wnb.

Я действительно просыпаюсь, но не через час, как ожидал. Время 10 вечера, я провалялся довольно долго. Надо было сильнее себя измотать, чтобы вообще не вставать до утра, а может и до обеда. Но вот я на ногах, последний покров сна исчезает, стоит мне повернуть за ворот слегка съехавшую в сторону рубашку и отстегнуть первые две пуговицы. Замуровался так, будто иду на совещание. Понимаю, что мой прикид рубашка-шорты выглядит дебильно, но вещи всё ещё не высохли после стирки — когда я шёл по дороге домой, они были мокрыми на сушилке. Почти мокрыми, наверное, на местах сшивки двойной ткани только не просохли. Я приглаживаю волосы и откидываюсь на постели обратно, чтобы проваляться на ней ещё парочку минут. Голова пуста до безобразия, но безмятежность тут же испаряется, стоит мыслям снова забиться под черепную коробку. Качаю ногами, но быстро устаю от этого занятия. Я неподвижен, будто ещё во сне, но нагретая постель быстро начинает приносить неудобства. Становится жарко, ладони потеют, и я с неохотой поднимаюсь, по пути захватывая своё полотенце. Ёнджун с Намджуном прилипли друг к другу, наблюдая за происходящем на экране телевизора. Плазма большая и широкая, и даже с лестницы я могу разглядеть, что они смотрят «Трансформеры». Шум перестрелки отвлекает, и я пытаюсь как можно быстрее вернуться в тишину своей комнаты. Писать здесь не получится точно, а я долго вынашивал идею рассесться на кухне и сесть возле холодильника, наворачивая деликатесы. Хотя, если подумать, я бы о лирике даже не вспомнил. Видимо, этим двоим тоже нет никакого дела до выступления — Намджун, как прилежный мальчик, уже переписал текст, а у Ёнджуна практически нет претензий. Тем более, без бита легко можно забыть ритм и аранжировку, а здесь его крутить, как говорил Чживон, не представляется возможности. Нужно выжать последние крупицы вдохновения с Чеджу и с богатым грузом отправиться обратно в Сеул. Выдавливаю немного пасты на высунутый язык и просто смешиваю с водой, потому что зубы чистые, но хочется, чтобы изо рта не пахло. Я ещё немного стою за спинами Намджуна и Ёнджуна, наблюдая за происходящими событиями в фильме. Интерес быстро исчезает, и я карабкаюсь наверх. Замечаю, что уже холодает: кто-то открыл форточки и теперь по ногам бьёт холодный ветер. Студия Чживона ещё открыта. Не думаю долго, когда захватываю блокнот из своей комнаты и захожу. На этот раз Чживон, сгорбившись, сидит за ноутбуком и делает сэмплы. Быстро отзывается на шорох и снимает наушники, поворачиваясь. — Проснулся? — говорит. Значит, видел меня, когда я шёл? — Недавно, — инстинктивно потираю глаз, и Чживон улыбается. Потом встаёт с кресла и небрежно захлопывает ноутбук, будто просто гонял шары в игре, а не записывал новую музыку. Тайна организации? Чживон наклоняется и закрывает дверь, грудью касаясь моего плеча. Крайне неловко. Он обращает внимание на блокнот в моей руке и кивает на него. Я делаю шаг назад, чтобы увеличить расстояние между нами, Чживон понимает намёк и отходит тоже. Теперь становится даже легче дышать. Никогда не любил, когда люди клали мне руку на плечо и приближались до невозможного близко, хотя я мог бы рассказать о нужной вещи с нормального расстояния. Вспоминаю своего дядю, который был готов съесть моё лицо, и кривлю губы. Да чтоб он ещё раз пришёл, терпеть не могу. — Хотел попросить исправить рифму и припев, — киваю самому себе и протягиваю ему блокнот с набросками, которые делал во время съемок. Чживон тянется назад, к столу, и берёт в руки маркер, выделывая с ним фокусы, пока читает. Крутит между пальцами, подкидывает в воздух и крепко сжимает, потом всё по новой. Замечаю, что он в принципе много двигается — работа в офисе точно не для него. Его губы выглядят пухлыми из-за выступающих вперёд зубов, а волосы сейчас лежат как обычно, и в целом он выглядит домашним. По крайней мере сейчас, а уже потом, когда бейсболка закроет его глаза, превратится в Бобби. Американское имя лёгкое и будто ветреное, произносится без проблем и идёт вразрез с самим его рэперским образом. Я бы даже сказал, что передо мной сейчас Бобби, а не Чживон, как будто от этого что-то поменяется. — За сколько ты сочиняешь лирику? — он поднимает на меня взгляд и ждёт ответа. Подсчитываю в уме. — В среднем за два часа. — А осмысленную лирику? — вот это уже другой вопрос. Пожимаю плечами, потому что не могу втиснуть весь процесс во временные рамки. — У меня всегда есть общие строки, но чтобы сделать сложную конструкцию… Может, неделя, может, месяц, — он возобновляет процесс кручения маркера и снова читает, будто ему нужно запомнить. У него превосходная короткая память, так что это просто был лишний жест «Мне нужно обдумать, но не буду пялиться на тебя, чтобы не доставить неудобства». Его глаза быстро бегают по полу, а потом он зубами дёргает крышку маркера и прикрепляет к концу. Рукой подзывает к себе и принимается что-то быстро писать, перед этим перевернув на чистый лист. — Смотри, — я встаю у его плеча и заглядываю. Припев «Bounce»? — Приведу на этом примере. У меня в этой песне всего две строчки, которые я повторяю три раза. В итоге выходит шесть строк, — он проводит стрелку от первого предложения вниз, а потом ещё раз. Тоже самое и со второй фразой. — Особо думать на хуке никто не будет, но нужно сделать так, чтобы это влипло в голову, как 25 кадр. Неосознанно. Знаешь, почему самые тупые песни популярны? Потому что у них назойливый припев, который легко вспомнить, когда напеваешь под нос в любом месте. Потом люди вскрикивают «Damn! Эта песня у меня прочно засела в мозгу!», и это — уже половина успеха. Чживон обводит свои строки кривыми кругами. — Так мне нужно, чтобы припев вообще не имел смысла? — Чтобы он имел скрытый смысл и делал связку между тем, что ты читал до этого и тем, что ты будешь зачитывать после, — он поворачивается ко мне и терпеливо объясняет дальше. Всё равно не могу понять. За мою песню отдадут больше голосов, если она засядет им в голову, так? Но что, если другие будут писать о маме и прочем таком? Они ведь уложат меня на лопатки. — Не отвлекайся, — он щёлкает у меня перед глазами, и я киваю. — Думаешь над тем, что у других будет больше смысла? Что можно этот припев вообще убрать и заменить полезными строчками? Может, это прокатило бы, будь ты во втором или первом сезоне. Просто попробуй придумать прилипчивый припев и, если не понравится, мы быстро исправим, ладно? Времени валом, но не расслабляйся из-за этого. Под конец тебя всё будет бесить, — Чживон смеётся и закрывает маркер, возвращая мне блокнот. Вижу, что он за это время успел написать два варианта. Мне нравится первый, я его уже запомнил. Но ещё нужно подкорректировать текст, так что я возвращаю блокнот обратно, отвечая на немой вопрос. — Я исправил текст там, — пальцем указываю на место в лирике и жду дальше. — Исправь ещё, — сразу же отвечает. — Или у тебя странная рифмовка…зачитай это вслух. Набираю в лёгкие воздуха и читаю строки, воспроизводя звучание и пытаясь перенести его с наименьшими погрешностями. Это тот самый текст, что я начал на пляже и немного продолжил, когда примерял соломенную шляпу. Строчки новые, даются только с помощью блокнота – вытащить его из головы я бы попросту не смог, если бы выступал с микрофоном перед сотней людей, поэтому нуждаюсь в подсматривании. — Стоп, — он прерывает меня на полуслове и я останавливаюсь. — Что я говорил насчёт дыхания? Пожалуйста, что-нибудь другое. Но он не будет даже меня слушать, если не начну тренировать диафрагму прямо сейчас. Вдыхаю глубже и пытаюсь читать, но воздух быстро покидает лёгкие. Чживон это видит и подходит ко мне, вновь надавливая на область под рёбрами. Ненавижу, когда не получается с первой попытки. Конечно же, голос выходит слишком напряжённым, заметно, что я сконцентрирован далеко не на тексте. Это оказывается труднее, чем мне казалось. Напрягать нужные мышцы и держать в такой позиции непривычно, потому что я всю жизнь привык вдыхать быстро и выдыхать тоже, не задерживая воздух и не оставляя его в запасе. Я вообще не привык контролировать своё тело. Собираю терпение в кулак и читаю дальше. Чживон не удовлетворён результатом, которого фактически нет. Я слишком отвлёкся, пытаясь уладить дела с Ёнджуном. По прибытии на Чеджу всё перевернулось, не было даже желания тренироваться, даже с Намджуном на пробежку не ходил, хотя это могло бы помочь в тренировке дыхательных путей. Расклеился и трясусь теперь, как кукла, в руках Чживона. Он видит, что я в таком кислом настроении точно не смогу сконцентрироваться, но лишь давит сильнее, до боли, и я морщусь, выговаривая лирику сквозь стиснутые зубы. Хочу отодвинуться, но Чживон ступает за мной и продолжает давить, пока я затылком не сталкиваюсь со шкафом. Бежать некуда, приходится стряхнуть злость и зачитывать дальше. Кажется, что меня сжимают с двух сторон — дышать тяжело, во рту еле перекатывается язык, я облизываюсь на каждой строчке. Есть небольшой прогресс — я перестал с шумом вдыхать воздух и стал тише. Горло болит от того, что я напрягаю связки продолжительное время, словно перечитываю сборник школьных стихотворений шёпотом в одном положении. Когда Чживон отпускает, с меня словно падает камень и разбивается на мелкие куски под ногами. Руки похолодели, сознание снова хочет вернуться в постель и завернуться в одеяло, погрузившись в сон. Я кладу блокнот на полку позади себя и скатываюсь вниз, касаясь места, где должна быть диафрагма. Будто прострелили, и осталась большая зияющая дыра, которая противно ноет. Чживон присаживается напротив. Полная тишина в студии, и только на первом этаже сквозь дверь прорывается гул выстрелов и скрежета машин. Они там все части решили пересмотреть, что ли? Я наклоняюсь вперёд и привстаю, только чтобы в следующий момент толкнуть Чживона на пол и заползти на него. Он тёплый, его сердце мерно отбивает в груди, и я прекрасно слышу каждый толчок крови. Раскидываю руки в стороны, а он обхватывает мои пальцы своими и качает в воздухе. Чувствую, как стягиваются брюшные мышцы, когда он начинает говорить. Странное ощущение. - Разобрался со всем? – спрашивает. Наверное, он о том, что я свалил и прошатался по Чеджу до вечера. В конце концов, каждому человеку иногда хочется побывать в одиночестве и расставить всё по полкам после большого урагана внезапностей. Мне всегда нужно быть уверенным в своём следующем дне. Если что-то ставит будущее под сомнение, надо решить прямо сейчас. В этом случае я пасую уже во второй раз, позволяя событиям закручиваться в более тугой узел, распутать который в конце будет просто невозможно. Я просто не могу дойти – как подступить? Кулаками или уговорами? — Нет, — не вижу смысла увиливать. Трусь щекой о его грудь и ложусь удобнее. Если буду слишком много двигаться, можно вызвать лишние реакции тела. Я не вижу Чживона, но он стопроцентно занят своими мыслями. — Ты тогда увидел Ёнджуна? — я инстинктивно сжимаю пальцы в его руках сильнее, и он сразу же понимает, что попал в точку. Что будет теперь? Моё сердце начинает биться быстрее, ладони становятся влажными. Не хочу, чтобы он спрашивал, как отреагировал Ёнджун. «Эй, подстилка Бобби»… Его лёгкие наполняются большим количеством воздуха, и он отпускает меня. Потом поднимает свои руки вверх и прижимает к себе, в крепкие объятия. Втягиваю шею в плечи. Он немного приподнимает бёдра, и я съезжаю, уткнувшись макушкой ему в подбородок. Псевдо-забота. — Что тебе нужно от меня? — это не «Что с тобой не так», но близко к истине. Я снова не жду ответа, но Чживон собирается сказать. — Всё? — спрашивает самого себя, а потом качает головой. Чувствую движение его подбородка, а потом и нос, зарывающийся мне в волосы. — Отдачу и взаимность. Если проблемы из-за меня — просто скажи, и я решу. Смело, но это не то, что нужно. Мы не маленькие, чтобы ходить и жаловаться старшим, особенно в такой ситуации. Только я могу или успокоить Ёнджуна, или взгреть его до бешенства. Что он сможет решить? Попросит, чтобы меня не обзывали в песочнице? Как спонсор решает проблемы своих моделей, когда они попадают в скандалы, а затем принимается за продвижение на звёздную полосу. Смешно представить себя в таком положении, ведь я не окуплю и четверти приложенных сил, и именно по этой причине я должен пройти этот пусть сам, без посторонней помощи. Без Чживона. — Это мои дела, — «не лезь». — Это мелочи. Чживон хочет упрекнуть, что мои дела это не мелочи и так далее. Я успеваю дёрнуть головой, чтобы он замолчал, и это срабатывает. Двигаюсь, он оплетает мою ногу своей. Мы опять же на полу, но ощущения совсем другие. Не когда мы катались по ворсу, чтобы главенствовать, а когда мы вот так лежим и разговариваем о том, о чем я и раздумывал весь путь от главных улиц до дома. Спокойствие, окутывающее со звуком сердцебиения Чживона, позволяет говорить искренне, без скрытых посылов и недомолвок. Мне нравится, что я слышу каждый его вздох и чувствую руки на своей спине, отогревающие кожу сквозь неудобную рубашку. — Хён. — Фу, — он резко выдыхает, и я усмехаюсь. Скривил лицо, кажется. — Что угодно, только не «хён». — Чживонни? Снова тишина. Чувствую, как он шевелит ногой и втягивает живот, потом успокаивается. Поднимаю голову и смотрю на него. Он смотрит на меня из-под полуопущенных век, но на этот раз без улыбки. — Лучше всё-таки Чживон. Из его уст звучит довольно необычно. Учитывая, что у него проскакивает явный акцент, своё имя он произносит чисто. Думал, он будет гундосить или растянет гласную, но нет. — Никогда не понимал этих приставок, — он взмахивает рукой и кладёт её обратно мне на спину. — И возраст. Если ты младше хотя бы на день, то уже должен относиться к своему ровеснику подобострастно. — В Америке разве не уважают старших? — Конечно, уважают. Но не в такой степени, как тут, — чувствую, как двигается его грудь, когда он смеётся. Снова прикладываюсь к ней ухом и считаю биение. Его ладони сминают мою рубашку, когда тянутся вверх, до шеи. Открытая кожа покрывается мурашками, но я не хочу даже шевелиться, не то, что заправлять одежду в шорты. Я бы мог заснуть на Чживоне, если бы захотел. Но пока не доверяю ему полностью, так что смаргиваю сон. Он обводит пальцем выступающий позвонок на задней стороне шеи и взъерошивает мне волосы. Я оглядываю студию на предмет необычных вещей типа той синей статуэтки в комнате Чживона. Она до сих пор не выходит из головы. Блестящий бок и вроде бы стеклянная. Но она точно синяя, размером от запястья до локтя. Руки чешутся потрогать и оставить отпечаток своих пальцев. Здесь можно любоваться только картинами и микрофоном на стойке, который находится в трёх метрах от меня. Я никогда не записывал песню в студии и хотел бы постоять там, напялив на себя огромные наушники. Поставить телефон или блокнот и начать говорить в микрофон, а потом затюнить лишний шум. Здесь нет стекла, отделяющего запись и всё остальное пространство. Значит, комната звуконепроницаема? Озвучиваю вопрос и получаю ленивое мычание в ответ. Кажется, Чживон почти заснул. Закричишь, и никто не услышит? Эта мысль будоражит и пугает одновременно. Облизываюсь и подмечаю, что рана не щиплет уже так сильно. Высовываю руки и смотрю на ободранные пальцы, на которых краснеют ещё свежие царапины. Если не сжимать что-либо, то жить можно. Ни мысли, ни тело не собираются помочь забыть, пусть тогда я и хотел прокручивать ту ночь до бесконечности. Сейчас это кажется лишним — нас связывает непонятно что, непонятно чем обернувшееся. Чживон спокоен, но у меня нет такой уверенности, что хорошая полоса будет продолжаться долго. Скольжу правой рукой вниз, оттягивая край шорт. Тату с семью полосами жутко чешется, и это даже символично, ведь один из путей — уметь хоронить прошлое, как бы дорого оно ни было. Но мне пока рано кидать цветок на гроб — стоит удостовериться, что все гвозди хорошо забиты. Зарываюсь носом в футболку Чживона и втягиваю его запах, царапая короткими ногтями тату, разглаживаю покрасневшую кожу и переключаюсь на выпирающую тазовую кость Чживона, гладя изгиб костяшками. Могу слышать шумный вдох и руки, слегка сжимающие мою шею. Я с трудом борюсь с желанием заснуть, сильно жмурясь и раскрывая глаза. Веки быстро тяжелеют, утомлённые резким светом сбоку и расслабленные лежачей позой. Моргаю, чтобы пелена исчезла, и не могу даже подняться. Вернее, мне это под силу, но это можно и не делать. Как валяться в постели, слыша звук будильника, и терпеливо ожидать, когда он вырубится. Сглатываю слюну, которая вот-вот была готова капнуть на чужую футболку, и ставлю руки по обе стороны от Чживона. Они трясутся, когда я предпринимаю первую попытку встать. Понимаю, что впустую потрачу таким образом энергию, и меняю позу, раздвигая колени в стороны, чтобы упереться ими в пол. Чживон вдруг напрягается, когда чувствует, что мои бёдра соприкасаются с его, и хватает за шею уже ощутимее, заставляя вскинуть голову. — Ханбин, — он произносит моё имя полутоном, на низкой волне, и не отводит взгляда. — Ляг обратно. — Я хочу спать. — Засни тут. Его рука надавливает на синеватое пятно у кадыка в последний раз. Большой палец проходится по линии челюсти, и уже в следующую секунду нажимает на мою нижнюю губу, оттягивая в правую сторону, будто стирает грязь. Я понимаю, что он хочет сделать дальше, и медленно отодвигаюсь. Голые колени трутся о жёсткий ворс, когда я, как собака с костью во рту, качаюсь назад до тех пор, пока не оказываюсь у его ног. Чживон опирается на локти, нагло разглядывая меня, пока я отталкиваюсь и встаю, поправляя съехавшую рубашку и дёргая её за полы. На высшей скорости поворачиваюсь к шкафу, чтобы выдернуть блокнот, пока Чживон за спиной встаёт с пола и шагает навстречу. Выглядело так, будто я специально нарываюсь. С одной стороны просьбу — приказ — Чживона можно понять, а с другой я хочу, чтобы мы пропустили этот момент сквозь пальцы. Тянусь к полке и чувствую, как он подходит вплотную, отодвигает ворот и ведёт носом по открытой шее, останавливаясь у самой кромки волос со словами: — Спокойной ночи. И целует за ухом, словно свою давнюю подружку. От этого незамысловатого движения у меня дёргаются плечи, и приходится смять блокнот в руках, пока Чживон стоит за спиной, распиливая позвоночник своим взглядом. Я знаю, что он засовывает руки в карманы, склоняет голову в сторону и сжимает губы, когда глотает. Поразительное умение парочкой простых предложений сломить чужой решительный настрой. Я хватаюсь за лицо Ёнджуна, всплывшее в воспоминаниях, которое льётся на меня как ледяная вода посреди улицы, и отхожу к двери, которая даже не заперта на замок. Просто прикрыта, и я легко двигаю ручку вниз, когда отталкиваюсь пятками от пола, чтобы сделать ещё один шаг от Чживона. Любой бы мог зайти сюда, пройди мимо. — Спокойной ночи. Моя фраза не подразумевает ничего, кроме дежурной вежливости в ответ на вежливость. Она звучит плоско, вкупе с моим голосом — нудно. Будто я каждый день валяюсь на судьях и вожу пальцами по их телам. Не знаю, как буду отдуваться, если он разозлится на игнорирование своих действий. Если вдруг сделает что-то из ряда вон, что-то, чего я вообще не ожидаю от него… И это словно проклятие. Когда на следующий день я вижу, что Ёнджун даже на меня не смотрит, как обычно привык делать. Он сильно меняется: замолкает, стоит мне пройти мимо, отводит взгляд, встречая мой, сразу же обувается и покидает коттедж, когда я спускаюсь утром. Это самый стрёмный исход из всех, что я мог предположить. Чживон с ним разговаривал. Спина покрывается ледяным потом, когда Чживон движется ко мне сзади, огибая диван и мягко шагая по тёплому паркету. Скрип зубов выстреливает в натянутые мысли, рассыпая их по всему сознанию. Я сжимаю руки в кулаки, чтобы не хвататься за лицо и не выдать нервозность, но так лишь усугубляю положение — Чживон разламывает напускную маску спокойствия, даже не прилагая видимых усилий. И он не выглядит виноватым, когда мы заходим на кухню, чтобы переговорить вдвоём. Он вообще, блять, никак не выглядит, и это меня жутко напрягает. — Что ты ему сказал? — я почти срываюсь на «Что он тебе сказал?», но успеваю проглотить слова, которые так и рвутся из глотки. В глазах Чживона просто смертельная невыразительность, и он моргает прежде, чем начать. — Ничего особенного. — Он шарахается от меня как от прокажённого, — взмахиваю рукой в сторону окна и разжимаю кулак, чтобы ухватиться за плечо. Бессмысленно тру кожу под лямкой майки, но мне это не помогает. Пульс скачет от нуля до пары сотен в ожидании ответа, и хочется только сорвать голос, крича и обвиняя во всём. Чживон хмурится и устало выдыхает: — Но проблема ведь решена. Какая простота в словах. Он ведь действительно считает, что теперь всё станет гладко и как прежде. Качаю головой обреченно, чувствуя странный вкус поражения, будто это была битва на выносливость, а Чживон всё просто испортил, обрубив концы каната, который мы с Ёнджуном тянули взад-вперёд, чтобы окунуть противника в лужу грязи. — Слушай, я тебя не просил, — озвучиваю то, что и так ожидает услышать Чживон. Предсказуемое отрицание, за которым последуют предсказуемые отмазки. — Хорошо, больше не повторится. — Он будто делает мне одолжение, но мы оба знаем, что повторится. И не раз, не два, а до тех пор, пока я не научусь брать ситуацию в руки и решать её прежде, чем за неё примется Чживон. И уж он не будет ходить вокруг да около, а просто жёстко перекроет течение, даже если на него будет рваться сам океан. Я поджимаю губы, не желая извиняться. Если посмотреть со стороны, он сгрузил с плеч булыжник скорее для облегчения моего положения, чем в угоду себе. Но всё равно… Поворачиваюсь туловищем к окну, из прозрачных стёкол которого льётся солнечный свет на столешницу и пол, не доставая до лица — время ещё утреннее. Раздражённое плечо отдаёт пульсирующей болью; засосы стали бледнее, но сегодня снова придётся замазать, если придёт оператор. Теперь можно было бы сконцентрироваться на текстах, упаковать вещи и купить статуэтку. Можно было бы предложить Намджуну посмотреть что-нибудь по телевизору, подгореть на пляже и позвонить Чжинхвану. И много всего, что нужно сделать. Спросить, например, узнал ли он о моём очаровательном прозвище. Рука ложится мне на голову и зарывается во взъерошенные беспокойным сном волосы, скользя до макушки. Я машинально вскидываю подбородок, будто собираюсь пройти через поставленную палку, как в игре Лимбо, и жмурюсь. — Всё нормально. — Голос Чживона смахивает тишину, звуча по всему пространству кухни из-за эха. — Купим торт и отметим последний день на Чеджу. Я ведь говорил, что он убедительный. Злость, с которой я плевался первыми словами, легко слетела с касанием губ Чживона к моему лбу. Он выдохнул и убрал руку, оставив спутанные волосы в покое. Справа, сквозь темноту зажмуренных век, подступали красные блики солнца, и только тогда я открыл глаза. Отступил назад, приложив ладонь козырьком, — яркость интерьера ослепляла. Я задвинул плотные белые шторки и двинулся к выходу, обращая внимание на Чживона, который уже успел обуться в шлёпанцы. — Идёшь? — он раскручивает указательным пальцем железное кольцо, скрепляющее брелок с ключом, и неохотно разминает шею. Слышу хруст костей, от которого невольно сворачивается желудок, и лезу пальцами ноги в плотные кроссовки. На пятке обувь отказывается всовываться дальше, и приходится склониться над шнурками, чтобы ослабить. — Тебя не смущает, что ты в одних шортах? — подозрительно щурюсь, оглядывая его загоревшие плечи и смуглые руки. Даже я не успел потемнеть, а он выглядит так, будто месяцами валяется на горячем песке. — Все так ходят, — безапелляционно бросает Чживон и открывает дверь. Его узнаёт каждый девятый человек и не стесняется подойти попросить совместное фото. Я сразу же соглашаюсь снимать на камеру, отчасти из-за нежелания оказаться зажатым между туристом и Чживоном. Чувствовать на своей талии руку, как её чувствует молодая девушка в круглых очках, обнимать его за шею, как обнимает студент какого-то престижного университета, и тем более — прикладывать к его затылку сложенные знаком «V» пальцы, как делает очередная фанатка. Впервые радуюсь, что никто не узнал меня. Две девчонки ещё следуют за нами до конца пляжа, шепчась за спиной и делая фото, которыми позже снабдят просторы фансайтов. Чживон отлично держится и чувствует себя комфортно, а я никак не привыкну к фокусам, направленных на лицо. Внимание льстит, но трудно сосредоточиться, когда мигающая красным камера отражает тысячи лиц зрителей, которым я могу не понравиться, по ту сторону линзы. Как только я задумываюсь о возвращении в андеграунд, Чживон щёлкает мне по уху, отвлекая на себя. Мы оказываемся у крыльца супермаркета с автоматически разъезжающимися в сторону дверями. Поднимаемся по трём ступеням и заходим внутрь. Охранники в синих кепках провожают нас ничего не значащими взглядами, скорее из профессиональной привычки, чем любопытства. Удивляюсь тому, что никто не кидается на Чживона с кулаками — его накачанное татуированное тело облизывают в своих воображениях только проходящие мимо девушки, а дедам с палками и мужчинам в костюмах-тройке нет никакого дела. Знакомая женщина катит тележку рядом уже во второй раз, и я давлю расплывающуюся по губам улыбку, пытаясь делать вид, что не придал значения. Чживон с непроницаемым лицом тычет локтём мне в бок, тянется к уху и шепчет: — Быстро сваливаем на счёт три. Он поднимает руку, чтобы почесать затылок, но я вижу, как складываются пальцы, отсчитывая секунды. Вдыхаю глубже и резко рвусь вперёд, когда Чживон наклоняет тело и делает широкий шаг перед разгоном. Мы бежим от женщины мимо узких полок как придурки, скользя подошвой по плитке. Чживон чуть не врезается в стеллаж, когда мы поворачиваем вправо, и руками хватается за мою майку, оттягивая назад. Ворот вжимается мне в глотку, я кашляю, пытаясь ослабить давление непослушными пальцами. Я не успеваю вдыхать, как кашляю снова, готовый распластаться по полу возле банок с кукурузой и бутылок с соевым соусом. Чживон откидывает прилипшие ко взмокшему лбу волосы и хрипит от продолжительного смеха. Этот ряд на удивление пуст — только люди с кабинки видеонаблюдения могут видеть, как мы толкаем друг друга и, шатаясь, проходим мимо рядов. — Она сбрасывала продукты в тележку каждый раз, когда я на неё смотрел, — говорит Чживон и я улыбаюсь, вспоминая ту женщину, которая, скорее всего, приняла нас за сумасшедших, или всё-таки поняла, почему мы сбежали. Обнимаю себя за плечи, когда ветер с холодильников морозит моё вспотевшее тело. С Чживона уже не льётся пот, мигом испарившись, стоило нам зайти в молочный отдел. Свет немного приглушён и освещает пластиковые коробки с тортами с самого края, оставляя заднюю часть закрытой от глаз. Я подхожу, чтобы начать вертеть в руках розовый квадрат, перевязанный таким же розовым бантом, а Чживон кладёт подбородок мне на плечо, оценивая на витрине всё остальное. — Выглядит не круто, — озвучиваю вердикт, цепляя пальцами ценник, от взгляда на который отпадает всякое желание купить этот торт. — Хочешь найти гангстерское произведение искусства с чёрной мастикой и золотой присыпкой? — подбородок Чживона щекочет моё плечо, когда он говорит сквозь стиснутые зубы, будто держит во рту деревянную палку от мороженого. Его руки снова исследуют космическое пространство карманов шорт, и участь выбирать торт перепадает мне, хотя это была изначально не моя прерогатива. Я делаю мелкие шаги вперёд, чтобы поставить розовый квадрат обратно, и Чживон тащится следом, не отрывая своего подбородка. К нижнему ряду у меня нет возможности прикоснуться — для этого надо будет наклониться, и что-то подсказывает, что Чживон с радостью ляжет на меня, прислонившись к спине. Я смотрю на цены, потом на дизайн, потом на состав, и со вздохом кладу уже пятый труд повара обратно на унылую белую полку, из углов которой выходит слабый холодный воздух. — Возьми с той шоколадной хренью, — советует, наконец, Чживон, когда ему надоедает горбиться и ждать меня. — Который третий? — я ищу глазами торт и тянусь к нему, чудом не уронив на пол. Чужой подбородок сильно трётся о плечо, и я понимаю, что это было согласие. Мы ещё раз читаем знакомый ценник, вернее, это делаю я, чтобы потом посетовать в трубку из-за завышенных цен. Чживон отстраняется и выхватывает торт из рук, оглядываясь. Окликаю его и указываю на двери, говоря, что касса в самом конце. Чживон хитро улыбается и просит меня сунуть ему между пальцами вторую бутылку пива, чтобы дотащить до конца. Сую ему бутылку с водой подмышку, игнорируя жалостливый взгляд, после которого я бы тащил её сам. — Я же уроню. — Не уронишь, — весело двигаю бровями и беру четыре банки. Чживон идёт поразительно быстро, даже обгоняет меня. На этот раз я не рискую соревноваться. Он сгружает бутылки с банками, заваливаясь туловищем на дорожку, и успевает подмигнуть кассирше сквозь кучу сваленного спиртного. Силой его обаяния чеки пробиваются на огромной скорости, и уже спустя пару секунд я пакую пиво в пакеты, пока Чживон флиртует с девушкой и интересуется её делами. У меня бы даже не получилось ревновать: его рука незаметно гладит меня по спине и щипает за бок, пока девушка с неподдельным интересом слушает новости погоды и прочую глупость. Поход заканчивается прикреплённой степлером к чеку бумажкой с телефоном девушки и шуршащими пакетами, один из которых, с тортом, я несу с особой аккуратностью. Плечи Чживона с чёрными цифрами и 00:00:00 у ключиц обгорают до потрескавшейся кожи, которая некрасиво слезет по приезду в Сеул. Время даже не успевает доползти к трём, когда мы возвращаемся. Первый этаж пуст, и только готовый обед в кастрюле оповещает о том, что приходила горничная. Без неё каждый старается держать чистоту: никто не хочет видеть недовольства на лице женщины, да и просто стыдно разводить свинарник. Она убирает всё, кроме личных комнат, и моё помещение превращается в кучку не заправленной постели с как попало разобранными вещами, свисающими со стула. Листы затмили стол, а на шкафу уже собралась пыль, которую стоит вытереть завтра утром перед отъездом. Кажется, только я не веду порядок в комнате. Кладу торт на самый верхний отсек холодильника, чтобы остальные додумались его не трогать. Свободные места оказываются забитыми звенящими бутылками и водой, превращая дом в холостяцкий рай. Я мну упаковки с закусками и сую по тумбочкам, исследуя выдвижные полки на предмет гранёных стаканов. Нахожу коробку, на которой изображён виски, и открываю её, разглядывая открытую полку сквозь толстое чистое стекло. Подмечаю в голове и ставлю коробку на место, удовлетворив своё любопытство. Только мы с Чживоном знаем, что будет, когда стрелка часов двинется к шести. Он звонит оператору и переносит съемку на завтрашний день, перебивая его и всячески умасливая, сдирает старую кожу с плеч, когда чешется, и бросает телефон на кресло, выдыхая спокойнее. — Придётся встать в 10, чтобы успеть отснять и собраться на паром, — Чживон проводит рукой по шее и шипит, когда случайно касается обгоревших мест. Я тяжело поднимаюсь с дивана и иду на кухню, из которой только вышел. Отыскиваю марлю, которой горничная обычно гладит вещи, и смачиваю в воде, складывая в прямоугольник. Чживон дёргается, когда я кладу мокрую марлю ему на плечи. Вода стекает по позвоночнику, исчезая за кромкой шорт, и я пропускаю заданный вопрос, следя за следующей каплей. — Я не проснусь завтра с горбом из волдырей? — Нет, конечно. Но всё равно придётся купить мазь. И мы снова пялимся на телевизор. Он приветственно моргает, когда я нажимаю кнопку включения на пульте, и показывает новости. Сейчас мне хочется отстраниться от мира, устроившись на диване в коттедже Чживона, на островке Чеджу, подальше от бесконечных катаклизмов и вестей о потеплении, и я переключаю. С пустой головой смотрю телешоу на середине, где знаменитостям нужно соревноваться друг с другом в вокале и танцевальных способностях. Когда я откидываюсь спиной на подушки, Чживон придвигается ближе и кладёт голову мне на колени, два раза поменяв позу от неудобства. Я худой и костлявый — мало мяса, на котором можно было бы спокойно уснуть. Чживон, недолго думая, хватает ногами подушку, как обезьяна, и подносит к рукам, суя под голову. Мерное дыхание Чживона между паузами в телешоу меня размаривает, и я погружаюсь полусон, через который ещё вижу яркие очертания на экране и шум, но мозг их не воспринимает, переходя в спящий режим. Когда чужая горячая ладонь сжимает колено, моргаю. Нижней части тела вообще не чувствую, и приходится двинуться назад. Каждая минута проходит сквозь меня — вот что значит безделье. Я особо не ленился, всегда чем-то занятый если не физически, то мысленно. Ждать шести, чтобы вытащить всех из комнат и начать греметь выпивкой — плохой способ отметить последний день. Торт скрашивает ситуацию, делая её менее тупой. Мы находим толстую десятисантиметровую свечу в отсеке для муки и зажигаем, втыкая в торт. Намджун бросает взгляд на меня, я на него, Ёнджун на Чживона, а Чживон на меня. Когда я смотрю на Чживона, Намджун складывает руки, будто собирается молиться, и блаженно прикрывает глаза со словами: — Во славу Чеджу. Мы замолкаем, ожидая, кто первым двинется с места, и это ожидаемо оказывается Чживон, который сначала кусает губы, сдерживая смех, а потом скатывается на пол, хватаясь руками за стол, который от его телодвижений начинает опасно шататься. Первое, что я делаю — хватаю торт, пока остальные надрываются и перемачивают шутку Намджуна по шестому кругу. Когда этот прикол всем надоедает, я дую на свечу и вытаскиваю её, откладывая в сторону. Сквозь кромешную темноту закрытой настежь кухни прорывается лишь подсветка телефонов, когда я чуть не отрезаю себе палец, ковыряясь ножом в торте. Делю на четыре, а потом ещё по четыре, и шикаю на Намджуна, который тыкает тарелкой в торт и пальцами собирается сдвинуть себе два куска. В итоге мы плюём на правила приличия, размазывая взбитые сливки по лицам друг друга. Я смеюсь и веду измазанным пальцем по щеке Чживона, пока никто не видит. Он клацает зубами, будто собирается укусить, но я довожу сладкую черту ровно до острой челюсти, отскакивая в сторону. Намджун подбивает меня, и я сгибаю колени, удержавшись от падения и издав победный вопль. Поворачиваюсь к нему и срываю с торта шоколадный шарик, вдавливая ему прямо в лоб. Шоколад быстро теряет форму и размазывается по ладони. Облизываю руку, пока Намджун с возмущением оттирает своё заляпанное лицо, а Ёнджун присаживается на стул, чтобы тайком съесть торт. Мы успокаиваемся, когда переводим весь крем, и в полной тишине на ощупь берём куски, засовывая в рот. Сливки подсыхают на щеке и носу, но я не стираю, больше увлечённый поеданием торта. Комната не продувается из-за плотно закрытого окна и штор, после беготни становится душно. Как самый младший, я тащусь к выпивке и прикладываю холодную банку пива к щеке, бросая остальное Намджуну, а тот передаёт дальше. Сидеть в подвальной темноте мне надоедает, и я открываю окно, включаю свет и отворяю двери под аккомпанемент недовольных возгласов, что свет готов выжечь им глазницы. — У тебя такой вид, будто только что изнасиловали на кондитерской фабрике, — шутит Чживон и присасывается к пиву, вальяжно заводя руку за спинку стула. Капли пота блестят на его лбу и шее, марля валяется где-то рядом, забытая во время торжественного веселья. Лицо рассекает моя сливочная полоса, и он, как и я, не спешит умыться. Ёнджун не очень разговорчив, но со временем расслабляется, смывая строгую трезвость алкоголем. Когда пиво заканчивается, Чживон с лицом акционера, продающего дорогую вазу, ставит виски. Я вспоминаю о заначке и поднимаюсь, чтобы заодно взять и закуски. Коричневая жидкость небрежно плещется по стаканам, стекая на стол, и Намджун с шумом открывает первую упаковку чипсов. Ёнджун вдруг заводит тошнотворно романтическую шарманку, которая всегда играет фоновой музыкой в лав-отелях и клубах во времена медляка. Мы все качаем стаканами в такт его надрывающемуся голосу, который ни разу не попал в ноту; на знакомых моментах кто-то подпевает следом. По негласному правилу мы поочерёдно поём песни, и я начинаю заливать «Hello». Намджун восстаёт из мёртвых, и в конце уже сам поёт за нас троих, а я залпом вливаю в себя виски, подпирая рукой потяжелевшую на несколько тонн голову. Голос Намджуна внезапно пропитан печалью, а я хочу спать, снова лечь на Чживона и никогда не покидать Чеджу. Мы с Ёнджуном чокаемся во время хриплого «Party Up» от Чживона, как тогда, в клубе. По ощущениям всё то же, но я не прощаю. Это не была мелочь. Я это трудно перенёс и до сих пор уверен, что едкая кличка вышла за рамки нас обоих. Что, возможно, в какое-то время я услышу её в андеграунде, куда рано или поздно вернусь. Предстоит долгая работа по восстановлению репутации, но пока я позволяю себе столкнуться с Ёнджуном стаканами и испить за фальшивое перемирие. Вкус горчит на дне. Искусственный свет стекает по нашим плечам, отбрасывает холодные тени от пустых бутылок и играет бликами с виски, придавая ему игривое свечение. Ветер шумит за окном, иногда заплывая к нам на кухню и обдавая запахом соли и ночи. У Намджуна садится телефон и пищит на последнем выдохе, игнорируемый хозяином. Мы бормочем что-то друг другу, шутим шутки и вспоминает туалетные анекдоты со страниц газет, хрустим чипсами, фисташками и опустошёнными упаковками, бросая их в воображаемое кольцо на краю стола. Мусорим, разливаем алкоголь и стираем разводы рукавами и одеждой, чтобы дерево не взбухло. У всех уже красные глаза и сопливый настрой после отряда выстреливших в сердце пасмурных песен о неразделённой любви и возвращении домой спустя 10 лет, и я серьёзно задумываю просто встать и лечь на стол животом вниз, подперев рукой измазанную скулу, сказать «Нарисуй меня как одну из твоих французских девушек» Чживону и кинуть куда-нибудь пустую банку пива, перед этим превратив её в плоскую жестянку. Но я лишь скольжу задницей по неудобному стулу и отогреваю макушку под люстрой в стиле минимализма. Рассматриваю свои жёлтые руки с выступившими венами от постоянной работы, высохший шоколад, который так и не слизал до конца с ладони, трясущуюся от движения остальных жидкость в стакане и стол с тонкими резными полосами под плотным слоем декоративного лака. Он выглядит новым, но если приглядеться, есть потёртости и царапины. Вожу пальцем по одному, пока Ёнджун рассказывает о своей жизни в школе, и прислушиваюсь к его голосу. Не зная подробностей, он — отличный парень. Читает хорошо, с сочинением текстов и продюсированием всё стабильно, к тому же, бывший айдол и камер не боится. Чисто как рэпера я бы оценил на семь баллов из десяти, но этот гнилой характер… Он не то, чтобы гнилой. Ёнджун просто живёт сплетнями и желанием восстановить свою честь и справедливость, даже если для этого придется замарать руки, пусть сам и не кичится применять грязные методы обхода противника. Наверное, только у меня возник с ним конфликт: в Намджуне он души не чает, а до сегодняшнего дня относился к Чживону с уважением, а Юджун был просто слишком наивен, чтобы не начать над ним стебаться. — Просто будем, — Чживон приподнимает свой стакан и прочищает горло. — По херу, что будет потом, кого выгонят, кто пройдёт, кто нет. Останемся хотя бы знакомыми с общими интересами и воспоминаниями. Мне дорога связь с вами. — Чживон замолкает и заглядывает нам в глаза, привычно останавливаясь на мне дольше положенного. Мы это проходили, и я ничего не должен был ощутить, но внутри стягиваются лёгкие, расслабляясь только тогда, когда чужой взгляд смотрит в сторону. В Чживоне всё легко, но лишь этот взгляд куда глубже, чем кажется поначалу. Я трушу каждый раз, когда замечаю, что могу прочитать то, что не представляется возможным превратить в слова — мысль, идею, осознание. Чувство? — Эти дни — лучшие, — Намджун вскидывает руку следом, повторяя жест. — Думаю, это был самый полезный опыт из всех, что пришлось испытать до. Годы андеграунда не идут ни в какое сравнение с тем, что испытываешь здесь. Жизнь бьёт ключом и мы не остановимся на своём пути, и я надеюсь, что мы дойдём вместе до конца. — В первую очередь я бы хотел сказать… — Ёнджун хмыкает и опускает низко голову так, что нам не видно его выражения. Он быстро возвращает на лицо маску пьяного повесы и очаровательно улыбается, но в глазах ещё плещется холод. — Будьте самими собой. Эй, тонсен, — он обнимает меня за плечи и трясёт, покачиваясь вместе со мной. От него идёт тепло только тела, но не души, и вскоре, не получив ответного заряда, Ёнджун отпускает. — Так получилось. Это ничья вина, так что выпьем этот виски, раскидав всё плохое по ветру. — Было дерьмово, — все смеются сразу же, когда я начинаю. Стакан в моей руке выглядит глупо, словно школьник дорвался до взрослой компашки, но под действием смягчающего сознание алкоголя эта ассоциация быстро угасает. — Было тяжело, а порой срывало крышу. Так или иначе, это ведь шаг вперёд. Я хочу, чтобы мы шагали и дальше и, если не вместе, то порознь, но в два раза быстрее. Просто потому, что для меня эта команда — лучшая. — Во славу Чеджу! — Во славу, мать его, Чеджу! Мы орём, заставляя стёкла трястись, топаем как слоны и сталкиваемся стаканами, отбитыми от частых тостов пальцами и улыбками, направленными на себя и всех одновременно. Только в этот момент наши слова приобретают детскую искренность, и я от всего сердца отрываю пожелания удачи остальным. Завтра мы вернёмся к соревнованиям, будем плыть по бушующему течению и биться с другими командами за свою рэперскую честь, валять друг друга в грязи и сплёвывать кровь на асфальт. Сегодня мы трясём пустыми бутылками, слизываем последние капли и улыбаемся так, как не улыбались на протяжении всего шоу. Последняя чипса исчезает во рту Намджуна, вызывая у Чживона полный печали хрип, и я понимаю, что готов променять недели напряжений ради этих секунд. Снова ступить на грабли и ослабить стянутый ошейник вокруг шеи, сцепленный самим собой, и жить моментом, в котором существуют только освещённая кухня и мы.