втягиваю такой желанный воздух и падаю на спину. Да уж, эта беременность определённо меня убьёт. Не хотелось бы мне такого поворота событий. Пролежав минут пять, я поднимаюсь, чтобы ополоснуть лицо и почистить зубы. — Что ж, — говорю я сама себе в зеркало, закончив процедуры, — Монс об этом не знает. И не узнает. Хватит бегать за ним. Перестань зависеть от него. Вот до чего это доводит, — поднимаю я руку перед лицом, оценивая нанесённый мною же ущерб пальцам. Сейчас на них только маленькие ранки, обработанные перекисью. — Мы ничего ему не скажем. Останемся вдвоём, — обращаюсь я к своему маленькому сгустку клеток. — Выберемся. И не в таком дерьме бывали. Я вновь иду на кухню, надеясь поесть нормально. Слава маме — в холодильнике осталось пару блинчиков, которые предварительно они с Эллисон спрятали от меня. — Справимся, малыш, — говорю я, осматривая внутренности холодильника, — справимся. Были проблемы и намного хуже. Справимся.