wnb.

WINNER - BABY BABY Travis Scott – Antidote Чживон почувствовал, что моё внимание обращено не к нему и хотел уже повернуться, но я резко обхватил его шею и не дал этого сделать. Ёнджун исчез, но я видел, как он споткнулся прежде, чем спуститься. Шагал из последних сил. Однако меня всё равно трясло, и Чживон заметил нервозность в дрожащих пальцах. Коснулся своими и аккуратно отвёл от шеи, сжав в своей ладони. Я заставил себя отлипнуть от пустого коридора и начал кусать губы. А что, если заметил? Он же не пил до беспамятства, ведь я ещё держусь. Он заснул на диване, так какого чёрта ошивается тут? Или это был кто-то другой? Но разрез глаз его — острый и неприятный. В голове всё загудело, хотя совсем недавно я собирался упасть здесь замертво и не подниматься. Подозрения летели со всех сторон, и я позволил паранойе захватить себя. Да ладно, он же увидел. Невозможно не увидеть. Свет здесь не настолько приглушённый, чтобы можно было не придать стоящим рядом людям значения. К тому же, Чживон касался моих губ, когда он прошёл мимо. Может, его он не узнал, но уж меня-то точно. Да и что станется Чживону с такой новости? Богатый рэпер, который меняет своих пассий как перчатки. А я малявка с хреновыми текстами, которая пробилась до шестого раунда благодаря тому, что заслужила его внимание. Чжинхван бы сказал «Забей», но я не могу. Использовал ли он меня, чтобы снять стресс? Чживон молча сжимает мои пальцы и направляет к выходу. Ощупывает ладонь, которую рассекает шрам, и дотрагивается до него, продолжая идти. Тело движется спокойно, без помех, но внутри себя я в панике. Заметил же. Иначе бы так не смотрел. Это было бы стыдно, если бы не до отвращения правдиво. Спиртное лишь сократило промежуток времени до этого события. Чживону вообще всё равно, он не жалеет. А я вдруг задумываюсь, каким местом думал, когда позволял случаться всему этому. Касаться себя, смотреть на себя, заботиться о себе. Я бы и без этого обошёлся, по сути. Пришёл сюда за цепочкой и фанатскими голосами, но получил совсем иное. Я бы мог остаться тихим и никому не нужным рэпером, у которого один друг и скрытый среди старой одежды грязный блокнот. Чживону плевать, он не несёт ответственности за чужие поступки. Здесь с самого начала полагаешься только на себя и ни на кого иного. Но потом я думаю — а почему вертеться нужно только мне. Скажи Чживону, и он как ручной пёс пойдёт и решит проблему? Или ответит, чтобы разбирался со своими подростковыми мелочами сам? Да и если пойдёт, докажет, что я был с ним. Я раньше никогда не попадал в такие ситуации, потому что держал себя и долго мусолил, прежде чем приступить. Весь год под контролем, и стоило один раз оступиться — всё вернулось на свои круги. Понимаю, что если выпью ещё, усугублю положение, и зубами стискиваю рану, которую оставил Чживон. Всё-таки губу прокусил, и я со злостью разрываю кожу, слизывая выступившую кровь. Да к чёрту. Завтра пойду и вытрясу из Ёнджуна всё дерьмо, попытаюсь хоть как-то решить это. Мы спускаемся вниз и садимся за барную стойку. Я прошу развести воду с лимоном, чтобы освежиться. Выгляжу как блядь — засосы на шее, смятая футболка и дрожащие руки, несмело обхватывающие холодный стакан. Взгляд усталый, какой-то дохлый, и я горько усмехаюсь своему отражению на потолке, выпивая воду. Вижу, как хмурится Чживон и смотрит на то, как вздымается мой кадык. Всё тело им помечено, утром точно будет болеть и изнывать. Когда начинается «BABY BABY», я смеюсь изо всех сил. Мои лёгкие рвутся от глухого смеха, который перекрывает песня, льющаяся из колонок. Люди вокруг обнимают друг друга и кладут голову на плечо, сжимают руки на талии, просто танцуют размеренно и счастливо. А я смеюсь, но чувствую, как слезы режут в глазах, а в горле появляется тяжёлый комок, проглотить который с каждым разом всё труднее. Я втягиваю носом сопли, вскидываю голову и кусаю губы, которые дрожат. Мне нельзя плакать. Я же не плачу, я ведь ублюдок, мне не позволено это делать. — Baby-baby… Закрываю глаза и ставлю стакан. Протяжный вой проносится по танцполу, а я откидываюсь на стуле и просто отпускаю себя, падая назад. Песня заканчивается, но меня ловят. И всё те же широкие ладони Чживона, хищные змеи, оплетающие его руку и 00:00:00 на ключицах. Короткий скрип железных ножек проносится по танцполу. Не знаю, смог ли он на этот раз прочитать эмоции. Я забираюсь ногами обратно на стул и сажусь нормально, но он всё еще держит мою спину, чтобы уж точно не попытался падать во второй раз. Толкаю указательным пальцем стакан, размазывая воду по стойке, и не хочу смотреть на Чживона. Только не псевдо-забота в глазах, иначе я ему просто врежу. — Пойдём, — Чживон поворачивается ко мне и касается плеча, тормоша. Я киваю и встаю с опущенным в пол взглядом, и со стороны может показаться, что мне стыдно. На деле я как могу оттягиваю время, и если увижу Ёнджуна, этот вечер точно закончится хуже, чем может быть сейчас. Чживон сразу же выходит из клуба, и холодный ветер начинает лезть под одежду, приводя в чувство все механизмы. Ответная реакция — дрожь во всём теле, которую ничего не усмирит, кроме тепла дома. Чживон идёт за спиной, растирает мне плечи, и я просто принимаю этот тошнотворный джентльменский жест. Пляж тянется бесконечно — хочется ступить в ледяную воду и вызвать у себя судорогу в ногах. Дать морю проглотить себя, а потом, может, придёт успокоение. Мой инстинкт самосохранения завизжит, как истеричная девчонка, и я отскочу от потенциальной опасности подальше. Но ведь я успею зайти в воду. Как сейчас я успел немного застрять в Чживоне, и, если бы не Ёнджун, он бы тащил меня на себе и рассказывал какие-нибудь дурные истории. В какой-нибудь параллельной истории всё было бы гладко до невозможности, как вымытый железный бок машины. Я бы скользил по этим отношениям виртуозно и без доли сомнений, у меня были бы привилегии. Но мне отвратителен такой расклад. Я всё ещё здесь, потому что хочу себе доказать, что могу писать, не накуриваясь до сумасшествия, писать достойную лирику, а не вброс под действием травки. Что мои руки могут созидать, а не разрушать. Что я заслуживаю быть услышанным народом, но никак не выходить на поле славы благодаря громким скандалам. И что я делаю сейчас? Развязно целовался с собственным судьёй, который старше меня на 6 лет. Море уносит с собой последние остатки радости и лёгкости, сменяя на сыпучие, как соль, подозрения. Они проносятся по сознанию быстро, но их очень много — не сосчитать. Я бросаю последний взгляд на море, когда мы сворачиваем к домам. Подошва шуршит о песок, отталкиваться на подъёме довольно трудно. Если у тебя плохо с равновесием, тут же свалишься. Можно ли разбить с такой высоты голову, ударившись о камень? Чживон всё также идёт сзади, будто литая статуя, на которую не страшно опереться. Было эгоистично оставлять на мне следы, но он и не старался сдержаться, когда засасывал кожу под подбородком. То менял ритм с быстрого на медленный, то прикосновения — от невесомых до грубых. Будто что-то внутри боролось за право взять верх над разумом. Сейчас он абсолютно в ладах с собой: открывает дверь и входит первым, снимает кроссовки, проводит по волосам и разминает руки, когда направляется к лестнице. Я отстаю на три шага и на время отбрасываю мысли. Я же всё решу завтра, что теперь ходить вокруг да около. Ёнджун, скорее всего, разделять моего мнения не будет и поймает на чём-нибудь, я окажусь в неловком положении, а он разгонит ситуацию на полную. Возможно, попытается подначить, и уж точно не простит мне победы. Распространит по всему свету, что я отсосал за победу, потом утянет меня вниз обратно. Сухим из этой воды не выйдет никто. А Намджун выиграет с этого, ведь два барана просто столкнутся друг с другом и свалятся с моста, запутавшись в рогах. Я переодеваюсь в домашнее и бреду к ванной, на пути включая везде свет. С некоторых пор заселилось чувство, что ко мне подкрадутся сзади. Время — 2 часа ночи, я устал и хочу только заснуть. Разлепляю глаза и мою лицо. Останавливаюсь на покрытой багровыми точками шее и тру её мылом, будто смогу стереть следы. Дрожь пальцев выдаёт волнение, и я даже не хочу смотреть в своё жалкое отражение. Чживон тоже заходит и молча берёт зубную щётку, вставая неподалёку. Я наклоняюсь, чтобы смыть пену, он выдавливает пасту из тюбика и начинает чистить зубы. Опираюсь руками о раковину и поднимаю голову, чтобы в зеркале увидеть своё бледное лицо и щётку, двигающуюся во рту Чживона. Не пойму, хочется мне есть или блевать. Если первое, то только завтра, но если второе, мне надо вывернуть желудок сейчас, чтобы не испачкать постель. Сглатываю вязкую слюну, вдыхая мятный запах пасты, и отключаю воду. На пятках поворачиваюсь к полотенцу — Чживон двигается в сторону, и я вытираю лицо. Слышу, как он сплёвывает и открывает кран, полощет рот и шуршит щёткой. Жду его, непонятно зачем. Отчего-то не хочется выходить одному. Подаю Чживону полотенце, вешаю обратно. Смотрю на него, когда он зачёсывает мои волосы назад, открывая лоб. Псевдо-забота в глазах. Я просыпаюсь без особых проблем. При наклоне слегка шумит в ушах, но в остальном всё стабильно. Меня будит будильник, поставленный на 10 утра. Через два часа мы должны будем отснять момент, где якобы тренируемся и делаем важные дела. Тру глаза, чтобы прогнать сон, и сажусь на кровати, пихая ногой одеяло. Вокруг тишина, разбавляемая лишь копошением людей на улице и шелестом пальм. Я доползаю до края постели и ставлю ноги на тёплый паркет, поднимаясь. Вот теперь начинаю чувствовать, как тянется каждая мышца рук и спины. От того, что я выгибался и долго находился в коленно-локтевой позиции, ноет поясница и область между лопатками. Пытаюсь делать утренние упражнения, но мышцы по внутренней стороне руки отзываются болью на каждую попытку их взбодрить. Качаюсь на носках и пару раз прыгаю, чтобы не валиться от понизившегося давления. От вчерашней футболки несет куревом и потом, в запасе чистой одежды остаётся только лёгкая рубашка в клетку. Приходится надевать, несмотря на то, что в длинных рукавах жарко. Решаю, что шорты не выглядят слишком истёртыми для съемок и оставляю их. Открываю свою дверь, сразу же сворачивая к лестнице. Горничная, как я понял, придёт через полчаса, или уже давно ушла. Лучи солнца уже вовсю атакуют кухню, и пол на ней становится даже горячим. Аккуратно ступаю по плиткам и вытаскиваю из холодильника молоко, помешивая упаковку по пути. Достаю стакан, в который щедро лью молоко, и сразу же испиваю, чувствуя, как першило до этого в горле. Такими темпами можно заработать ангину, но я слишком увлечён получением наслаждения от холодной жидкости, текущей по глотке. Забиваю ею весь желудок и роюсь в шкафах в поисках печенья или чего-нибудь похожего. Находятся только невкусные слайсы, но мне нужно что-то съесть, чтобы не сгибаться от голода в студии, где мы будем репетировать наши сольные песни. За всё это время я ничего не написал — самое время воспользоваться возможностью сбегать на пляж и выловить там потоки вдохновения. Лучи греют моё лицо, когда я поворачиваюсь к раковине, чтобы сполоснуть стакан. Просыпался бы так каждое утро. Захожу в ванну и только там вспоминаю. Приподнимаю голову и касаюсь похолодевшими после молока пальцами засосов. Да он их везде понаставил, где только можно. Они большие, со свежими ещё следами укусов посередине, на фоне моей светлой кожи и бледного освещения выделяются всё сильнее. Обвожу один, вспоминая чживоновы губы, которые больно смыкаются и оставляют след. Тогда мне было щекотно, волны тягучего удовольствия разливались по телу, да и алкоголь не давал думать о последствиях. Сейчас я хмурюсь и не знаю, чем это прикрыть. Если в Чеджу до меня никого не будет дела, то по возвращении шею придётся как-то скрывать от Ёнджуна. Намджуну хоть можно соврать, что хорошо провёл время с девушками, но Вон ни за что мне не поверит, и придётся на месте начать выяснять отношения. На шум сбегутся все, камера заснимет, как Ёнджун будет плеваться доказательствами, а я буду шумно дышать через нос. Представляю всё это и усмехаюсь. Нужно отложить в сторону желание идти напролом и провернуть дело как-то хитрее. Открываю дверь и иду на второй этаж, чтобы захватить блокнот с ручкой и телефон. Вдруг вижу, что моя комната не заперта. Я хорошо помню, как захлопнулась за мной дверь. Подбегаю к ней и вхожу, оглядываясь. — Эй, подстилка Бобби. Не успеваю повернуться, как меня отталкивают назад. Не удерживаюсь и падаю с большим упором на руки. Растёртые вчера пальцы неприятно колют, когда я стискиваю ворс коврика. Ёнджун возвышается надо мной, и я мигом встаю на ноги, подходя к нему предельно близко. Ладно, не хочешь откладывать, решим на месте. — Давай-ка повтори? — резко толкаю его в грудь и прижимаю к двери. Он поднимает руки в защитном жесте, но улыбается так мерзко, что желание сбавить обороты тут же исчезает. Грёбаный ублюдок. — Любишь, когда пожёстче? Успокойся, малявка, я пришёл сюда не кулаками размахивать, — ещё одна пропитанная ядом улыбка расцветает на его губах, когда я отхожу на один шаг. Ты просто не представляешь, как у меня чешутся кулаки. Я бы прошёлся по твоим красивым скулам парочкой ударов, но любопытство одолевает стремление выгнать из своей комнаты. И главное ведь знал, что я не успею среагировать. Поступил как последняя крыса, заявившись со спины. Он принимает это как приглашение и уже смелее подходит ко мне, но я нутром ощущаю его страх. Боязнь оказаться избитым граничит у него с безумным самодовольством и плещется в глазах беспокойным океаном. Или там уже давно всё покрылось лишаем и превратилось в смердящее болото. Вижу, что он хочет положить мне руку на плечо, но вовремя останавливается, быстро просчитывая в уме, какая поза не окажется открытой для ударов. Мне даже нравится, что я могу читать его. Значит, таким открытым я кажусь перед Чживоном? Надеюсь, что на моём лице не мелькает каждая эмоция. — Мы ведь братья по оружию? — повторяет он вчерашнюю фразу, и я криво улыбаюсь. Нет, уже нет. Хочу сказать, чтобы сваливал отсюда, но: — Конечно, — и держу губы растянутыми в улыбке. Он смотрит на то, какие они красные и искусанные, потом опускает взгляд на шею. Будто за что-то цепляется, и смутные воспоминания прорезаются в его вязких глазах. Я выше него. И мой рост давит на его узкие плечи, как давит на меня аура Чживона. Отчасти понимаю чживоново желание сломить мою волю, когда смотрю на Ёнджуна. Власть над сильным человеком, контроль и чувство чужой привязанности по отношению к себе. Использует ли он меня, чтобы снять стресс? Нравлюсь ли я ему на самом деле, или… — Не хочу ввязываться в ваши дела, — начинает Ёнджун осторожно. Хочется стереть его взгляд с шеи, но я продолжаю молча слушать. — Но чисто из интереса — как ты зашёл так далеко? — Своими силами. Если ты о том, прогибался ли я под кого-то — нет. — Смотрю на него жёстко, чтобы он раз и навсегда понял, что я такими вещами не шучу. — Сам как себе представляешь такое, хён? — Намекаешь, что это унижение, но что тогда было вчера? Я не видел ничего толком, но как-то вы слишком близко тёрлись друг возле друга, — вытаскивает короля из стопки карт и нагло бросает мне, ожидая ответа. Подготовился должным образом — время ночью зря не тратил. — Какие доказательства? — А это на что похоже? — он не боится схватить меня за шею и большим пальцем провести по кадыку, возле которого красуется засос. Я мигом хватаю его за руку и завожу ему за спину, игнорируя угрозы. Мои руки дрожат от того, как хочется быстрее набить ему морду. Дрожь он принимает как страх перед хёном и умудряется извернуться, когда я ослабляю хватку. — Я не урод, так что успел подцепить девчонок, — говорю это Ёнджуну, пока он трёт покрасневшее запястье и каждую секунду поднимает взгляд, ожидая, когда я ударю. Но я пока не буду этого делать. Вытрясу все подробности, но сейчас понимаю, что он успел только увидеть, как Чживон касался моих губ и что-то говорил. Даже жалко, что я пропустил это мимо ушей из-за Ёнджуна. Воспоминание прикосновения неуместно греется внизу живота, приходится сморгнуть его и выкинуть из головы. Ёнджун долго смотрит на меня, заглядывает в каждый глаз, делая вид, что может определить что-то. Будто он способен прочесть мысли, или там умеет гадать на кофейной гуще. Нервозность немного утихает, но я всё равно чувствую, что это только начало. Он пока не осмелится предъявить что-то и наехать на меня, хотя изначально собирался это сделать. Вот почему всегда надо уметь постоять за себя, иначе могут обвинить даже в том, что ты в принципе не делал. Как когда мои же друзья подставили меня с наркотиками, а я им слишком доверял и просидел в обезьяннике сутки. Что им малолетний придурок с блестящими от пива глазами и пустыми карманами? Не называю мир прогнившим насквозь, но иногда попадаются неприятные личности. — Эй, Ханбин. — Ёнджун, кажется, впервые называет меня по имени. — Если ты мне соврал…в общем, всё решится на выступлениях, — он мягко ступает по полу и не отрывает от меня взгляда. — Удачи. И я вновь не успеваю подбежать, когда из его губ срывается «Подстилка». Дверь шумно закрывается за ним, а я понимаю, что упустил момент. Да и плевать. Беру в руки блокнот, за которым пришёл, но не могу перестать думать об этом. «Подстилка-подстилка-подстилкаподстилкаподстилка» будто выбивается у меня в груди, и я резко открываю дверь, собираясь размазать Ёнджуна, и неважно, что съемки начинаются меньше, чем через час. Но коридор пуст, а из своей комнаты выходит Чживон, и я касаюсь затылка, дёргая на себя волосы. Упустил. — Готов? — он подходит ко мне ближе и треплет по плечу, будто это меня растормошит и я тут же проникнусь весельем. Отпускаю волосы, приглаживая, и направляюсь вперёд по коридору. Пальцы Чживона сжимают край моей рубашки и тянут назад. Я останавливаюсь, поворачиваясь к нему, и он тут же целует меня в висок, выдыхая «Тогда отлично». Жмурюсь на моменте поцелуя и сглатываю, спускаясь за ним следом. Мельком касаюсь места, где он прошёлся губами по коже, и быстро опускаю руку, когда он поднимает на меня глаза. Чживон с шумом прыгает с последней ступени и хлопает в ладони, потирая. Перехватываю блокнот удобнее и направляюсь к выходу. Садясь, чувствую, как горит задница от нагревшегося на солнце песка. Руками к нему лучше вообще не прикасаться, и я подтягиваю к себе колени, кладя на них раскрытый блокнот. Удивительно, но лирика сразу же ложится на бумаге, я даже особо много не думаю над текстом. Пишу обо всём: о холоде погоды, вестях, принесённых южным ветром, немного привираю и мажу по листу «синева её глаз, в которых отражаются кристаллы моря». Пытаюсь провести ассоциацию с чайками, но получается шаблонное «Распустить крылья над полем» и «Взлететь вверх, в небеса». Замечаю, что лирика получается какой-то убитой и пронизанной грустью. Горевать на Чеджу — что может быть хуже. Сейчас я пишу несерьёзно — это не подашь на соло-выступлении, разве что две-три строчки. Мне надо хорошенько обдумать тему. Писать о любви? Я её не чувствовал, а Чжинхвана расспрашивать о таких вещах как-то не хочется. Лучшим получается текст, который оторван от сердца, а не списан с чужих рассказов. Наверное, именно поэтому я бегал из крайности в крайность — чтобы ощутить боль, отчаяние и борьбу с самим собой. Тогда я мог написать об этом спокойно, не напрягаясь. Но сейчас выдать что-то в таком роде уже не удастся. Разве что лёгкую песню с прилипчивым припевом о том, как хорошо танцевать под градусом. Щёлкаю ручкой о свой подбородок и роюсь в памяти. Много места занимает Чживон, всё будто промыто Чживоном. Но мне нечего о нём вспомнить, чтобы можно было перенести на бумагу. Кручу воспоминания дальше. Закрываю глаза, когда чей-то телефон отражает луч прямо на меня. Меня? Перестаю двигаться. Ну ведь точно. Раз Чживон смог создать песню о себе — наконец-то, — то и я тоже. Могу даже взять готовый бит, если не смогу подогнать свой. Да, я уже читал о себе, но это был прошлый я. Можно даже выдавить из зрителей скупую слезу, если смогу приплести скандалы с семьёй и, скажем, потерю лучших друзей. Жестоко, но на этом шоу нет смысла осторожничать. Меняю слово «волна» на «бурю», в которой я плыл. Океан, море, волна. Болото. «Подстилка» вспыхивает в голове, но мне нужна не эта фраза. Его недоверие к тому, что я смог дойти сам, без чужой помощи. О том, что многие не принимают меня всерьёз, считают лёгкой мишенью и богатым сынком своих родителей. Растрогать жалостью к себе или так и оставить? Думаю, что выйдет слишком скучно, и пишу о сложностях, которые пришлось пережить. Насколько я изменился, как переставил приоритеты и очистился от грязи, которой была покрыта вся спина. В половине текста рифма складывается плохо и режет уши, когда я произношу лирику себе под нос. Решаю отложить дело, потому что скоро должен подойти оператор, а меня никто ждать не собирается. Быстро наматываю наушники вокруг телефона и хватаю блокнот, прижимая к груди, когда бегу по пляжу. Песок сыпется с кроссовок, когда я стукаю их друг о друга. Со вздохом наклоняюсь и кладу блокнот на коврик, развязывая шнурки. Вываливаю оставшийся песок и хватаю обувь, занося в коридор. Беру блокнот, прикрепляю к нему ручку и прохожу мимо кухни, на которой с кем-то болтает по телефону Намджун. Машу ему, он машет мне, и я поднимаюсь наверх. На подъеме не могу не столкнуться с Ёнджуном и удариться с ним плечами, просто потому, что мы оба скоро взорвёмся от напряжения, скопившегося в этом доме. Не успел я успокоиться, как внутри снова начало бурлить от этого «Подстилка Бобби». Черта с два я подстилка. Мне не нужна ничья помощь на пути к победе, которую я обязан заслужить сам, иначе никакая это не победа. Слышу голос оператора в студии и заглядываю туда. — Здравствуйте, — коротко кланяюсь, он приветствует меня. — Когда начнём снимать? — Минут десять ещё нужно, — мужчина возится с камерой, расхаживая с ней по маленькой студии. — Тут особо не побегаешь, поэтому нужно захватить один ракурс. — Можно поставить на шкаф, — предлагаю. Он качает головой и объясняет, что в таком случае мы должны будем снять два дубля, потому что могут быть помехи из-за приглушённых голосов. Камеру обязательно должен держать он, если поставить — перекроется записывающая звук часть. Диктофона с собой он не взял, да и муторно это — сводить изображение с аудио. Мычу на все разъяснения и киваю, думая о том, сколько денег пришлось отвалить на это шоу. Окупится ли съемка и вся эта беготня? Шоу довольно популярно, но вместе с тем приносит много проблем. Оператор вздыхает и говорит, что было бы лучше, останься мы в Сеуле. С нами бы ходили ещё двое, и запись не заняла бы больше часа. Спрашиваю, ходил ли он на пляж. Он улыбается и отвечает, что все эти два дня просидел в студии. — Кстати, команда Dok2 & The Quiett приехала сюда вчера, — я расширяю глаза от удивления. Так они здесь? — Но они уезжают уже сегодня вечером, так что, если вы не пересеклись прошлым днём, уже не получится. — Так быстро сняли? — он кивает и просит, чтобы я позвал остальных. Всё вроде бы готово. Я открываю дверь Чживона, но, видимо, он тоже на первом. За ту секунду, что я осмотрел его комнату, выхватываю только чёрную постель и синюю статуэтку Будды. — Съемка начинается, — облокачиваюсь о перила и делаю жест рукой, чтобы все поднимались. Намджун кладёт трубку и запихивает телефон в карман, макушка Ёнджуна появляется с дивана, а Чживон уже резво поднимается, оказавшись в поразительной близости от лестницы. Шлейф от его одеколона снова застревает у меня в ноздрях и, подождав Намджуна, я ступаю наверх. — Мама передавала тебе привет, — внезапно говорит Намджун. — Твоя? — Конечно, — он гордо кивает и хлопает по карману, где лежит телефон. — Спрашивала, как дела. — О, ей тоже привет, — широко улыбаюсь. Учитывая, что я находился в студии около тех десяти минут, пока он разговаривал с ней, одними делами там не обошлось. Я обещал позвонить Ханбёль и Чжинхвану, когда всё более-менее придёт в норму. Видимо, придётся подождать. — Крутые засосы, — Намджун подмигивает мне, а я тут же начинаю громко смеяться, пугая идущего сзади Ёнджуна. Да, крутые. Вот только как я это спрячу перед камерами — большой вопрос. И, будто отвечая на него, оператор вытаскивает из своей бездонной сумки тональный крем. Молча показывает на кадык, и я скомкано благодарю. Наклоняюсь к своему отражению в фокусе камеры и вытягиваю шею, выдавливая как можно больше тоналки. Она липкая и остаётся на руке, но перекрывает засосы, хоть они и всё равно заметны. — А можно меня вообще вырезать? — он задумывается на секунду и кивает. Советует хотя бы сидеть в углу для эффекта присутствия. Понимаю, что этим теряю в популярности — за меня могут просто не проголосовать, потому что не знают. Но не светить же открытой шеей перед сотнями зрителей. Плюс ко всему, это шоу смотрит моя семья, появятся лишние вопросы. Мы быстро начинаем. Оператор берёт в кадр всех, кроме меня. Вернее, я там появляюсь, но только в некоторых моментах и в основном со спины или наклонившимся. Мелькают мои руки и голос, иногда лицо, когда я прикрываю шею блокнотом. Чертовски неудобно, когда на тебе есть метки. Наверное, ситуация ужасно веселит Ёнджуна. На протяжении съемок он всячески шутит и изворачивается, чтобы моё время перешло к нему. — Not cool. — Чживон перечёркивает большую часть текста Намджуна и делает исправления на скорую руку. — Тебе придётся всё переписать. Оператор встаёт ближе к Намджуну, чтобы снять его выражение лица. Тот выглядит огорчённым, но я знаю, что при желании он может показать свои остальные наработки. У него куча исписанных листов, которые он вечно таскает с собой. Шея зудит из-за плотного слоя тонального крема, но я не чешу. Иначе останутся красные борозды и всё полетит к чертям. Приходит время мне показывать свою лирику. Чживон оглядывает меня с макушки до кончиков пальцев, когда принимает блокнот. Теперь мне нечем прятаться, и я отодвигаю стул в сторону, чтобы оператору было проще снимать. Так странно бегать от камеры. Поначалу я хотел влезать в кадр как можно меньше, потому что на первых эпизодах не было ничего интересного, но сейчас даже тянусь к вспышкам, хоть и знаю, что злоупотреблять вниманием не стоит. Раз я не хочу, чтобы кто-то копался в моей голове, нужно просто обходными путями суметь привлечь внимание толпы. И пока что я даже не имею представления, как это сделать. Чживон внимательно вчитывается в текст. Его глаза быстро бегают по строчкам, и уже меньше, чем за 2 минуты, блокнот возвращается ко мне с парочкой исправлений маркером. Заглядываю в лист и вижу грубый, забористый почерк рядом с моим, кривым и мелким. В самом конце жирным написано «Извини» и два восклицательных знака после. Сдержанно улыбаюсь, снова вчитываясь в чёрные буквы. Псевдо-забота. — В общем хорошо, но в нужных местах нужно подогнать. Сделай текст простым для восприятия и поменяй хук, он слишком плоский, — Чживон даёт указания, и я слушаю, время от времени кивая головой. Он засовывает маркер себе за ухо и на руках объясняет, какой примерно будет сцена величины и что первостепенно при выходе к зрителям. — Конечно, нужен осмысленный текст, а не каракули выпускника младшей школы. — Чживон поправляет маркер и продолжает. — Но люди должны понимать, о чём вы читаете. Не вот так, — он приставляет кулак ко рту и начинает что-то бурчать, вызывая у нас смешок. Все вспоминают первый раунд, на котором шепелявящих и плохо говорящих рэперов было предостаточно. — Нужна чётко поставленная речь, но при этом быстро доходящая до мозгов. Оставьте двойной смысл и скрытые послания — делайте так, чтобы люди испытывали яркие чувства. Волнение, злость или даже слёзы — считайте, это ваше оружие, которым вы стреляете. Если выбираете плохое оружие, — вижу, что он хотел сказать «хреновое», но вовремя исправил. — Вы никого не убьёте. Сейчас главное — завести толпу, understand? — Хорошо. А что насчёт битов? — Намджун кладёт руки на колени и горбится, засовывая свои листы между ног. — Или создаёте сами по приезде, или миксуете готовый. Пока что держите звучание песни в голове — здесь недостаточно оборудования, чтобы иметь возможность создать музыку с нуля. Если есть какие вопросы — не стесняйтесь, я здесь, чтобы помогать вам, а не давать подножку, — Чживон улыбается нам всем и хрустит пальцами, касаясь маркера. Высовывает, крутит в руке и ждёт окончания съемки. Оператор, не отрываясь от камеры, показывает нам три пальца и отсчитывает. Все эти три секунды Чживон смотрит на меня. Два… Один… — Сняли, — я отвлекаюсь на оператора и обрываю зрительный контакт, от которого уже не так сильно холодит. — Теперь осталось снять репетицию и готово. — Спасибо за работу! — Чживон встаёт со стула и кланяется на 90 градусов. Мы повторяем и провожаем его с улыбкой. Он ещё хочет сказать мне что-то, но я убегаю открыть дверь мужчине. Псевдо-забота, псевдо-забота. — Извините, — склоняюсь немного, примеряя на себя образ скромного соседского парня. — Да? — оператор отвечает мягко, когда я выхожу вместе с ним на улицу. Он поправляет тяжеленную сумку, и я тут же предлагаю донести её. Мужчина долго отпирается, но я с настойчивостью хватаюсь за лямку, заставляя его сдаться. Камера со всеми проводами весит реально много. Я кренюсь на левый бок, когда плотная лямка врезается в плечо, но не выдаю ощущения тяжести. Мне стоит сослужить хорошую услугу, прежде чем просить о чём-либо. Травлю анекдоты, пока мы пересекаем мощённую дорожку и проходим через магазинчики. Он называет меня «добродушным мальчишкой» и берёт сумку на большой улице, говоря, что дальше пойдёт сам. — Я хотел попросить…надеюсь, это не прозвучит слишком эгоистично, — строю невинное выражение, и оператор сразу же теплеет ко мне. — Что-то случилось? — Да тут такое дело, — удочка брошена. — Если на шее слишком сильно будет видно, не могли бы редакторы замазать её? Прошу, просто моя мама смотрит шоу, а вчера я по неосторожности напился, — складываю руки и жду, пока он обдумает предложение. Он взвешивает все «за» и «против». Думает, что это будет довольно муторно, но из-за того, что я проводил его, теперь стыдится отказать. — Постараюсь поговорить с редакторами, чтобы сделали всё, что в их силах, — он кивает мне, и я тут же рассыпаюсь в благодарностях. Кидаю неумелый «Файтин!» и дожидаюсь, пока он не свернёт за угол магазинов. Отлично. Теперь надо услужить ему ещё парочку раз и всё готово. Забыв обо всём, чешу шею и вызываю ещё большее зудение. Быстро дохожу до знакомых улочек, оглядываясь вокруг. Сверху, на юге, подъем в гору, застланный плотным слоем дымки. Ровная асфальтовая дорожка с деревянными перилами исчезает где-то на половине пути, растворяясь в молочном мареве. Всюду висят вывески «Аксессуары для ловли рыбы» и «Всё для купального сезона!». Вспоминаю, что запамятовал подарок Чжинхвану. Думаю не тратить зря время и пройтись по магазинчикам, хотя бы сформировав в мыслях, что я хочу подарить. Можно было бы мандарины, но сейчас они ещё не созрели. А жаль, здесь они необычные на вкус и отличаются от городских. Всюду сидят пожилые женщины, продающие ракушки и рыбу. Сейчас очень мало ныряльщиц — никто не хочет идти в море и рисковать своей жизнью, поэтому таким промыслом в основном занимаются уже старушки. Сажусь на корточки перед одной и спрашиваю, почём сушёные водоросли. Цены здесь низкие, особенно когда ты можешь говорить на корейском. Думаю, что куплю водоросли в последний день, чтобы не испортились, и поднимаюсь, начиная искать дальше. По-настоящему удивляюсь, когда нахожу гавайскую шляпу. Не такую, как я себе представлял, но близкую к идеалу. Толстая плотная солома, от которой обязательно будет чесаться голова, и красивый выгоревший цвет с тонкой красной лентой, повязанной вокруг углубления. Шарю по карманам и достаю деньги, надевая шляпу сразу же. Немного огорчаюсь, когда она оказывается удобной и не доставляющей дискомфорта, но Чжунэ всё равно в ней будет выглядеть нелепо. Чжинхван из вежливости заставит её таскать до конца всё то время, пока я буду гулять с ними, а гулять я намерен долго. Отхожу подальше от жилых мест, к дороге, где за моей спиной видно горы, и настраиваю камеру. Щёлкаю себя в шляпе и со знаком «V», не сделать который просто невозможно. Выгляжу идиотом, но фото мне нравится. Подмечаю мини-фигурку деда, оригинальная статуя которого сделана из лавы и точно раз в пятнадцать больше этой. Дороговат, но это единственный нормальный символ Чеджу, так что завтра решаю захватить больше денег и купить её. Идти пешком обратно так лень, и отчасти потому, что я протоптался даже дальше пляжа, который тянется 20 минут времени. Добраться до него — уже около получаса. Выходит, я добреду до своей комнаты только через час. Включаю в наушниках музыку и спускаюсь вниз, к побережью, хватая край соломенной шляпы. Пришлось снять из-за жары. Когда включается песня с особо противоречивыми воспоминаниями я, наконец, вижу исполнителя. Останавливаюсь на середине дороги, мешая прохожим, и ищу перевод. Может, я просто хочу быть твоим, Я хочу быть твоим, я хочу быть твоим. Я просто...не в шоке, но понимаю, что бросаться такими словами...не нужно было. Серьёзное заявление, а я так небрежно обозначил свою принадлежность Чживону. Будто действительно имел это в виду, когда он оставлял на мне эти засосы, кусал губы и повторял пальцами линии татуировки на моей груди. Будто теперь я действительно принадлежу ему. Обретает смысл, почему он так хотел меня пометить, признался мне и подолгу наблюдал. Словно присматривается и проверяет на вшивость, может, даже видит во мне равного. Хотя, какой я равный. Ведь я чувствую, что он нависает надо мной и превосходит по многим параметрам. Это затягивается во что-то крупное, после которого или я поглощу его, или он меня. Но я не люблю быть в ком-то встрявшем настолько, что не смогу выйти. Я не боюсь посвятить себя человеку, если он мне действительно будет нравиться, но ведь Чживон — это другое дело. Ладно, даже если отбросить разницу в возрасте и наше положение в этом шоу, мы ещё не знаем друг о друге ничего. Не то, чтобы я пытался просчитать ходы наперёд, но возникает такое чувство, что нужно или пресечь всё на корню или продолжить. Вот так вслепую толкнуться назад, и один чёрт знает, поймает ли Чживон или позволит упасть. Моя паранойя разыграется на всю катушку, если позволит. Запускаю руку в волосы и сильно жмурюсь, до резких бликов в глазах. Так хочется спросить напрямую «Что с тобой не так», но это не выход. Даже моей алкогольной смелости было бы недостаточно. И ведь он не поймёт. Скажет, что всё нормально, снова коснётся лба, как прикасаются к маленькому ребёнку, у которого возникли тупые вопросы. Будет сыпать песок мне в глаза своей обходительностью, словно это не он лихорадочно тёрся об меня, плюя на все законы и правила. Стоит ли продолжать это, не знаю. Я не сторонник отношений, да и с парнями у меня нет никакого опыта. Я просто не стал зацикливаться на том, что Чживон парень. Его невероятные способности в скиншипе меня покорили, с ним всё так просто и не напряжно. Он даже сказал, что ему нравится мой голос. Дерьмо, у меня просто мозг отключился от того, что Чживон так ко мне относится. Конечно, он разделяет социальную и личную жизни, не позволяя себе выглядеть как спонсор, а мне — как его купленной модели. Если он заранее знал, что я бы выбыл из шоу, поняв это, то мои поздравления. Искусство манипулирования просто превосходит все ожидания. Еле дохожу до побережья. Вздыхаю тяжёло, представляя, сколько шагов придется проделать до коттеджа. Включаю Arctic Monkeys ещё раз. Так крупно облажаться с песней, зачем я вообще её вспомнил. Мурашки пробегаются от вокала, и я невольно пою себе под нос. Принадлежу ли я тебе, когда ты незаметно для всех касаешься меня. Значит ли это что-то, или тебе хотелось рэпера с комплексами. Просто хотелось, и ты будто наугад выбрал меня, тыкнул пальцем, и сказал «Мне нужно это». Это, которое прыгнуло тебе в постель меньше, чем за месяц. В соотношении с пробитыми шлюхами я держался дольше. До чего скатился, сравниваю себя с людьми из высшего общества. Для них ведь это рутина? Повседневность — менять любовника, как только наскучит. Удивительные отношения. Эй, подстилка Бобби… Подстилка — это человек, который слушается его беспрекословно? Спит с ним, когда он этого захочет, затыкается, стоит ему грозно стрельнуть в него глазами? Всегда на его стороне, даже если она безумна. Нигилизм. Потому что я не намерен соглашаться — я буду отрицать и защищать то, что мне дорого несмотря ни на что. Когда я бил это тату, думал только о том, что пойду против всех. Сломлю слабых и буду шагать со своим флагом по их костям, забью на учёбу и мысли о светлом будущем. Буду уничтожать сам себя, чтобы идти вразрез с самим понятием о человеке, о рождении. Идти против него на смерть. Это тату мне дорого, с какими бы злыми мыслями я его не бил. Наверное, это то, что и осталось от меня после лечения от зависимости и долгого восстановления. На бедре только семь чёрных полос, длинных и тонких, и это что-то значило, когда я помнил о каждой мелочи. Сейчас подзабыл, но вроде бы семь шагов к счастью. Уже не вспомню все эти шаги, но там было только самое светлое и положительное. Чжинхван помнит, потому что сам посоветовал следовать этим правилам. Хочу позвонить ему вечером, если не засну. Топчу коврик привычно, открываю дверь своим ключом, засунув шляпу подмышку. Ёнджун с Намджуном смотрят какой-то фильм и не обращают на меня внимания. Я умываю руки с шеей, чувствуя просто блаженное удовольствие от ощущения чистоты кожи, и прохожу наверх, снимая наушники на ходу. Оборачиваю вокруг телефона, потому что чувствую — на Чжинхвана сил уже не хватит. А может, проваляюсь в кровати час и встану снова, чтобы переписать текст так, как исправил Чживон. Он у себя в студии — снова приоткрытая дверь и свет оттуда. На этот раз прохожу мимо и открываю дверь в свою комнату. Кладу на тумбочку возле кровати телефон со шляпой и валюсь на заправленную постель. По неосторожности облизываю губы и кривлюсь, когда рана начинает щипать. Тело сразу же вспоминает о том, как пришлось попотеть на пути к дому. Спина болит, и я переворачиваюсь на живот, поворачивая голову в сторону, чтобы не задохнуться. Шторы легко шелестят, беспокойные сквозняком из окна. Вдыхаю вечерний запах и закрываю глаза.