PERFECTLY DAMAGED

 — Мою сестру избил её же бойфренд. — У моей мамы рак. С этих слов и началось знакомство Эллисон и Аке в той самой больнице, куда я поступила после избиения. Обстоятельства не самые прекрасные, согласитесь. Более чем дерьмовые. Аке не выдержал зрелища, состоявшего из моей крови и кучи появляющихся синяков практически по всему телу, поэтому он вышел. В коридоре и встретил Эллисон. Помню, как рассказывал мне, что она понравилась ему с первого взгляда. А вот он ей — нет. — Да и что можно найти в здоровенном светловолосом шкафу? — всегда смеётся Эллисон, рассказывая эту историю. Мы с Трилле внимательно слушаем, хоть и слышим это уже далеко не в первый раз. Кажется, для Трилле эта история гораздо интереснее различных сказок. В какой-то степени это даже радует. Я заворожённо смотрю на светловолосого малыша, который сидит на полу и воодушевлённо смотрит на свою маму, с таким интересом и воодушевлением рассказывающую их с отцом историю. Ловлю себя на мысли, что в довольно-таки скором времени, у меня самой будет такой же малыш. Лучше или хуже. Хотелось бы точно такого же великолепного, как и Трилле. Мама Эллисон — её звали Райке — по словам самой Элли, была великолепной женщиной. Часто помогала ей с домашними заданиями, защищала от пацанов, которые обижали её по поводу и без, и, одним словом, всегда была рядом. Подождите. Это три слова. Неважно, суть вы уловили. Райке умерла через три дня, как Элли и Аке познакомились. В это время её отец — Лайос — находился в бизнес-командировке на другом конце света, и единственным, кто поддержал девчонку в то трудное и тяжёлое для неё время, был мой брат. По его словам, это практически единственное, что свело их вместе и окончательно. Они сыграли свадьбу спустя три месяца. Разумеется, все думали лишь о том, что их брак — это мимолётное увлечение по молодости, и они разойдутся через пару месяцев или лет (нужное подчеркнуть). Но когда они переплюнули порог пятилетия со дня свадьбы, все сплетники дружно раскрыли рты и убрались к чертям собачьим. Прекрасное платье нежного персикового цвета с поясом из цветов* развевается по ветру, увлечённо отзываясь эхом вальса, который танцуют Аке и Эллисон. Она идеальна. Я вижу, как она счастлива и практически светится изнутри, танцуя и улыбаясь моему брату, иногда громко смеясь над всем тем, что он шепчет ей. Мы вне зоны слышимости — мелодия венского вальса перекрывает практически любую речь, но мы не против. Сегодня — их день, и мы не в праве портить его. Сейчас мы находимся на небольшом заднем дворике их лофта в Монмартр — подарок отца Эллисон. Насколько я знаю, он попросил его вернуть в его владение, если эти двое разведутся. Я улыбаюсь, оглядывая счастливых Эллисон и Аке, моих родителей, которые присоединяются к ним на импровизированном танцполе, куда вход разрешён только босиком. Я счастлива. Прекрасная погода, все счастливы, рады, довольны жизнью — что ещё нужно для того, чтобы хоть на каплю или на долю секунды стать счастливым, ничем не обременённым человеком? Астрид и Хельмар присоединяются к танцующим, пока я потихоньку краду виноград со стола, за которым позже планируется семейный праздничный ужин. На данный момент я заканчиваю заочное обучение в своём институте, на которое перевелась после происшествия с Монсом. Аке и Эллисон по своим журналистским связями помогли мне найти неплохую работу — помогаю главному редактору Космополитан в Австрии, Лене Шмидт. Она — прекрасная женщина и отличный специалист из всех, которых я когда-либо видела. Рискнула взять девчонку без нужного образования и с маленьким опытом работы, за что я ей действительно очень благодарна. Надеюсь, я смогу удержаться на этой работе и в этом коллективе на долгое время. Я ни с кем не пришла из-за того, что идти, в общем-то, не с кем. Уже три месяца я существую одна. Самостоятельно. Без родителей, брата, моих старых соседей и друзей. Я полностью отрезала себя от старого мира. За исключением Астрид и Хельмара, которые периодически мне названивают. Также я познакомилась с прекрасным мальчиком по соседству. Ему одиннадцать лет и зовут Кристофер. Кажется, я ему даже нравлюсь. — Вирджиния, — вырывает меня из мыслей голос моего отца, который протягивает мне ладонь, — разреши пригласить тебя на танец. — Ты же знаешь, папочка, — улыбаюсь я, поднимаясь из-за стола, — я никогда не смогу тебе отказать. Пока мы кружимся в медленном танце, я наблюдаю за тем, как все вокруг меняются партнёрами — Хельмар с моим братом, Эллисон с моей мамой, а Астрид танцует с Лайосом, и, кажется, все всем довольны. Отец улыбается, глядя на меня сверху вниз, и говорит: — Ты сегодня очень красивая. — Спасибо, пап, ты тоже ничего. — Надеюсь увидеть тебя в один день на месте Эллисон. — Фу, я не пойду замуж за своего брата, — улыбаюсь я, слегка поглаживая по его плечу. Отец лишь разливается смехом. Я счастлива. Я счастлива здесь и в данный момент. Самое главное — то, что счастлива здесь не я одна. Мелодия сменяется на какую-то клубную французскую песню, и мы с отцом расцепляем наши объятия, горько вздыхая. — Я бы танцевал с тобой вечно, милая, — говорит он, целуя меня в щёку. — И я тебя люблю. Если бы я думала в тот момент о том, что мой отец так скоро умрёт, я бы, наверно, не отходила от него целый вечер. Мама как-то раз сказала, что «хорошие мысли всегда приходят позже, когда уже ничего не вернёшь», и сейчас я с этим как никогда согласна. Слишком много «если», вам не кажется? Я помню, когда мы с Аке были маленькими — мне было лет пять, а ему — одиннадцать, мы сбежали вниз по улице, ближе к красивому мосту. Ох, и влетело же нам тогда! Оказалось, что мы убежали очень далеко. Нас тогда нашли полицейские и сопроводили домой. С тех пор, прежде чем куда-либо идти с братом (даже сейчас), я хватаю карту местности или что-нибудь ещё. Нет, он не топографический кретин, просто он полный дурак. Мой любимый полный дурак. Один из, скажем так. Я безумно люблю маму, Эллисон, малыша Трилле, отца, и своего пока ещё нерождённого ребёнка. Узнав об этой новости, моей первой мыслью был аборт. Не из-за страха не потянуть его самостоятельно, а из-за страха того, что я не смогу о нём заботиться. Это ведь другой человек, новая жизнь, за которую необходимо нести ответственность. Ребёнок — это не игрушка. Именно эта мысль меня пугает и до сих пор. Я боюсь того, что не смогу дать ребёнку достаточно любви, что у него будет один родитель (а такие дети, по статистике, чувствуют себя не очень любимыми, и всегда винят второго родителя в том, что у них нет отца или матери, на которых они могут полностью положиться, и страдают от заниженной самооценки и извращённых желаний в виде мужей/жён намного старше). С другой стороны, у меня есть собственная квартира, у меня есть сосед и собака, которые могут приглядеть за ребёнком в случае крайней необходимости, у меня отличная зарплата, свой счёт в банке, добрая и понимающая семья. Не хватает только машины, я полагаю. Меня не пугает финансовая сторона вопроса — с этим у меня, к счастью, всё в порядке (в отличие от тех маленьких девочек, у которых нет ни денег, ни мужа, ни родителей, а впереди лишь пара лет школы, о которых часто говорят в наше время по телевизору). Мне уже двадцать девять лет. Даю голову на отсечение, что пара врачей из моей больницы будут говорить о том, что как-то я поздновато. Или рановато. Отвечать им «простите, просто так получилось, я случайно сошлась с бывшим, который полный мудак и избил меня до полусмерти, и вот так вот всё выкрутилось»? Нет. А ещё я очень сильно боюсь потолстеть. После небольшой фотопрогулки по Парижу и утомительных танцев, мы садимся за стол, который на улице, и принимаемся за молитву. — Спасибо тебе, Господи, за то, что дал нам пищу, — начинает отец. — За крышу над головой, — продолжает мама. — За сегодняшний вечер, — следует за ней Лайос, бросая быстрый взгляд на свою улыбающуюся дочь. — За моего прекрасного мужа, — улыбается Эллисон. — За мою прекрасную жену, — в тон ей отвечает Аке. — За возможность приехать в Париж, — смеётся Астрид. — И за бесплатную еду, — подхватывает Хельмар. — Аминь, — заканчиваю я. Мы принимаемся за скромный ужин, расположенный перед нами, накладывая каждому в тарелку всего понемногу. Я не ем мясо, поэтому мясо по-французски и запечённая утка проплывают мимо меня. Мама, сидящая справа от меня, накладывает мне греческий салат и немного варёного картофеля по своему специальному рецепту. Отец ходит вокруг, наливая каждому по рюмочке сладкого ликёра со вкусом пина колады. — Может, тебе не стоит? — подмигивает он Эллисон. Та краснеет, одёргивая Аке, который начинает громогласно смеётся. — Как всегда, — вздыхает мать. — В своём стиле, — улыбаюсь ей я. — Нет, мне можно, — мило улыбается моему отцу Эллисон под возмущённым взглядом своего отца. Наверняка он думает о том, что: во-первых, его дочь ещё слишком молода для того, чтобы пить, а во-вторых, что не хватает ему маленьких ублюдков от моего ублюдочного брата. Честное слово, я сама слышала, как он называл Аке кому-то в телефон, когда отлучался от танцев. Я делаю вид, что ничего не слышала, но всё равно эти слова оставили неприятный осадок на душе, от чего настроение немного пошло вниз. Я наблюдаю за тем, как отец присаживается, поглядывая на Лайоса, у которого вновь звонит телефон. — Простите, — осматривает он всех, — это по работе, очень важно. С этими словами он принял вызов и вышел из-за стола, направившись вглубь лофта только для того, чтобы больше не появиться. Через полчаса ожиданий, Эллисон выдавила из себя: — Он больше не придёт. — Ну и пусть валит на все четыре стороны, — отрывается от куска мяса Аке, — это его проблемы. — Аке! — возмущённо произносит мама. — Да, простите, — виновато отводит взгляд он. — Просто я не хочу, чтобы ты грустила из-за него. Эллисон растерянно улыбается и предлагает тост. — За семью! — провозглашает она. — За семью! — вторим мы, поднимая бокалы и опустошая их за раз. Я до сих пор немного зла на Лайоса, который так и не вернулся. Наверно, я не люблю всех, кто бросает близкого человека в хороший или плохой момент. Потому что это — поступок полных скотов, не достойных иметь ни семьи, ни друзей. Это слишком низко. Произошедшее немного смутило Эллисон, это я помню даже сейчас, но мой брат был рядом с ней, и этого было достаточно. Помню, как они спорили о своём свадебном путешествии и не могли решить, куда им поехать. Аке всё предлагал покататься по Европе, а Эллисон настаивала на Мальдивах. До сих пор дрожь берёт от этих Мальдив. Слишком жарко для моей скандинавской крови. По секрету — это именно то, что сказал мне Аке, когда слушал рассказ своей жены и улыбался открывшейся ему картине. Я наблюдаю за тем, как Эллисон красочно поясняет малышу Трилле те слова и фразы, которые он не очень понимает, но так стремится узнать. У нас с Аке уже скулы сводит от того, как широко и счастливо мы улыбаемся всему тому, что слышим, и реакцией малыша Трилле на это. Ему нравится. — Пап, я тоже хочу такую прекрасную жену, — выдаёт Трилле, заставляя всех нас смеяться. — Тебе ещё рановато, — выдавливаю сквозь смех я, подбирая его к себе на колени и целуя в макушку. — Но ты обязательно найдёшь такую.