wnb.

Странное утро. Из всех тех, что были на Чеджу, этот восход солнца выбивался слишком сильно. Я проснулся от того, что задыхался. Не так, как задыхаются обычные люди — от нехватки воздуха, — а от избытка запахов. Моя нога соприкасалась с бедром Чживона, а сам я оказался намертво прижатым к нему. Чживон спал, но меня не удерживал, когда же я крепко обхватил его, как одеяло ночью, и не отпускал. Спящее лицо Чживона находилось прямо напротив. Он дышал мне куда-то в лоб, мерно и спокойно. Я сильно зажмурился, чтобы суметь поднять голову и опереться на локоть правой руки. Огляделся по сторонам, но кроме меня все спали. Я вообще не помнил, как мы вырубились, только то, что мы сказали какой-то дебильный тост и чокнулись стаканами. Ковёр гостиной оставил отпечатки своих узоров красными следами на плечах и щеке. Я чувствовал себя последним алкоголиком и сейчас бы скептично дёрнул бровью на себя прошлого, который всячески отмахивался от пьянок и выпивки. Подтянув футболку и зевнув в кулак, я свалился обратно. По-хорошему, нужно было проверить время. Если память не подводит, Чживон говорил о съемке в десять часов. Одновременно чувствуя себя будто специально разбуженным служителем небес и просто плохо выспавшимся мучеником, я всё время лежания рядом с Чживоном думал о том, встать мне или продолжить спать, но уже с тех пор, как я позволил мозгу напрячься, о сне можно было забыть. Не найдя ничего интересного в бесконечном лежании в окружении сонных тел, я потёрся пятками о ковёр и встал. В ванную идти нужно было в первую очередь, и я по памяти, не разлепляя глаз, шагнул на север. Страх врезаться во что-то пересилил детское любопытство испытать себя на силу шестого чувства, и я остановился, открывая глаза. Бросив взгляд назад, понял, что не прошагал даже двух метров, а дверь ванной была так же далеко, как будто я всё ещё смотрел на неё в позе лёжа. Чживон нахмурился и перекатился на живот, обхватывая воздух вокруг себя. Его пальцы дрогнули пару раз перед тем, как замереть снова. Я ощупал подбородок и решил побриться, потому что для съемок нужно выглядеть…полуфабрикатно. Или так, будто только что сошёл с красной дорожки. Тот раз, когда мама смеялась над моей внешностью, до сих пор от меня не отставал. Наверное, она поразится, когда посмотрит этот эпизод. То я появляюсь, то меня нет, а потом снова в фокусе. Вспоминая фильмы, где главные герои случайно рассекают себе кожу, я смочил одноразовую бритву, вытащенную из кучки таких же на нижней полке раковины, и намылил лицо. Подходящей пенки не было, — все они пахли отвратно, и я решил, что лучше похожу со стянутой кожей, чем намалюю подбородок чем попало. Сдвинул челюсть в сторону, чтобы кожа справа стала глаже, и аккуратно провёл бритвой, тут же стряхивая её в воду. Когда закончил, приподнял голову и осмотрел себя с почти всех сторон. Шея пришла в норму, и одной заботой стало меньше. Теперь я мог спокойно двигаться, не боясь каждый раз засветить засосы. В какой-то миг, признав, наконец, тот факт, что это была ошибка не только Чживона, я почувствовал себя куда лучше. На это не стоило злиться, равно как и носиться столько времени, пытаясь копошиться в проблеме. То, что уже прошло, всегда воспринимается не больше, чем мелкий прыщ, который можно было бы прикрыть чёлкой. Потеряв ощущение накала и напряжённости, я быстро настроил кран и стянул футболку, обливая тёплой водой себе спину. Склониться над душевой было трудно, а умыться, не намочив шорты — труднее вдвойне, и я мог бы просто вымыть себя полностью, но не хотел. Хмель был стряхнут с головы, пока я лил на неё шампунь и теребил волосы пальцами, чтобы как можно быстрее вылезти и проверить время. Из-за спешки я двигался даже больше обычного, процедура затянулась. Накинув на мокрые волосы полотенце, я ринулся из ванной без футболки и, громко перебирая ногами, поднялся наверх. Толкнул ладонями дверь в свою комнату и завалился на кровать, чтобы доползти через неё к тумбочке. Чувствовал себя идиотом, когда вспомнил, что вчера мы все оставили смартфоны на кухне, превратив их в фонарики. Я обречённо замычал в скомканное влажное полотенце и лежал так ещё какое-то время, пока не ощутил недостаток кислорода. Все телефоны были выключены и разряжены. Возможно, кому-то из нас — скорее всего, Чживону, — звонил оператор, а мы как будто исчезли с острова, разом испарившись в солёном воздухе. Я подсоединил телефон к своей зарядке и принялся мерно жевать свои губы, отдирая старые ранки и делая их ещё больше. Удивился, когда дисплей показал мне семь утра, и прикоснулся к груди, выдыхая в потолок. На всякий случай поставил будильник на 9. Отлично. Я оказался единственным здесь, кому не спится в такую рань. Дом выглядел брошенным хозяевами, как за день до того, как мы сошли с парома и оказались в коттедже. Даже свет, кажется, лил в окна с большой неохотой. Ёнджун спал на диване, когда Чживон и Намджун практически несправедливо валялись на полу. Я толкнул ступнёй Ёнджуна в бок и, не получив ответа, присел на корточки, обхватив лицо ладонями. Можно было бы заняться чем угодно, начиная от бессмысленной дрочки в комнате и заканчивая гениальными мыслями на пляже, но я сидел напротив спящего Ёнджуна и дул на его чёлку. Сзади никто не издавал звуков, разве что Намджун иногда шевелился, не находя удобной позы. Первым, что мне захотелось сделать, ещё толком не продрав глаза, — прилипнуть к Чживону как во время бессознательного сна. Чживон подпирал согнутой в локте рукой голову и лежал на животе, раскинув ноги в стороны. Я лёг рядом, надавил пальцами на закрытые веки и попытался уместиться на жёстком ковре. Кожа больно тёрлась о короткий ворс, было в принципе неудобно, но я отчего-то не хотел менять места, даже взять подушку. Во время шевеления я случайно ударил Чживона в бедро и застыл, пугливо глядя на него. Он вообще никак не среагировал, — то ли слишком хороший сон, то ли слишком долгое пребывание в активном состоянии. Выглядел по-другому. Мне нравилось пытаться читать по его живому лицу выражение и настрой, а сейчас оно было простым, без сложностей. Ничего не выражало, ни к чему не проявляло реакции. Согнутая рука скрывала часть лица, и я мог смотреть только на то, как иногда дёргаются брови, будто не знают, свестись у переносицы или вскинуться вверх. Можно даже заметить движение зрачков под веками. Из-за того, что я дышал рядом или просто слишком пристально разглядывал, Чживон напрягся, и следом напряглась его спина. Он глубоко вдохнул, с трудом разлепил веки и закатил глаза, как кот, фокусируя внимание. Отчего-то я замер, чувствуя себя крысой, которой придавили хвост прямо в метре от спасительной дырки в стене, и продолжал смотреть на него, наблюдая за сменой взгляда от пасмурного до внимательного и сосредоточенного. Чживон молча разогнул руку и потёр указательным пальцем мой нос, и от этого движения я резко чихнул, ударившись лбом о его костяшки. Грудной смех, ещё совсем ленивый, раздался возле уха, и пальцы утешительно потрепали мне волосы, а я вжал шею, подвигаясь назад. Чживон не издевался, — ему скорее было весело следить за моей безуспешной попыткой уйти от телесного контакта, будто его руки были липкими и измазанными в мазуте, а у меня, ко всему прочему, трескалась кожа от любого касания. — Привет, — думая, что звучит соблазнительно, сказал Чживон и прикрыл глаз, щурясь под льющими на спину лучами солнца. Последним, что я помнил перед пробуждением, был отрывок сна. Это скорее не сон, а воспоминание. Как мы сидели в кафешке, как Намджун одолжил мне свои очки и то, что я испытывал в тот конкретный миг по отношению к Чживону. После этого мы, правда, в отличие от исхода реальных событий, сидели там до утра и спали на лавочках, но это не главное. Фундаментальное, что принёс мне сон-воспоминание — что Чживон сильно отличается. Ему ничего не стоит подстроиться под ситуацию, как сейчас: тонна лёгкости, когда там, в кафе, я чувствовал, что вот-вот, и он выкрутит мне шею от недовольства неподобающим поведением, тем, что я слушаю его недостаточно внимательно, недостаточно поглощён его низким голосом и не вздрагиваю от каждой смены тона, что я не залез лицом в его лицо, предпринимая безуспешные попытки застрять в чужом теле и никогда не задумываться о выходе. Я не знаю, почему об этом задумался, — почему позволил мысли затянуться в голове. Привычка осложнять ситуацию и расщеплять её на составляющие, чтобы вытащить основной посыл, проснулась вместе со мной утром, сейчас занимая результатами деятельности всё свободное пространство в ещё плохо взаимодействующих друг с другом задумках. Кожа Чживона тёплая и мягкая, когда я прикасаюсь к его руке и тру, будто растираю об неё каждую несостыковку внутри себя — предположения, страхи и слои подозрений. Чживон всегда жёсткий с чужаками, а я сейчас вроде не чужак и сродни хорошо знакомому человеку, к которому можно относиться с кучей неоднозначных прикосновений и таких же неоднозначных улыбок?.. Это льстит мне, подогревает самооценку, и от этого никуда не деться. Глядя в его карие глаза в прищуре, думаю только о том, что именно позволило мне так резко оказаться в числе приближённых. Когда он притягивает меня за голову и слегка сжимает волосы, притираясь лбом ко лбу, мне щекотно и немного беспокойно. Чеджу уже позади, его можно сворачивать в чемодан вместе с полотенцем; на поверхности ворса ковра, на котором мы лежим вместе, останется горка неразрешённых вопросов и сомнений. Чживон, вылавливая откуда-то весть, что я застрял в мыслях, грубовато бодает и заставляет взглянуть на себя с возмущением. — Эй! — Не напрягай задницу с утра, — он смеётся мне почти в губы, не приближаясь, но и не отдаляясь, и я перестаю хмуриться. Отчего-то мне кажется, что это не очень совпадает с его обычным поведением. Голос тихий, закрадывается под грудь и стучит у сердца. — О чём думаешь? — Мне нужно купить фигурку для друга, — это почти ложь. Это то, что явно не ожидал услышать Чживон, и мне даже не хочется предполагать, какой ответ он ждал на самом деле. Отчасти действительно надо сходить за той фигуркой для Чжинхвана, но внутри селится далеко не это. Где-то в болоте согнанной грязной воды собственных мыслей я не замечаю, как растёт притяжение от близости Чживона. Не драматичная любовь — мне просто приятно находиться рядом, мериться ростом и оправдывать его ожидания касательно своей личности на шоу, отделяя реальность перед и за камерами. И я не отпираюсь, когда Чживон утыкается лицом мне в шею, прислоняясь плечом к груди, а потом, обдумав что-то про себя, забирается сверху. Он тяжёлый. Давлю неуместный кашель и поднимаю руки, нерешительно повисшие над затылком Чживона, который собирается вытянуть с поверхности моей кожи весь запах и воздух, — его нос блуждает по шее, огибая вены и напрягшиеся мышцы. Мне щекотно и я втягиваю плечи, сам не понимая, что таким образом прижимаюсь к нему плотнее, зарываясь пальцами в его жёсткие волосы и царапая кожу ногтями. Из горла непроизвольно вырывается недовыдох-недосмешок, который, однако, нравится Чживону, потому что сразу после меня он довольно хмыкает и пускает волну горячего дыхания над ключицей, двигаясь губами по шее так, будто собирается кусать, но останавливает сам себя. Я вдыхаю тихо, будто боясь растерять момент, и это была бы самая обидная растрата в моей жизни. Одна нога Чживона согнута в колене, а вторая прислонена к моей ноге, и я провожу ступнёй по его лодыжке, как делают танцовщицы, чтобы задрать платье с длинным вырезом. Он поднимает голову и заглядывает мне в глаза, достаточно долго, чтобы я прокрутил всё что можно в своей голове и засомневался в собственных действиях. Смотрит напрямую, преодолевая все барьеры с такой лёгкостью, и сейчас ему действительно ничего не стоит переломить меня. Этот взгляд я удерживаю от силы пять секунд, а потом позорно опускаю его к шее, не зная, на чём остановить. Боковым зрением ещё могу заметить, что, несмотря на то, что я отвёл взгляд, Чживон смотрит, и жжение в области виска тут же согласно нарастает. Под солнцем и под чужим телом ладони стремительно потеют, и лоб покрывается испариной, стоит Чживону неожиданно резко, в сравнении с вполне невинными действиями до, двинуть бёдрами, вжимая меня в ковёр, и притеснить к полу без бывалой ленивости. В нём быстро поднимаются силы, и с каждым разом, ведя носом по шее, Чживон давит жёстче. Я вздрагиваю на мокром поцелуе и, пользуясь моим замешательством, Чживон широко лижет под кадыком, заставляя меня зажмуриться и рвано облизать губы даже не с целью увлажнить, а просто замять дрожь в хоть каком-нибудь действии. Дыхание тяжелеет с такой же скоростью, с какой поднимается грузная волна, сносящая в бурю корабли рыбаков прямо посреди некогда мирного моря, и мне уже душно от того, как интенсивно он дышит мне в ключицы, сжимая руки в кулаки вплотную от моей головы, словно сейчас хочет сжать мои виски и вбивать голову в пол до тех пор, пока не треснет череп — настолько он сейчас плохо себя контролирует. Я не могу отвечать за него, но чувствую агрессию, которая проявляется в совсем незаметных, но ощутимых движениях. Если бы мы общались меньше, может быть, я бы не думал так. Но Чживон уже давно не шутит. Его глаза закрыты, движения сосредоточены и потеряли всю сонность, которая будто вымылась из крови вместе с задором, и я мигом хватаюсь за его плечи, когда он прикусывает кожу у груди, проводя влажным языком по татуировке, но дальше хватки так и не заходит, как будто я мигом забыл, что хотел сделать. Несмотря на всю имеющуюся наглость, я отчего-то не останавливаю его. Робею и становлюсь ведомым. Просто…если бы кто-нибудь спросил, какого чёрта, я бы не ответил. Я бы даже не знал ответа. В крови хлещет риск оказаться замеченным, но это больше подстёгивает, чем остерегает, — вся паника собралась бы, возникни хоть какой-то посторонний звук за нами, но его нет. Только язык Чживона, скользкий и оставляющий влажные следы на моей коже, и его каменные плечи, которые я не могу оттолкнуть ни на миллиметр. Я не могу ни видеть его, ни суметь остановить свои же движения. Просто невероятно, как он держит глаза сомкнутыми, и отчасти из-за этого я немного расслабляюсь, чувствуя себя не таким вплавленным в него, иначе я бы точно задёргался. Лишь раздвигаю колени, позволяя притереться ближе, как делают полностью доверившиеся или окончательно отчаявшиеся, и этот жест ни разу не искренний, скорее вынужденный, но никого из нас сейчас это особо не волнует. Чживон легко хватает меня под бёдра, подтягивает к себе и держит за ноги, чтобы я обхватил ими его поясницу. Вместо этого я тяну руки вверх, веду по его лицу, будто запоминаю его снова, сжимаю за виски и уши, чтобы он поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза. Делая это — заглядывая в самую тысячу моих проекций в мозгу и выискивая настоящего в чёрной радужке, — он намеренно сильно толкается вперёд, будто спрашивает, точно ли я хочу сейчас что-то обсуждать, и я беззвучно раскрываю рот, закатывая глаза перед тем, как тихо выдохнуть. Мой голос дрожит, чёрт, это даётся реально трудно, учитывая, как хорошо Чживон сбивает мне мысли своими действиями. Я был бы зол на него, если бы не считал самого себя слегка повёрнутым на представлении момента, как сейчас все проснутся и сколько дерьмового из этого выйдет — для этого мне и нужно сейчас всё остановить. Просто чтобы представить, что я тоже могу владеть ситуацией. — Да ладно тебе… — дрожь от возбуждения ещё никуда не пропала, но я душу в себе неуверенность, потому что иначе убедить Чживона будет невозможно. — Давай не здесь. — Тихо, — Чживон опускает взгляд и разглядывает бледные следы на моей шее, не отвлекаясь ни на что больше, и я почему-то замолкаю. Под этим взглядом трушу сильнее, сдавливая его виски с напором, лишь бы он не отключал голову сейчас. Мне хочется отодвинуться и перестать так его держать, — Чживон тоже не рад тому, что я схватил его как собаку за тесный поводок и не собираюсь подпускать, но иных выходов тут пока не вижу. Он перестает вылизывать взглядом мою шею и смотрит с предупреждением, двигая челюстью, на которую давит мой большой палец левой руки. Смотрит пока беззлобно, но достаточно предостерегающе, чтобы мои руки задрожали. — Отпусти. Следует пальцам ослабить давление, как Чживон тут же реагирует и продолжает накалять трение, смачно целуя меня в скулу за исчезнувшую хватку и кусая под подбородком за потраченное впустую время. Он не хочет слушать, предпочитая провести эти минуты далеко не за церемонной беседой. Его бёдра трутся о мои, задирая широкие шорты до тазовых костей, и после них уже не будет, чем прикрыться, ведь на мне больше нет одежды, — после душа я оставил всё на стиральной машине, в поисках телефона даже забыв положить в стирку. В некоторой степени я даже жалею, что Чживону не досталась морока мучиться со сдиранием с меня футболки, и выгибаю спину, отвлекаясь на его поцелуи, перешедшие к соскам. Мне кажется, что у меня плывёт всё лицо, и кожа на спине сотрётся почти так же, как на пальцах, повторяя судьбу последствий той ночи. Но на этот раз Чживон не ставит засосов, просто кусая местами, и в этой наблюдательности есть что-то особенное, что буквально заставляет меня раздвинуть ноги шире, впуская ближе. Не хочу думать, что он заботится обо мне. Я бы вообще, будь чуть менее мнительным, просто спрятал бы пылающее лицо за его плечом, представив себя призраком, возле которого все внезапно становятся слепыми и глухими, или которой способен поставить невидимый щит вокруг себя. Когда кончик языка касается ореола, а потом Чживон втягивает кожу, из меня рвётся душный всхлип, будто мне катастрофически не хватает воздуха, и я могу только двинуть плечом, сопротивляясь непонятно чему. Он и без этого прикрывает мне ладонью рот, глуша все звуки, сам отлично контролируя собственный голос, который мне же вообще не получается сдерживать. Заламываю брови и стону ему в руку, обжигая дыханием внутреннюю сторону ладони, когда Чживон гладит мой живот и спускается к резинке шорт, оттягивая вниз. Пятки беспомощно трутся о ковёр, не успевая застыть на одном месте, — всё тело дёргается под чужими прикосновениями так, будто меня сейчас собираются бросить в чан с ледяной водой. Я максимально втягиваю живот, пытаясь свести колени, но даже это не получается, — Чживон всё ещё лежит на мне и мешает собой скрестить ноги. Держа ладонь прямо на моих губах, он мельком проводит рукой по паху, вызывая волну дрожи от шеи до кончиков пальцев. Мои руки повисают как у ребёнка в защитной позе, готовясь в любой момент беспомощно сжаться вокруг туловища. Я еле удерживаю себя, чтобы не вцепиться ему в голову снова, пытаясь или оттянуть себе время, или отвадить Чживона от этой сумасшедшей идеи. Естественно, ведь проблема с Ёнджуном решена, и покорностью сейчас мне следует отплатить ему за то, что он пресёк всё на корню. Он словно просчитал заранее, что это собьёт меня, и, не случись этой ругани с Ёнджуном, я бы давно от него откатился, придумав плохую отмазку. Ничего не предвещает опасности, конечно, разве что Намджун в метре от нас и Ёнджун, спящий на диване. Не думаю, что их сон супер-глубокий и они настолько хорошо наслаждаются им, что не способны не заподозрить странного в моих приглушённых стонах и грузном дыхании Чживона даже сквозь плотную дымку сновидений. Я умоляюще смотрю на Чживона, но это не помогает, — он отвлекает меня, просовывая палец в рот, прекрасно зная, как я только что смог бы сыграть у него на эмоциях с помощью жалостливости, лишь бы свалить подальше. Чем больше я сопротивляюсь, собираясь сдавить ему рёбра своими коленями, тем грубее Чживон впихивает палец, заставляя меня сосать его и смачивать слюной. Несмотря ни на что, нас обоих вся эта хрень дико возбуждает, и я чувствую, как долго Чживон ждал подходящего момента, сматывая нервы и сжимая терпение в кулаке, пока я мотался по сторонам, то пропадая из дома, то запираясь в комнате, переписываясь с Чжинхваном. С хлюпающим звуком он вынимает палец, проводя им по моим губам, обнадёживающе улыбается и заводит руку за поясницу. Я понимаю, к чему он всё это делал, и перестаю тереться, хлопая ладонями ему по щекам. Не готовый к такому, Чживон ошалело смотрит на меня, ожидая пояснений, и даже его сердце, кажется, замирает на ту пару секунд, что я просто вглядываюсь в его глаза, а потом притягиваю к себе и больно бьюсь лбом о его висок. — Что… — начинает он, но я перебиваю его. — Ты же не собираешься делать это прямо здесь? — как стеснительный подросток пубертатного периода, я упускаю слово «секс», шепча обвинительную фразу ему куда-то в левое ухо, боясь любого шороха. За плечом Чживона видны только мои колени и кусок дивана, с края которого свисают ноги Ёнджуна. Направо посмотреть я не могу, так как сам же и притянул Чживона, заграждая им обзор в ту сторону. В груди пульсирует волнение и лёгкий испуг, когда я только представляю, насколько далеко он готов зайти прямо сейчас. Губы подрагивают от напряжения, я неосознанно оплетаю его собой, когда руки Чживона тянутся к моим, пытаясь стряхнуть с себя. — Второй этаж свободен. — Причём тут второй этаж? — Чживон раздражённо сжимает мне запястья, но не решается дёрнуть, чувствуя мое волнение и внезапную тягу к близости. Кажется, ему жутко нравится, когда я сам тянусь к нему, и впервые мне удаётся обратить эту фишку к нему спиной. — Я же сказал, отпусти. — Отпущу, если ты перестанешь. Чживон не верит моим словам. Поворачивает голову, заглядывает в каждый глаз, как делает всегда, когда сомневается во мне, и хмурится, будто только что ему приказали уходить с места работы, на котором он сидит уже 15 лет. Он не выглядит придурковато-озадаченным — в его прищуренных глазах подозрение, что я ему настолько не доверяю, что не позволяю касаться дальше. Такое злит Чживона в два раза больше, чем игнорирование или попытка замять произошедшее, и я еле успеваю заметить, как дёргается край его левой губы, как у зверя, собирающегося зарычать, прежде чем он жёстко отталкивает меня, быстро принимает сидячее положение и скрещивает ноги, выпрямляя плечи. По телу внезапно бьёт прохлада, тепло стремительно исчезает с поверхности кожи, и я коротко вздрагиваю, ощущая себя раздавленным под Чживоном, прямо как в день первой встречи, стоило мне тогда сгорбиться и склонить голову, не сумев удержать давление ошеломляющей разницы. Это повторяется, и мне совершенно не хочется возвращать былое ощущение ничтожества. Чживон всеми силами показывает, что мне стоило довериться в этот раз. Что это, возможно, был последний шанс, если не единственный. Не знаю, от чего я чувствую себя таким виноватым — того, что усомнился в чужой способности вовремя выйти из щекотливого положения, или того, что, по сути, с самого начала не доверял. Одновременно с этим я защищаю и себя, ведь даже будь Чживон настоящим зверем по скорости реакции, он мог бы замешкать, и всё просело бы к чёрту. И вряд ли Ёнджун во второй раз поверил бы в сказки про не-спонсорские отношения, а Намджун смог бы снова общаться со мной по-дружески. Ведь я, блять, правильно сделал…но даже сам себе теперь не очень верю. — Что за дерьмо у тебя в голове? — Чживон складывает руки на груди и смотрит на меня не отрываясь, как я сажусь напротив, заметно поникнув в плечах и обняв себя, словно жду того момента, когда меня несправедливо отчитают. Я молчу и прикусываю губу, оттягивая её зубами, будто этим смогу вытянуть секунду и минуты, проносящиеся мимо нас со стремительностью скоростного поезда. — Ничего. — Ты веришь мне? — спрашивает Чживон, и тон его голоса перестаёт резать уши. На удивление, говорим мы тихо, помня о том, что остальные спят поблизости, но в тишине дома каждый хрип Чживона слышится во стократ чётче и это не делает ситуацию проще. Потому что — опять же, — я не привык о чём-либо говорить в такой близости. Спорить, возможно, даже распалять костры на ходу — всё это потухает по сравнению с тем, насколько давящая атмосфера стоит сейчас, выраженная в непривычно прямой осанке Чживона и моих пальцах, перебирающих ткань шорт на правом бедре. Тут тихо и зябко, я почти на грани, чтобы сорваться с места и вылететь на улицу, только бы снять с себя ощущение вины и чужого ожидания. Никто не думал, что всё так изменится. Что я когда-либо буду ощущать собственную вину так сильно. Больше всего во мне колет из-за того, что Чживон уже не рядом. Фактически, нас отделяет от силы десяток сантиметров, но по ощущениям меня будто толкнули в километровую яму, а Чживон стоит у самого края и солнце яростно колет лучами ему спину, не способное больше ничем наказать. Мне нужно знать, как я сейчас выгляжу. Как придурок или как кто-то похуже? Насколько жалкая моя поза, насколько поникшее лицо, нервные ли движения? Если бы я видел себя, я бы пожалел. Положил руку на плечо, как делают скорбящим для поддержки, и разрешил бы почувствовать себя тем, кто имеет право таить обиды. Обвинить Чживона в чём-то. Даже в голове это звучит как пронзающий звук когтей по железу. Мои губы поджаты и немного дрожат, будто я собираюсь реветь, но нужно ответить. Слова вообще идут тяжело, словно кто-то не может вытолкать их на поверхность, первое время я только бегаю глазами вокруг, пытаясь сказать хоть что-то, пока взгляд Чживона ещё не потух, утопленный в разочаровании. И только глядя на его подбородок, но никак не выше, мне удаётся раскрыть рот. — Да. Его лицо смягчается, или мне только это мерещится. Будто вмиг утихомирив злость, он придвигается ко мне и протягивает руки. Приглашение, и можно отказать, но только это будет последним сожжённым мостом, обугленных щепок которых и так собралось слишком много. Тянусь в ответ, и его пальцы поднимаются по запястью к локтю. Я повожу плечами, когда руки Чживона ложатся на них, примирительно сжимают. Солнце окрашивает правую часть его лица в жёлтый, — яркий и радостный цвет. Восходит первая половина дня, время собираться. Чживон держит меня около десяти секунд, а потом не выдерживает, и мы неловко сталкиваемся зубами из-за слишком рваных движений. Пальцы стискивают плечи сильнее, когда он меня целует, и я могу поспорить, что его челюсть сейчас охренительно острая. Чживон трётся носом о мой нос напоследок, открывает глаза, смотрит, и я чувствую себя всем существом не так. Ему с лишком хватает насмотреться на меня, но близость никуда не размывается, смешивая наше дыхание в единое, будто мы на автомате подстраиваемся друг под друга. — Тогда доверься. — Все в спешке закидывают шмотки в сумки. Я чуть не забываю зарядку и с грохотом поднимаюсь на второй этаж, влетая в свою комнату. Кровать застелена, и признаки недавней жизни выдаёт только открытое окно. Закрываю его, заводя шторы подальше, чтобы не застряли между, и наклоняюсь к тумбочке, открывая дверцу. Спутанную кучу чёрных проводов пихаю в задний карман, листая в голове, что ещё мог забыть. Я первым всё, вроде бы, обчистил. Хлопаю себя по лбу, когда вспоминаю. Так и не купил фигурку, но шляпу заправил первым делом. Чжинхвану будет чертовски обидно, хотя на самом деле он даже этого не покажет, — улыбнётся мне одной из своих приободряющих улыбок и отмахнётся, обменяв сувенир с Чеджу на шариковое мороженое, или что может попасться нам во время прогулки. Взять что-нибудь поблизости я наверняка не успею, — оператор орал в телефон так, что эхо от его голоса, когда Чживон держал трубку, разлетелось по всему первому этажу. Чживон засмеялся, сильно откинув голову и чуть не выронив телефон, и в следующую секунду, давясь кашлем, приказал всем смыться собирать чемоданы. Последним свою сумку тащит не полностью проснувшийся Ёнджун, и мы все дружно машем горничной свободными руками, пока Намджун впихивает пакеты в багажник такси. Чживон в это время пошло шутит мне на ухо, что я мог бы сесть ему на колени, если не хватит места, но в итоге салон оказывается просторным и он остаётся обнимать свою толстовку, не налезшую сотней слоёв на тело. Мои вздымающиеся плечи выдают смех, и Чживон быстро, пока Намджун слева нажимает кнопку на спуск окна, хлопает меня по щеке, будто я в чём-то виноват. Ёнджун сразу же вырубается на переднем сидении по правую руку от таксиста, пока в задней стороне мы ведём себя как маленькие дети, которых родители везут в зоопарк поглазеть на жирафов. До выхода к парому мы доезжаем минут за десять. Оператора мы замечаем сразу: его высокий рост и нелепая чёрная сумка первым делом попадаются под обзор. Он стоит перед нашим паромом, который медленно качается на плаву. Пристань тихая, слышно только шум воды и переругивания членов судна, которые спорят из-за канатов. Рядом с паромом торчат грузовики, из которых тащат большие картонные коробки парни в грязных комбинезонах, — видимо, кто-то собрался перевозить товар для продажи. Я перепроверяю все документы и вытаскиваю удостоверение. На меня с пластиковой карточки смотрит бритоголовый ушастый придурок с крайне недовольным всей жизнью взглядом. Это — я всего какие-то два года назад. Только этот документ и напоминает о диком прошлом, остальные фотки я все сжёг, не желая сохранять, даже ту фотографию с отцом, наверное, вообще единственную, где мы стоим рядом. — Теперь придётся снимать всё наскоро, — оператор недовольно хлопает по сумке и пытается покорить сломанную молнию, пока мы сбагриваем все вещи персоналу и поправляем футболки, чтобы не выглядеть чересчур простецки на записи. Я смачиваю пальцы и зализываю выбившиеся волосы, чешу бритый затылок и складываю руки на пояснице, пока Ёнджун давится водой, которой должен был запить какие-то таблетки. После быстрого отсчёта камера снимает наши сонные лица, среди которых только моё и Чживона более-менее бодрое, потом мы показательно шагаем к парому и деревянными руками пытаемся наводить вид, что о чём-то беседуем. — Каша в столовках отвратная, — выдаёт первое, что пришло на ум Намджун, и я сжимаю губы, чтобы не заржать во весь голос. Намджун тоже не знает, о чём нужно говорить, и продолжает нести всё то, что скопилось в его мозгу, — Я слышал, что какой-то японец женился на подушке. — Говори что угодно, но только не смешную хрень, — вклинивается Чживон. — Мы тут типа должны обсуждать что-то важное, а не травить шуточки. — Но у меня больше не получается. Вообще ничего! Все три дня мы почти ничего не делали, так что я даже новости не смотрел, не то, что читал научные статьи. — В «Люби меня, убей меня» главный герой предложит замухрышке пожениться, — совершенно внезапно говорит Ёнджун, и мы все пялимся на него с недопониманием. Намджуна озаряет, и его лицо медленно вытягивается: сначала рот, а затем и узкие тяжёлые глаза, которые становятся аномально округлыми. — Грёбаный спойлераст! — А сейчас уже получше, — Чживон напяливает суровое выражение и даже вытягивает шею, будто собирается судиться за смягчение наказания осуждённого в виде электрического стула или расстрела. — Ёнджун, не знал, что ты смотришь ванильные дорамы. — Здесь ничего хорошего не крутят, — лицо Ёнджуна бесстрастное, но я знаю, что оно такое только потому, что он не выспался и в любой момент подготовлен забежать в судно и распластаться по сиденьям. — Я посмотрел целых четыре эпизода и мне даже понравилось. — Так ты смотрел с середины? — Намджун не успевает получить ответ, когда к нам подходит оператор и говорит, что пора снимать следующую сценку, где мы уже сидим в пароме. Чживон подходит к капитану и перекидывается с ним парочкой фраз, возвращаясь к нам с новостью, что посадка начнётся через пять минут. Ёнджун сбегает от нас покурить, и мы толкаемся втроём на месте, подпинывая редкие камни и оглядывая других пассажиров. Оператор отправился в поисках еды, исчезнув среди маленьких прилавков со всякой всячиной, начиная от жвачек и заканчивая купальниками в шуршащих пакетах. Чживон завязывает толстовку на бёдрах и стирает пот со лба, переминаясь с ноги на ногу, наверняка раздумывая тоже покурить. — Мы снова доедем за два часа? — На этот раз четыре, — Чживон поднимает голову, щурится на солнце, будто ругает его за слишком жаркие лучи, хотя сам закутался во все свои вещи вместо того, чтобы запихнуть это куда-нибудь, и продолжает разговор. — Утром скоростные не плывут, так что доберёмся к обеду. Намджун кивает и, глянув на нас по очереди, шагает чуть назад, вдевая наушник в телефон. Я смотрю на Чживона, который стягивает узлом рукава толстовки сильнее, и сам не знаю, что делать дальше. Пять минут невероятно долгие и уже давно прошли, но посадка так и не началась. За спиной проходит девушка в коротких шортах, и мы все чисто на инстинкте провожаем взглядами её трясущуюся задницу до поворота. Этот взгляд бессмысленный, просто так, небольшая любовь глазами. Когда к нам возвращается Ёнджун в сопровождении запаха сигарет, первые пассажиры начинают взбираться по лестницам. Чживон пинает нас под задницы, сам вызвавшись найти оператора, и мы послушно идём к парому. Солёный ветер в последний раз вплетается мне в волосы, портя всю прилизанность, и в этот момент я оборачиваюсь. Спина Чживона уже в пяти метрах, облачённая в три футболки и одну майку, и его короткие волосы тоже немного взъерошиваются встречным бризом. Наверное, расстояние слишком большое, чтобы он почувствовал мой взгляд на себе, и это редкий случай, когда я остаюсь неразоблачённым. Не видя, куда иду, я кошу в сторону и сталкиваюсь с ничего не подозревавшим Намджуном, который вопросительно вынимает наушник. — Нет, ничего, прости, — я выставляю руки перед собой и поворачиваюсь обратно, вынимая из нутра неожиданное чувство потери, чтобы после раздавить его об асфальт пристани. Внутри немного по-другому чем тогда: кресла шире и просторнее, обиты богатой на вид тканью бурого цвета. Линолеум под моими кроссовками слегка скрипит, отвлекая севших пассажиров с газетами и бутылками минералки в руках. Наши места как раз позади кабинки капитана, и везде стоят только кресла с диванами, рассчитанные на короткий заплыв. Чживон вбегает внутрь под самый конец, когда проводник обходит всех и проверяет билеты. Он садится слева от меня, и от него буквально веет жаром. — Ты бежал? — спрашиваю, когда ему удаётся немного перевести дыхание и содрать толстовку, закинув её на спинку кресла. — Не то слово, — грудь Чживона быстро вздымается, но голос получается ровным, будто это не он только что влетел с видом сорвавшего финишную ленту бегуна. — Выйдем. Он встаёт также быстро и тянет меня за руку, отмахиваясь от остальных. Мы мельтешим к выходу и ветер тут же бросается на нас, собираясь вытолкнуть к морю. Я сжимаю зубы, чувствуя, как холод воды поднимается снизу к ногам, вылизывая голые икры. Чживон встряхивает свою толстовку и подаёт мне, и я без раздумий натягиваю тёплую одежду, кутаясь в плотной ткани. В тот момент, когда Чживон облокачивается на перила, втягиваю шлейф его одеколона, оставшийся на вороте, и подворачиваю длинные на размер рукава. — Ты выглядишь как дошколёнок, который примерил отцовские шмотки, — голос Чживона растворяется громким звуком беспокойной воды, и я переспрашиваю, приставив ладонь к уху. — На тебе всё большое, говорю. Его снова плохо слышно. Поняв, что с такого расстояния ничего не добьётся, Чживон подходит ко мне и напяливает капюшон, стягивая его болтающимися верёвками. Смеётся с моего вида, хотя мне на деле не смешно, что из меня творят что угодно, и отпускает, когда ловит мой выстрел недовольством. Хватает за голову и смотрит на то, как дрожат мои ресницы на ветру, как залегает складка между бровями и как я провожу языком по обсохшим губам. Я уже привык, что он иногда так держит меня, разглядывает и молчит, будто каждый день забывает как я выгляжу и присматривается снова. Слегка вздрагиваю, когда его шершавый палец мажет по моей скуле и проводит линию до верхней губы, останавливаясь на впадинке. Мне неловко от этого, но Чживон слишком поглощён процессом, чтобы задуматься о том, насколько странно выглядят его действия со стороны. И снова пустое место. Кроме нас у перил никого нет, хотя, будь здесь пара человек, это бы его не остановило. Так изворачиваться просто чтобы дотронуться до меня… Я никогда не был сильно близок с кем-либо и не могу такое понять, никогда не любил достаточно сильно, чтобы хотеть вплавить человека в себя и не отпускать ни секунды. Я всегда был немного отстранённым от такой близости, которой стыдился, и каждый раз, когда Чживон так делает, дёргаюсь как зашуганный. Вообще удивительно, как у него хватает выдержки. Не то чтобы я ломаюсь, просто слишком много думаю, не говорю, что у Чживона мало мозгов, но он точно куда рисковее меня и не особо считается с мало интересующим его мнением. Я чопорный и зажатый, в противовес мне Чживон раскрытый и гибкий, и если это не странный баланс, вообще не знаю, как такое называется. Недалеко хлопает дверь, и я тут же открываю глаза, еле сфокусированным взглядом замечая вошедшего мужчину с сигаретой в руке. Он вскидывает брови, но ничего не говорит, наплевав на наше присутствие, когда подставляет огонь к кончику сигареты, но в этот момент я испуганно застываю, чувствуя только сейчас, как потные руки до треска стискивают футболку Чживона на животе в поисках помощи. Но я не отхожу. То ли из-за застигшего столбняка, то ли из-за того, что хочу убедить его, — вот, чёрт, я доверяю тебе, делай что хочешь. Мне всё ещё жутко некомфортно, я не могу не бросать взгляд на мужчину и ждать момента, когда он подойдёт и скажет что-нибудь осуждающее, но не предпринимаю ничего. Вообще ничего, просто перестаю так хвататься за его одежду. Чживона моё отсутствие реакции сильно удивляет, но вскоре он собирается с мыслями и продолжает вести пальцем по моему лицу, словно ничего не было и никто не курит у перил подле нас. Это дохрена романтично, и я млею всего на миг, но этого вполне хватает, чтобы Чживон по-свойски схватил меня за шею и широко огладил её, цепляясь за острый кадык. Терплю, пообещав себе не пытаться скинуть его за борт до самого конца, пока чужие пальцы блуждают по выступившим венам, слегка надавливая и отпуская. Может, мужчина подумает, что он меня душит, и я в придачу ещё загнанно дышу, словно действительно задыхаюсь. Это было бы смешно. Всё что угодно было бы смешно, но не пытливость, с которой Чживон костяшками пальцев проводит по линии моей челюсти, будто пробует кожу на гладкость, но дальше не заходит, продолжая испытывать моё терпение. И снова не издёвка, хотя я бы расшифровал бы это именно так, иначе смысл гладить меня, как будто приучать к касаниям, стремясь убрать ответную реакцию в виде вздрагиваний и толчков от себя. Он меня дрессирует… Звучит бредовее, чем мысль об издёвке, и я слегка улыбаюсь, фыркая под нос. Осмеливаюсь взглянуть ему прямо в глаза. Вижу только своё отражение в чёрном зрачке, который почти поглотил радужку, и улыбка сразу исчезает с лица. — Эй, — выходит нерешительно, и мне приходится повторить, чтобы взгляд Чживона сконцентрировался на мне. — Остыл? — Вроде да, — он прищуривается, словно заглядывает внутрь себя и проверяет свои ощущения, — Дует шикарно. Мужчина докуривает свою длиннющую сигарету и заходится в кашле, плюя в сторону. Вытирает сморщенные губы и трёт лицо перед тем, как аккуратно обойти нас и закрыть за собой дверь. Руки Чживона ползут от моих плеч до торса, а потом, не найдя моих рук, залезают в карманы баскетбольных шорт. Он смотрит на то, как я расправляю рукава, подтягиваю концы пальцами, и улыбается чему-то своему. Наши плечи практически соприкасаются, и запах Чживона обдаёт меня с ног до головы, а ветер дружелюбно подхватывает его, набрасывая на меня тяжёлым покрывалом. Чживон кренится как высокий столб, который сносит ураганом, и его голова падает мне на плечо, а нос утыкается мне в раскрасневшуюся от растираний пальцами шею. Чувствуя захлёстывающую искажённость реальности, словно это происходит не со мной и не в этом отрезке времени, я прислоняюсь щекой к его виску и думаю, что эту искажённость довершили бы объятия и стойка на цыпочках, прямо как в чёртовых фильмах. — Остальные будут искать, — пытаюсь говорить и двигаться, чтобы не замёрзнуть, но это было бы в принципе невозможно, учитывая, какой тёплый Чживон и какая плотная его толстовка. — Ещё 4 часа безделья, они скорее заснут, чем побеспокоятся о твоём самочувствии, — Чживон лениво отвечает, и его губы во время ответа соприкасаются с моей шеей, вызывая острое желание почесаться. Судно плывёт без особых колебаний, и это хорошо, потому что иначе меня бы вырвало прямо на пол. Только сейчас я задумываюсь, что с моим слабым вестибулярным аппаратом было самоубийством полезть на паром и отправиться на Чеджу. Прикидываю, сколько завтрака я бы выблевал, сгорбившись над шлёпанцами Чживона. Эта отвратительная мысль освежает голову, и только тогда я наконец начинаю мыслить как прежде, но вместо того, чтобы зайти внутрь, вплетаю пальцы в его волосы и оттягиваю назад, ухмыляясь, когда он морщится, но послушно поднимает голову. — Мне срочно нужно затолкать пару батончиков, иначе я умру. — Ещё чего затолкать? — Чживон поворачивает шутку в свою сторону, и я больно бью его в плечо, вдруг обнаружив, что мне нечем отбить подачу. — Я говорил про запить, а ты чего подумал? Вот сейчас он в открытую издевается, следует за мной, когда я поворачиваюсь к двери. И в тот момент, когда я хватаюсь за ручку, крепко обнимает за торс и прижимается бёдрами, усмехаясь мне в плечо. Этот мега-грязный приём у меня не получается проигнорировать, и я позволяю оттащить себя от двери назад, к перилам, на которые чуть не лезу от того, насколько плотно притирается Чживон. Я отклоняюсь назад и вижу перевёрнутый утренний горизонт, — только синева воды и малооблачный небосвод. Раскидываю руки в стороны и ору во всё горло как истеричная чайка, вызывая у Чживона неконтролируемый приступ смеха. Он легко возвращает меня к себе и вдыхает солёный запах у меня в волосах, раскачивая из стороны в сторону. От этих фокусов меня мутит, и я сглатываю вязкую слюну, трусь носом о ворот его футболки, чувствуя под своей ладонью идущую ходуном грудь. Чживон перестаёт смеяться и высвистывает воздух через надутые губы, будто сдувает свечки с торта. — И нахрена ты это сделал? — Чтобы ты не сделал того, что собирался, — хватаюсь за перила просто для того, чтобы не укачивало так сильно. Видимо, кое-кто поспешил с выводами об отсутствии тошноты, потому что ещё немного и у меня начнётся морская болезнь. — Я ничего не делал, — лицо Чживона лисье, искажённое чересчур зубастой улыбкой и исчезнувшими за тяжёлыми веками глазами, и он даже не пытается скрыть ложь в своих словах. У меня не было и шанса как-то замять этот случай, и первоначальная идея спрыгнуть с парома превратилась в то, что произошло, но даже с натягом — сбежать в очередной раз получилось, и Чживон это не заметил. Если бы заметил, мне бы пришлось затыкать нос, чтобы прекратить кровотечение. Вряд ли он бы ударил, но для меня лучше телесное наказание, чем чувство гложущей вины и совести. Глядя Чживону в глаза, резко отклоняюсь в сторону и подбегаю к двери, дёргая её на себя в тот миг, когда он вырастает у меня за спиной, но так и не успевает. Ленивые взгляды пассажиров и один Намджуна отпускают нас уже через пару секунд, не различив ничего особенного в двух запыхавшихся парнях. Намджун тыкает мне в грудь, когда видит, что я одет в толстовку Чживона, и я демонстративно повожу плечами от холода, не собираясь разъяснять по полкам, что она делает на мне. Чживон садится рядом и засыпает уже спустя минуту, которую я трачу на поиски наушников. Это не один и тот же спящий Чживон. Если приглядеться, сейчас его лицо напряжено, словно он ещё не погрузился в глубокий сон, а только плавает на поверхности. Ещё какое-то время я смотрю на него и включаю телефон, распутывая длинный белый провод. Многое двинулось вперёд, и всего три дня назад я бы точно не решился так бессовестно смотреть на него, не боясь словить ответный взгляд и получить за него что-нибудь. Пару недель назад я бы ненавидел это острое, слегка загорелое лицо с парой слабо видных веснушек на носу и отсел бы в самый конец, лишь бы не пересекаться. Месяц назад я бы не поверил своим глазам, если бы Бобби сидел со мной рядом, долго бы задумывался о тайной фотке, но так бы и не смог. Я даже не знаю, как склеили эпизод редакторы во время нашего путешествия, что пихнули зрителям, пока нас всех не было и что выйдет в эти выходные, когда мы сядем перед телевизором, чтобы посмотреть трансляцию. Там мало что покажут, и воспоминания останутся только во мне, в переписках с Чжинхваном и в соломенной шляпе для Чжунэ. Колоритная связь. Намджун толкает меня в бок и протягивает наушник. Я скептично смотрю на него, встряхивая свои наушники в руках, но он ловко игнорирует мой посыл, самостоятельно засовывая правую мне в ухо. Несмотря на неудобства, я прислушиваюсь и закутываюсь в толстовку плотнее, скрещивая руки на груди. Намджун раскрывает губы и устало передвигает ими, в немую произнося выученные наизусть слова песни. Гудение мотора вдали и тихое шуршание газет морит, и вскоре глаза смыкаются, отправляя к чёрту вид на просторное помещение и разлетающиеся в стороны шторки кабинки бортпроводника. Последнее, что я делаю перед сном, — придвигаюсь ближе к Чживону и укладываю его голову себе на плечо, сам не знаю, зачем. Утро настолько необычное, я, наверное, хотел бы сделать этим его идеально необычным, таким, чтобы не просто запомнилось на кучу месяцев, а вспоминалось каждый раз, когда кто-то будет сидеть подле меня и засыпать. И это получается, когда во сне Чживон глубоко вдыхает и размещается удобнее.