wnb.

BIG BANG - IF YOU THE QUIETT - 1 Life 2 Live Так, ладно. Мне надо сдать текст уже завтра, а он выглядит настолько сырым, что даже самый непрошаренный фанат не захочет проглотить. Всё, что я сделал по приезду — услышал от мамы, что мой отдых был бесполезен, раз я вообще не загорел, показал фотографии пляжа Ханбёль и завалился к Чжинхвану как раз тогда, когда должен был прийти Чжунэ. Последний выглядел так, словно я был его худшим кошмаром детства, хотя, отчасти, всё так и обстояло. Я помнил его, вернее, то, как он громко ревел во дворе, — его одногодки не разрешили ему поиграть в волейбол, а мы с ребятами потом громко смеялись и звали Чжунэ плаксой. Мы жили в одном подъезде с разницей в этажи, но так и не подружились. Потом наша семья переехала подальше, но мы всё равно оказались в одном университете. И всё сплелось в это: Чжунэ и Чжинхван встречаются год, а я третий лишний, который слишком много знает о них обоих. Когда Чжунэ подошёл к дивану, на котором мы с Чжинхваном расселись посмотреть телевизор, — тогда я ощутил, насколько он вырос. Он уже был практически под два метра, по-своему красивый, бровастый и гордый. Я взглянул на свои кривые ноги и подобрал их под себя. Чжунэ, заметив это, премерзко ухмыльнулся и показательно сел на пол. Чжинхван сразу же слетел с дивана, чтобы оказаться к нему плечом к плечу, и я почувствовал острый укол ревности. В качестве мести вытащил припрятанную соломенную шляпу и натянул её Чжунэ до глаз, под низкий рёв и оглушительный смех выбегая из комнаты, хотя должен был вымотать их до предела прогулками до ночи, лишь бы с Чжунэ не снималась эта шляпа. Чёртовы дети. Я и сам был не мудрее, но вдруг заметил сменившуюся ауру, кружащую вокруг меня. Всё, что произошло между мной и Чживоном, незаметно изменило меня. Я стал спокойнее и уже не реагировал на вещи резко, — теперь у меня был человек, за которым временами можно спрятаться и ничего не делать. Я мог взять на себя лидерство только если настоящий руководитель по каким-то причинам не сможет выполнять эту обязанность, и я окажусь сильнейшим после сильнейшего, но это значило полностью обособиться от окружения и взвалить на себя решение всех проблем, поэтому такая модель поведения мне претила. Даже читая в андеграунде, мои друзья годились только для дебоширства и попоек, мы не помогали друг другу. Я сам готовил текст, сливал бит, клеил песню и выступал в одиночку. Учёба, как и общение с одноклассниками, никогда не занимала первое место, исключая тот момент, когда я полностью зачеркнул себя как рэпера и впахивал ради поступления в университет. Никто не хвалил меня. У нас была семья, где доминирует женское слово, — отец слабо касался моих воспоминаний юности, может, поэтому я вёл деструктивный образ жизни. Никто не давил на меня, потому что я — единственный, кто в будущем будет тащить деньги домой — Ханбёль уже мысленно выдали замуж и отправили заниматься уборкой, готовя квартиру к приходу мужа. Мама не умела давить и нажимать, а мне было чертовски нужно чьё-то внимание, и я выглядел как проблемный ребёнок, вёл себя как проблемный ребёнок и поступал как проблемный ребёнок. И тут появляется Чживон, к которому никак не подберёшься. Он не мои друзья, которыми можно управлять бутылками соджу или походами в тату-салон. Он не моя сестра, которую нужно водить в школу и проверять домашнее задание. Он не моя мать, которую нужно радовать старательностью и тяжёлыми пакетами с продуктами. Он тот, кто сильнее меня, лучше и решительнее, и я поначалу думал, что он просто на пару с Айроном надо мной смеётся, уделяя мне внимание. Невозможно было не злиться, потому что он просто делал, не предупреждал и ничего не говорил, а добивался одной ему только известной цели. Неосведомлённость выматывала меня. Я отпирался, делал всё, только чтобы не оказаться у него в должниках, но в итоге пошёл к нему. Чёрт, это было как резко дёрнуть руль и залететь в кукурузное поле. Ты ничего не понимаешь — зачем это сделал, каким образом руки не удержались на месте, а потом видишь дом в конце поля и идёшь на огонь светильника с крыльца. Мысленно, может, я искал покровительства. Хотел перестать быть заносчиво самостоятельным и вручить себя кому-нибудь в руки, чтобы этот кто-то понёс меня, а не бросил в топь. Чживон тащил меня в свою студию и вёз домой. Жал руку, когда сформировалась наша команда, дал мне возможность приблизиться к четвертьфиналу. Давил на меня, когда я сдувался, и помогал, когда я просил. Это была мечта, после которой страшно просыпаться. Включив холодный разум, я знал, что это не более чем поддержка продюсера участнику, но ведь в его обязанности не входило просить меня довериться ему, стирать начерченную мелом черту вокруг меня и ступать внутрь, измазывая всё следами своих пальцев. Чживон дышит мне в шею. Чживон отталкивает меня, Чживон спрашивает, что за дерьмо у меня в голове. И смотрит так, будто это я всё время над ним измывался. Тянул из него нити, то наматывая их себе на кулак, то срезая ножом и не беспокоясь, что будет потом. А что будет потом? Он ведь когда-нибудь споткнётся? Слишком любит идти по лезвию, и если я, струсив, спрыгнул с него, то он пойдёт до конца. Я до сих пор не могу понять, какой из него человек — для кого процесс прохождения тёмного туннеля — цель, или для кого свет в конце и есть цель. Практически все его действия бессвязные, будто он делает всё из минутного порыва, не интересуясь структурированием и детализацией. Но везение не будет всегда на его стороне. И тот не стёртый, колючий угол меня боится, что вниз полетим мы оба, если хоть кто-то из нас не станет всё анализировать. Будто я следил за нашими отношениями; повод для гордости на редкость хреновый. Могу ли я добавить это в текст? Слишком палевно. Если отбросить мои посредственные способности в рэпе, я плохой оратор. Мне проще молча сделать, чем подобрать красивые слова и захватить чьё-то сердце. Чживон отлично разбирается в эмоциях, которые у меня в открытую отображаются на лице, но он не воспринимает моё беспокойство всерьёз. А для меня это важно. Мне важно стоять на твёрдой земле, я ненавижу парить в воздухе, ненавижу чувствовать боль, я бегаю от этого, ставя стены и прячась в катакомбах. Я люблю предсказуемость и я сам предсказуемый, потому что так проще. Но Чживон слишком хорош, чтобы быть поглощённым кем-то одним. Я ведь скоро стану скучным, в тот момент, когда он сотрёт последнюю черту у моих ног, мне уже нечем будет крыть. От этого думается ещё хуже. Как в прошлый раз, я притащил воду и сел за стол, но безрезультатно сижу, схватившись за голову, уже час и катаю ручку по тетрадному листу. Будь я чуть менее педантом, я бы сбежал. В первый раз уверенность надломилась во мне, когда Ханбёль сказала о своей снизившейся успеваемости. И это будто продолжает трещать, сколько бы я ни пытался склеивать и вставлять обратно обломившиеся куски. Не знаю, почему. В груди шевелится беспокойство, я словно чувствую, что близится конец. Я не умру, я просто вылечу с шоу, и ни одно объятие Чживона не обратит от этого. Завтра приближается ко мне ещё на десять минут. Я уже был у Чжинхвана и достал его своими назойливыми мыслями. Часть их сгрузил на него, ища поддержки, а Чжинхван просто сказал, что я слишком парюсь, и я назвал его предателем, который заодно с Чживоном. Но это взгляд со стороны. Если уже два человека мне говорят, что не стоит мотать одну пластинку по кругу, значит, действительно не стоит. Ища расслабление, я играл днём с Ханбёль, мы ели мороженое, гуляя по набережной. Когда она укатила на велосипеде, который я арендовал на полчаса, мысли снова пробежали нескончаемой трансляцией. Мне ничего не помогало, давно так сильно не хотелось оставаться в одиночестве, и я смухлевал, написав Чживону, что хочу попробовать вычитать свою песню в студии. Он, конечно, согласился, назначив на завтра, и теперь меня рвёт снова взять телефон и выжать из себя сообщение, что не приду. Держусь за голову, чтобы не сделать этого. Вскидываюсь, когда телефон вибрирует на столе с противным звуком, и хватаюсь за него как за последний шанс как-то отвлечься. Мне уже второй день пишет девушка, которая заметила меня на шоу и убеждала, что я с ней здоровался перед выступлением продюсеров. Сам я этого не смог вспомнить и просто вежливо согласился с ней, поневоле давая ей зелёный свет на продолжение общения. Её зовут Лиа, это, скорее, больше прозвище, чем настоящее имя, и она делает крутые фотографии на свой огромный фотоаппарат. Говорила, что сфотографировала меня, когда я цеплялся за перила, и уже всё обработала. Что-то шевельнулось в моей голове. Ухватившись за телефон крепче, я с кучей опечаток написал ей сообщение, что хотел бы встретиться через час-два. На удивление, не получил отказа и бросил ей напоследок, что встречу у станции метро. Соскочив со стола и ударившись об острый край тумбы, натянул на себя мятую толстовку и начал прыгать на месте, влезая в джинсы. Пальцы заплетались в пряжке, я еле затянул ремень туже и выбежал в ванную, чтобы умыть лицо. С зеркала смотрел какой-то дерьмовый остаток от меня настоящего, и я поморщился, хлопая себя по щекам похолодевшими после воды ладонями. Смена климата, плохой сон и беспробудное пьянство выматывали моё тело на пару с противоречивыми чувствами, которые разъедали сознание. Мама даже сказала, что я похудел. Скорее, это из-за того, что я пил раза в три больше, чем ел, а не из-за активного времяпровождения, как думала она. Мои ноги даже не коснулись воды. Дни на Чеджу я провёл или сидя на горячем песке, или лежа с Чживоном, отсчитывая его пульс. Закрываю глаза и тру веки пальцами, выдыхая. Не нужно думать об этом. Как и было обещано, мы встретились у станции. Её лицо мне наконец-то вспомнилось — та девушка, которая пожелала мне удачи, а потом её унесло потоком фанатов. Лиа улыбнулась мне, и мне до безумного захотелось поклониться, джентельменски подавая руку. Желание тут же превратилось в действие, вызвав у неё сдержанный смех и ладонь, закрывающую рот. — Зачем ты так делаешь? — Как? — она продолжала улыбаться и покорно взяла меня за руку. Мы двинулись непонятно куда — я даже не пытался ориентироваться в пространстве, отбросив всё в сторону. Рука Лии была тоньше моей, я держал её, но не чувствовал, что держусь. Когда Чживон сжимал моё предплечье, у меня не оставалось никаких мыслей и сил на сопротивление. Его хватка была чисто мужской и ощутимой, мы постоянно лениво боролись друг с другом, — я хватал его за плечи, удерживал, словно мне это поможет, а он напирал или стряхивал мои руки, заведомо зная, что сможет надломить мою волю. — Закрываешь лицо, — я спародировал её и кротко улыбнулся, чтобы не казаться невежливым. — А, — Лиа моргнула и приставила согнутый палец к губам, бросая взгляд на ноги, — Никогда не задумывалась. Так делали все девчонки в моей школе, что-то типа жеста скромности. «Если я буду смеяться как лошадь, люди могут подумать, что я легкодоступная» — таким был ход их мыслей. Её голос был громким, слегка глухим, словно нос у неё был приплюснут или она болела. Мы шли вперёд, улица пустела и не ждала того, что мы решим пошаркать по ней кроссовками. На Лии было мрачноватое платье и увесистая сумка, которая только мешалась, постоянно ударяясь острым боком ей в бедро. Я чувствовал своё превосходство. Не в извращённом плане, просто я бы даже не напрягаясь смог её поднять, — она была среднего телосложения, немного ниже меня, но даже не скрывала этот недостаток, ведя себя естественно. Лицо Лии было кругловатым, со слабыми скулами и резкой линией подбородка. Наверное, многим бы она понравилась. Пока мы разговаривали, она не заглядывала мне в глаза и не проявляла резкой реакции, меня это успокоило. Мы вели себя как старший брат и сестра, которым приспичило вечером выйти на бесцельную прогулку, а я никак не мог перестать сопоставлять. Когда есть с чем сравнивать, я сравниваю. Бренды, марки телефона, качество одежды — всё неосознанно поддаётся сравнению. И сейчас, когда после такой концентрации эмоций на Чеджу я вдруг оказываюсь спокойно прогуливающимся с девушкой по улице, голова начинает гудеть, не вовремя начиная рассортировывать воспоминания по местам. Суховатый ветер гладит нас по плечам и покидает, увлекаясь растрёпыванием валяющихся газет и бумажек. Я прижимаю руку Лии крепче к своему боку, но контролирую силу, чтобы не надавливать. Чживон так никогда не делал. Специально или неосознанно, он держал меня крепко, это ощущалось физически. Его пальцы были шершавыми от частого держания микрофона, игры на гитаре и выбивания битов на драм-машине. Он весь был жёстким, и чем ближе я подбираюсь к его сущности, тем больше мне хочется свернуть назад. — Можешь мне проспойлерить? — Лиа остановилась и наклонила голову. Каскад её чёрных волос скрыл лицо, и я потянулся, заводя пряди ей за ухо. Она вытащила свою камеру и огляделась по сторонам, ища что-то. — Насчёт следующего эпизода? — я тоже начал смотреть туда же, куда и она, но не мог понять, к чему это делаю. Мне просто хотелось чем-то занять своё тело, а наша остановка значила, что мы должны были куда-то всё-таки прийти; значила, что теперь снова нужно будет жонглировать мыслями, которые горели у меня в руках. — Конечно, — Лиа кивнула и настроила фотоаппарат. — Кстати, не можем сесть в кафе? У меня устали ноги, до этого я весь день проходила в поисках одежды. Я закивал и шагнул немного вперёд, встав к ней боком. Слева, за пятиэтажными домами, пряталось солнце, и я слегка прищурился, наблюдая за тем, как сиреневые облака медленно пересекают небосвод, удаляясь на запад. Услышав щелчок затвора, я тут же обернулся. Камера смотрела на меня и подмигивала слабым отблеском от стекла. Лиа опустила камеру и лукаво прикусила губу, улыбаясь и кивая мне, явно не собираясь говорить, почему сфотографировала меня. — Нашёл? — я слегка смутился и вернулся к исследованию домов, но вокруг были лишь одни аптеки и продовольственные магазины. — Нет. Нужно пройти дальше. Я зашагал быстрее, будто прятался от этого квартала, которое вместе со мной и закатом было запечатлено на фотоаппарат Лии. Мне одновременно это нравилось и не нравилось. Нравилось, потому что, возможно, я мог бы хорошо получиться на фото, а не нравилось…снимок словно забрал у меня что-то. Захватил какой-то момент, мысль у меня, и я не смогу это вернуть. Я не злился на Лию за это, но почувствовал, как плечи бесконтрольно поникают. Пришлось заметно встряхнуться, чтобы не отвлекаться на себя и посвятить время компании Лии. Мы нашли кафе, вообще его видели в первый раз, и чувство приятной неожиданности взбодрило меня. Внутри было тесновато, но в целом годилось. Лиа села и поставила камеру на стол, подвигая в сторону. — Я могу посмотреть? — спрашиваю, указывая на камеру. Лиа кивает и берёт меню, а я, в свою очередь, фотоаппарат. Запомнить очерёдность команд легко, и я справляюсь с управлением без посторонней помощи. Из последних сделанных фотографий — мой профиль в правом нижнем углу, освещённый блёклыми лучами. Здесь я какой-то мёртвый. Лиа поднимает глаза и говорит, что можно удалить то, что не нравится, но я оставляю, отчего-то не решившись нажать кнопку с корзиной. Листаю дальше. Какой-то фестиваль, куча спин и отрезок тёмной сцены. Вскоре начинает появляться знакомый интерьер, и я, наконец, дохожу до нужного момента. Бессменная прическа Чживона, острая челюсть и пальцы, смыкающиеся на самом конце микрофона. В это время к нам подходит официант, и я откладываю камеру, поспешно хватаясь за меню и заказывая первое, что попалось на глаза. Лиа с улыбкой качает головой, будто знает обо мне больше, чем кажется на первый взгляд, и просит чизкейк с кофе. Официант наклоняется, и мы неловко отодвигаемся назад. Забирает меню, уходит, и Лиа поворачивает дисплей к себе, хитро щурясь. — Мне нравятся два этих фото, — она поворачивает обратно ко мне и не глядя нажимает кнопку, показывая вторую фотографию. Здесь голова Чживона вскинута вверх, и я разглядываю его кривой зуб. Усмехаюсь, вспоминая, что в поцелуе я иногда проводил по нему языком, чувствуя неровность, и останавливаюсь на кадыке. Почему-то сглатываю сам. Лиа внимательно следит за тем, как меняется мой взгляд, и продолжает: — Живые глаза. — Живые? — даже толком не вникая, я поворачиваю голову немного вбок и увеличиваю изображение, жадно выхватывая каждую деталь лица Чживона. Не помню, чтобы освещение было таким хорошим. Возможно, Лиа немного осветлила и подкорректировала — слишком гладкое лицо. У Чживона вроде бы была родинка на шее, справа, да и кожа не идеального состояния, но меня это не волновало, никогда не волновало. Когда я находился близко, мог видеть все его неровности, — для меня он был круче всех. — Интересно, у него есть девушка? — Лиа ставит локти на стол и обхватывает руками лицо, немного наклоняясь вперёд. Я быстро убираю увеличение и поворачиваю дисплей так, чтобы фотографию видели мы оба. — Наверное, нет. — Потому что он со мной, но всей смелости мира не хватило бы, чтобы я решился произнести это вслух. — А мне кажется, что кто-то точно есть, — Лиа убирает левую руку и стучит ногтём по объективу. — Приглядись. Не знаю, на кого так можно смотреть, если не на...кого-то, — произнесла она загадочным тоном, но я сразу понял, о чём она. Медленное осознание приходило в мою голову, робко постучавшись в обитую железом дверь, и вытерло ноги о коврик. Я сглотнул и почувствовал, как стянуло горло, будто меня пробивала жуткая жажда. Костяшки побелели — сильно сжал руку, но Лиа этого не заметила. — Какая песня играла в этот момент?.. — мой голос ещё никогда не был таким тихим. Я буквально прошептал, прекрасно зная ответ наперёд. Мои губы задрожали, и я закусил их. Ещё не трясло всем телом, но было близко. Чувство неизбежного. Когда ты не хочешь верить в то, что тебе показывают, но сам понимаешь, что видел это своими глазами, слышал и ощущал. Вот только тебе предъявляют, а ты всё равно не можешь поверить. — Последняя, — я быстро выдохнул и коснулся щеки, чувствуя обжигающий жар похолодевшими пальцами. Моё лицо, шея, плечи резко потеплели, когда от конечностей кровь, наоборот, сошла, и по реакции тела я сразу же распознал смущение. Жуткое смущение. Лиа своими словами, сама того не осознавая, разбирала меня по мозаикам, а я никак не мог склеиться обратно. — Очень необычная песня. Я думала, всё будет предсказуемо, что он просто исполнит «Go», но это была приятная неожиданность. Поскорее бы релиз...хотя, учитывая стратегию YG, мы её не дождёмся. И всё же, ты видишь, верно? Я снимала Бобби, но если бы могла вернуться в то время, я бы обязательно попыталась узнать, на кого он так смотрит. Как будто я близка к правде, но не могу подобраться — это разбивает мне сердце. Лиа свалилась назад, будто кто-то выстрелил ей в грудь, и положила изящно согнутую руку на лоб, изображая страдание. Я нервно улыбнулся и потёр щёку. Пальцы дрожали. Чёрт подери. Мне нужно было выплеснуть эмоцию. Преобразить волнение, которое встряхивало мою грудную клетку, во что-нибудь осязаемое: встать и швырнуть солонку, ударить официанта, который подошёл к нам с готовым заказом, вылить на себя горячий кофе, который осторожно отпивала Лиа, или просто расплакаться. Мне нужно было выкинуть это чувство, но я не знал, как это сделать без последствий, и чувствовал дрожь своих рук. Я не ощущал себя, когда, чуть не выронив стакан из-за скольких от пота пальцев, сделал пару глотков, когда принюхался к булочкам с ягодной начинкой и прожевал небольшой кусок. Моё тело выполняло эти действия на автомате, мои глаза потухли и вперились в подлокотник кресла, на котором сидела Лиа. Она знала меня недостаточно хорошо и не распознала резкой смены в моём взгляде, но если бы на её месте сидел Чживон, он бы... Коснулся лба, не знаю. Провёл костяшками по линии челюсти; в нос призрачно забился запах моря. Пристально взглянул на меня, прикрыл глаза — как в клубе за пару минут до того, как я сделаю самую хреновую вещь в своей жизни. Белое или чёрное, блять... Я отнял руку от лица и накинул на голову капюшон, мне хотелось просто взять и спрятаться под столом, притянуть колени к груди и подавиться своими булочками. Вместо этого я будто весь сжался, уныло опустил голову, как школьник, которого отчитывал директор за постоянные опоздания, и попытался перевести дерьмовую тему ещё более дерьмовой темой. — У тебя есть парень? — я всё ещё гляжу на свои ноги, капюшон свисает вниз, не могу посмотреть ей в глаза. Мне кажется, если она поймает взгляд, она поймёт, насколько близка к разгадке, что эта разгадка сидит прямо напротив неё и потонула в толстовке, желая спрятаться обратно. Насколько её руки близки к моему горлу, схватиться за него, — вот, поймано. Что это на меня смотрел Чживон, — она сразу поймёт. Чтобы пальцы не дрожали, я обхватываю стакан с водой, и по ощущениям руки такие же холодные, как эта вода. — Есть, — Лиа кивает. — Прости, но я лишь поклонник твоего творчества. Кстати, ты ведь не смотрел свои фото! Для чего мы вообще встретились? Тут много всего, я всё сохранила и хотела показать тебе, а мы застряли на Бобби и мигом забыли, — она помахала руками, словно куда-то жутко опаздывала, не знала, за что ухватиться первым, и взяла камеру в руки. Быстро прожав кнопки, вернула мне и, сморщив нос, выпила кофе. Я взял фотоаппарат и тут же заулыбался. Нервозность отошла немного назад, но всё ещё держалась в моих дрожащих руках, напряжённых плечах и втянутом животе тугой неприятной болью. Она будто кололась внутри, переходя в следующую, тревожную фазу, а я лишь оттягивал момент в присутствии Лии. Лиа сфотографировала меня, и на фото я выглядел совсем здоровым и бодрым. Моя голова не была забита кучей мыслей, мой взор был чист и я ни в чём не сомневался. Я даже думал о победе. Мои руки крепко держались за перила, а сам я немного улыбался, глядя вниз во время выступления Чихо-хёна и Чжинтэ-хёна. Лиа, по всей видимости, находилась прямо напротив сцены и могла захватить в фокус всю панораму, включая меня вплоть до Намджуна. — Листай дальше, — подтолкнула меня Лиа, заметив, что я смотрю на одно фото дольше десяти секунд. Я опомнился и с неосторожности взглянул на неё, когда она посмотрела на меня. Мы оба замерли: она — с чашкой в руке, я — с камерой. Кажется, её радужка немного увеличилась в размере, а умело подведённые глаза немного прищурились. Внутри неё что-то поднялось, призрачное осознание, и прежде, чем оно всплывёт на оболочку сетки, я отвёл взгляд. Лиа отставила кофе и коснулась виска, устало потирая и о чём-то думая. Отчасти я чувствовал себя виноватым, но я даже предположить не мог, что эта неразрешённая задача может её так беспокоить. Хотелось стереть то лицо Чживона. Стереть с карты памяти, всех социальных сетей, из своей головы. Если, как говорила Лиа, можно было бы повернуть время назад, я бы отвернулся. Я у перил, подпевающий чьей-то песне и я, нелепо раскрывший рот и ухватившийся за поручни так, будто от этого зависит моя жизнь. Рассудив по моему заметно повеселевшему лицу, что передо мной смешное фото, Лиа начинает говорить. — Ты единственный подумал о том, что вы можете упасть, — Лиа стукнула пустой чашкой о тарелку и обмакнула салфеткой рот, хотя и до этого выглядела идеально. В отличие от неё, у меня остались крошки на уголках, и я грубо вытер губы рукавом. Наши повадки настолько разнились, что было даже неудобно. Я всегда спрашивал — кто посмотрит на меня. Может, мой высокий голос и привлекал внимание, но стоило заладить о чём-то неинтересном, воодушевление в чужих глазах тут же гасло. Моя внешность была более чем посредственна, наша генеалогия не выделялась модельными генами. Я мог быть поглощённым во что-то с головой, выкладываться на сто, но обычно мои достижения в этих областях не вызывали трепета и восторга. Я знал, что признание не получишь сразу, но вместе с тем я знал, что в моём пресном окружении никто не захочет двинуться дальше. Попав на шоу, я задумался. Мне многое стоит подкрутить в себе, замаслить и поменять, а потом попытать шансы в следующем году или больше выкладываться на сцене, выжимая из себя всё до последнего. Необходима дисциплина. — Пол под нами был готов треснуть, — говорю. Лиа засмеялась и снова прикрылась ладошкой. Её закрытые глаза походили на полусолнце, и я улыбнулся ей, хотя она этого и не увидела. Мы пролистали ещё кучу фоток, от меня до самого начала концерта. После такого непривычного разговора мне стало лучше. Я заплатил за наше подобие перекуса, и Лиа благодарно взяла меня за руку, нутром ощутив, что нуждаюсь в мягкой поддержке. — Если бы моя девушка взяла за руку парня, я бы заревновал, — подметил я с усмешкой, не подразумевая ничего плохого, но Лиа тут же отстранилась и извинилась. — Прости, — она заправила прядь за ухо и провела рукой по сумке, в которой ютилась камера. — Но ты выглядел очень расстроенным. — Ты меня прости, — я выдал жалкую улыбку, но это опечалило её ещё больше, и моя рука сама потянулась приобнять Лию за плечи. С самого начала у меня не было на неё никаких планов, а рушить её лёгкость своими параноидальными мыслями мне не хотелось, и я сделал всё, что мог, чтобы показать, как мне была полезна её помощь. — Спасибо за это. Благодарность сошла с кончика языка, как синица, вспорхнувшая в воздух. Обычно я или выжимал из себя все эти вежливые слова, или проговаривал их нудным тоном, не выражая признательность на самом деле. Плечи Лии под моей рукой расслабились, и она слегка замедлила шаг, чтобы можно было идти в таком темпе и не переживать насчёт удобства. Я проводил её до самой последней остановки, чтобы она уехала прямо до дома без пересадок. В итоге мне нужно было пересечь две улицы, чтобы приблизиться к своей станции, но я не чувствовал тягость от этого, потому что совершил хороший поступок. На прощание Лиа достала из сумки две полароидные фотки со мной и Чживоном. Я вытащил их и заметил, что лимонным маркером она пририсовала Чживону уши и золотую цепь, а мне корону на голову. Аккуратно сложил их обратно и зашагал быстрее, закрывая ладонью рот, чтобы никто не увидел мою улыбку. _ Чживон смотрит на то, как я медленно открываю глаза, смыкаю их вновь и усиленно поднимаю веки, которые отказываются подниматься. Мой рот раскрыт, в довесок осталось потечь только слюне, но я вовремя сглатываю. Провожу пальцами по рукавам и тяну их вниз — становится вредной привычкой. Почему-то я постоянно делаю так, когда думаю о Чживоне. Или когда он стоит слишком близко. Понятие «слишком» давно уже потеряло первозданную значимость. Если все аспекты моей жизни проходят через конвейер «слишком» — значит, это уже далеко не так. И в этом случае, Чживон стоит просто близко. Моя личная берлинская стена пала под ним, и этот день официально можно назвать днём, когда Чживон смог стереть последнюю меловую черту. Этот факт остаётся известным только мне, потому что, по всей видимости, Чживону кажется, что ещё есть, что стирать. Я открываю глаза. Безумно хочу спать и не скрываю этого. Тепло Чживона усыпляет меня, и я прислоняюсь к его груди щекой, втягивая знакомый запах. — Можем отложить, — его голос я слышу будто сквозь воду, но поднимать голову для хорошей слышимости мне не хочется. Руки Чживона растирают мои плечи, они никогда не будут мягкими, как у Лии или мамы, но я привыкаю и к этому, получая своеобразное удовольствие. — Нет. Я хочу в ту студию за городом. Отстраняюсь от него и чешу глаз, выглядя так, словно меня разбудили в пять утра и позвали выкапывать огород. Время близится к часу. Вчера я сидел до трёх ночи и пялился на полароиды, крутил по тысячному кругу все треки Чживона, пересматривал эпизод с выступлением продюсеров. Много представлял. Многое представлял. Ни одно из представлений не осуществилось, стоило Чживону скинуть мне в двенадцать сообщение, что он скоро приедет за мной. Джип значимо чище, чем когда я видел его в последний раз, но такой же большой и уместный. Садясь на переднее сидение по правую руку от Чживона, скидывая сумку назад, пристёгивая ремень и сдвигая окно вниз, я чувствую себя так, будто это — мой обычный распорядок дня. Откидываю голову назад и обхватываю ремень у груди, елозя щекой по спинке сидения. Хочу заснуть, но я плохо сплю сидя. Когда рокот мотора мерно вибрирует у нас под ногами, Чживон улыбается мне и кладёт руку на руль. Днём мало пробок, много мы не стоим. Тёплый ветер дует мне в лицо, и я закрываю глаза, вытягивая шею навстречу сильному потоку воздуха. Чживон мог бы заговаривать со мной. Вчера я уснул под его хриплую балладу столетней давности, и утром жутко болели уши от наушников. Он был таким сопливым романтиком? Думать об этом стрёмно, но смешно. Мне всегда смешно, когда я разглядываю его через призму розовых очков. Во мне клокочет смех, вовсе не злобный, стыдливый, ведь моим первым впечатлением о Бобби было — грубый. Стоический, упрямый, взрывной. Странное опустошение под диафрагмой, словно я выдохнул и не вдыхаю, и сжатые лёгкие начинают пульсировать, требуя кислорода. Я пробовал репетировать вслух в своей комнате, тренироваться. Считая эти советы бесполезными, я, однако, смог взять под контроль дыхание поразительно быстро, но это только обрадовало меня. Я становлюсь лучше, но что станет, когда я стану идеальным? Может ли идеальность надоесть? Я свёл ноги вместе и положил на них руки, скрещивая замком. — Как прошли дни? — выходит несмело, хотя я надумывал сказать это громче. Чживон слышит и мельком смотрит на меня, переводя взгляд на дорогу. Полупустой Сеул провожает нас с центрального района, переходя на коттеджи и одиночные дома. Я надуваю щёки, словно меня тошнит, и втягиваю их обратно. Смотрю в зеркало бокового вида — выгляжу так, как будто меня не кормили два года. Тускло улыбаюсь своему отражению, которому треплет волосы ветер, и поворачиваюсь к Чживону. — Круто, — он говорит, и губы двигаются вперёд, возвращаясь в исходное положение. Отсюда я замечаю движение его глаз, которые без устали бегают по окраинам города. Я закрываю глаза и вздрагиваю, протяжно завывая от боли, когда Чживон резко хватает меня за нос и сильно сжимает. Слышу его смех и утираю слёзы, шмыгая. — Больно, — мой тон больше ребяческий, чем взрослый, и Чживон улюлюкает, ведя себя абсолютно несерьёзно. — Больно! — Прости, — без единой доли раскаяния бросает он и барабанит по рулю, не найдя своим пальцам другого применения. — У меня шелушилась спина, я получил ожог и отлежал себе руки, когда валялся весь день на животе. Позвал директор и сказал, что могу начинать писать сольник, и теперь я в жопе. — У тебя нет заготовок? — У меня вообще ничего нет, — он перестаёт барабанить и поворачивает голову влево, чтобы просигналить едущей впритык машине, что хочет перестроиться в другой ряд. Выворачивает руль, и мы застреваем за два автомобиля у светофора в ожидании зелёного. Ещё 50 секунд. Я хочу посмотреть на Чживона и сжимаю пальцы на ремне крепче, когда ловлю его взгляд, обращённый ко мне. Вскидываю брови по привычке, но один хрен он бы мне ответил, почему смотрит. — Что?.. — говорю запоздало, тру лоб, чтобы лучше мыслить, но плохо помогает. — Ты уставший, — он протягивает руку к моему лицу, я отстраняюсь, щуря глаза, вспомнив, как он дёрнул меня за нос. Он держит руку, показывая, что не будет издеваться, и я, как прирученное животное, тянусь к ней, с головой окунаюсь в тепло сухой ладони и лёгкий запах резины. Он гладит меня по щеке, словно стирает усталость, и я расслабляюсь под касанием. Я так хочу спать, по-настоящему спать. Если раньше большую часть проблем мог снять сон, сейчас всё по-другому. Даже когда я лежал на кровати, я варился в собственных воспоминаниях. Они выжимали из меня все соки. Моё лицо осунулось, тень под глазами залегла плотнее, хорошо там устроившись. Дрожь не покидала моё тело, словно невроз, и в какой-то момент меня начала мучить смута. Как я и говорил, встреча с Лией только отбросила тревожность на следующий день. Я хорошо держал себя в руках и мог обуздать гнев, но сейчас во мне растекается не он, а склизкая удручённость, и я не уверен, смогу ли вытянуть себя до дня выступления. Я сплю, во сне Чживон хватает меня, я будто просыпаюсь, но на деле нет. Он держит, сжимает мне запястья до боли, и только тогда мои мышцы расслабляются, только под его давлением, в остальных случаях они накалены и тверды. Я очень хочу, чтобы Чживон вытряс из меня этот стресс, но мне нужно готовиться, иначе попросту нечего будет сказать публике. С каких пор я так спускаю себя, опираясь всем телом на другого? Его появление деструктивно сказывается на мне. Не знаю, почему, но с тех пор, как мы поговорили с ним о доверии, я стал постоянно воображать, как мы встретимся в следующий раз, что он сделает, как посмотрит. Будто мне нужна была уверенность хотя бы в предсказуемости его поступков, раз уверенности на себя у меня уже не осталось. — Плохо спал, — честно признаюсь, складывая оружие. Секунды до зелёного идут, и это будто проверка, сколько сможет сделать Чживон за данный отрезок времени. Я так радуюсь, когда его пальцы касаются моего лба и приглаживают волосы. Знал, что он так сделает. — Ханбин, — он говорит тихо, чтобы не разбудить на случай, если я всё-таки уснул. Открываю глаза и смотрю. — Я не умираю, — тяну последнюю ноту особенно заунывно и опускаю голову, бормоча себе под нос: — Мне ещё нужно попасть в восьмёрку лучших. Чживон поджимает губы и садится нормально, когда возмущённое гудение стоящих сзади машин заставляет меня поморщиться. Он едет резко, особо не парясь на поворотах, и мы приезжаем на место удивительно быстро. Я дерусь с ремнём безопасности, и только потом вспоминаю, что он прицеплён. Чувствуя себя самым большим придурком на планете, беру сумку и вытекаю из машины, слыша характерный звук блокировки. Чживон засовывает ключи в карман широких хлопковых брюк и быстро движется вперёд. Я плетусь сзади, смотрю на его слегка согнувшуюся дугой спину, — вороватая походка, словно он вынюхивает что-то подозрительное в квартале. Он заходит, забывает разуться, зло матерится и сдирает свои кроссовки, откладывая в сторону, чтобы никто не споткнулся. Например, я. Пока я тру виски и раскладываю бумаги с накопителями на кофейном столике, Чживон выходит на улицу с телефоном в руке сделать звонок. Тру сильнее, будто смогу настроить механизмы тела на нужную волну, как приёмник на радио, но выходит из рук вон плохо. Чживон заходит, я провожаю его до комнаты, в которой он опять исчезает, бегая от меня. Сев на диван, который по форме похож на диван с Чеджу, я беру лист в руку, делая вид, что читаю текст. На самом деле, найдя поверхность, на которой можно улечься, я еле перебарываю сон, чтобы Чживон не вышел и не обнаружил меня вырубившимся прямо в студии без единого намёка на готовность к записи. Мои ошмётки гордости брали меня за плечи и выпрямляли спину, мне нужно было перестать думать о сне и начать вести себя не как заведомо проигравший, а как тот, кто стремится к созданию качественного выступления. В дуэли между использованием своего положения, потому что Чживон мне ничего не скажет, если я посплю, и чувством собственного достоинства, которое кровавыми надписями выводило перед глазами «Докажи, что ты не слабак», Чживон меня и поймал. Он бы мог поймать меня и в буквальном смысле, если бы тонкая деревянная спичка в виде выносливости не держала меня в вертикальном положении. — Повернись, — он садится рядом и подминает под себя правую ногу. Я поворачиваюсь, повторяя за ним, и опускаю лист обратно на столик. Он улыбается мне — это ободряющая улыбка перед каким-то действием, которое точно мне не понравится. Угадываю на половину: он тыкается мне костяшками указательного и среднего пальцев в лоб, а потом сильно толкает назад, и я валюсь на диван. Хватаюсь за спинку, а он толкает снова. — Спи. — Но я... — Ты не будешь продуктивен, если все твои мысли занимает желание заснуть, — как бездушной партии недолюдей, вылезших с завода по производству работающих машин, говорит Чживон и утешительно сжимает моё колено. — Нужно уметь вкладывать все усилия в дело, а у тебя сил даже держать голову нет. — Мне передали фотки, — игнорируя наставительные речи, нащупываю в карманах джинс полароиды и выгибаюсь, доставая их. Взгляд Чживона падает на мою странную позу, но он ничего на это не говорит. Не знаю, почему хотел показать их ему. С осторожностью исследователя, раскопавшего древнюю кость, беру фотографию и протягиваю ему, кладя свою себе на грудь. Чживон берёт фото, не забыв коснуться моих пальцев, и прищуривается, словно плохо видит. Потом усмехается, и кончики его зубов слегка лезут наружу. — Ты пририсовал мне уши? — Это не я, — Чживон смотрит на меня и я выдерживаю взгляд, чтобы доказать свою непричастность. Улыбка плывёт только сильнее, и он придвигается ближе, кладя руку мне на живот. Я мигом втягиваю его, рёбра отчётливо проступают под кофтой, и чужие пальцы вышагивают по ним, как любопытный путешественник, оказавшийся в неизвестной локации и забирающийся на все выступы. Только потом я понимаю, что он полез туда взять фотографию со мной, и даже не успеваю воспротивиться. Моё фото он рассматривает с такой же внимательностью, и я чувствую, что хочу боднуть его в лицо, лишь бы он перестал улыбаться. Выходит только вальяжно качнуть ступнёй у него на плече, когда я закидываю на него ногу. Чживон не обращает внимания, только обхватывает меня за голень, и я вздрагиваю оттого, как она спокойно помещается у него в руке. Сейчас мои смелые действия становятся привычными, Чживон стал ближе ко мне, и я к нему тоже, получив право брать и лезть на него, как обезьяна на дерево. Любой каприз будет исполнен, но когда-нибудь мне придётся отплачивать за вседозволенность. Это как игра в хоккей, и в тот момент, когда я забью достаточно шайб, я должен буду позволить Чживону сделать то же самое, чтобы от игры удовольствие получили все. Он пока не намекает, но в душе я уже давно понял, каким будет исход. Чживон откладывает фото, и это последний отвлекающий манёвр, на который у меня хватило смекалки. Берёт меня за ногу, я поджимаю пальцы, собираясь выдернуть, но действую слишком медленно и слабо. Заметив, как поменялось моё лицо, даже побледнело в ожидании действия, Чживон перестаёт меня трогать и встаёт с дивана, освобождая место, чтобы можно было вытянуться во весь рост. Когда он сворачивает в сторону выхода, замечаю, что его рука вытаскивает из кармана пачку сигарет, а потом он исчезает за дверью. Кожа на голени немного щиплет, словно после его прикосновения обострилась аллергия. Поворачиваюсь на бок и сгибаю руку под головой, устраиваясь удобнее. С моего вида открывается часть кофейного столика, длинный стол у противоположной стены, заставленный оборудованием. Машина, которую мне хотел подарить Чживон. Мне хочется коснуться её, включить и поотбивать что-нибудь простецкое, но уставшее тело перетягивает на себя одеяло внимания, требуя отключки. Бессмысленные картины на белой стене теперь мне кажутся красивыми. Немного страшно ступать по своему пути; я так сильно изменился? Если сейчас Чживон слепил из бесформенной массы нечто форменное, он примется перестраивать и сознание? Вдохнув свободу, идущую от него и близости с ним, я сам не заметил, как мои мысли стали терять в весе. Главный недостаток Чживона в том, что он не прислушивается. Всё, что он делает, или вводит меня в краску, или злит, разумной границы между этими крайностями, кажется, вообще нет. Он останется всё таким же — я имею влияние только на его тело, но никак не голову. Мне и не хочется этого, потому что мы ведь разбежимся после шоу, верно? Зашедший Чживон портит иллюзорность картины своей живостью. Вместе с ним по студии разлетается тяжёлый запах сигарет, и я замираю, притворяясь спящим. Двигаю глазами под закрытыми веками, напуская на себя натуральность, и еле удерживаюсь, чтобы не подорваться с места, когда Чживон садится рядом на диван, закидывая мои ноги себе на колени. Он пару раз щёлкает зажигалкой и будто водит ладонью над огнём, я просто могу слышать звуки и пытаться различить по ним действие, спать теперь точно не получится. Диван пружинится, он держит мои ноги, чтобы не упали, и в следующий миг на стол падает всё барахло с его карманов: шелест денег, звон ключей и стук железного бока зажигалки. Дымный запах делает его образ в моей голове негативным, мне чертовски хочется раскрыть глаза и рассеять помутнение, но я не могу. Вспоминаю, с каким неодобрением он протянул мне кепку в баттле 1:1, как, сцепив зубы, наказал мне стараться упорнее. Как я видел его с менеджером, как он курил на выходе, стряхивал пепел с конца и затягивался, острые скулы были готовы прорвать кожу. Вот Чживон сидит напротив меня в кафе и наклоняется, глядя в упор, пока не подносят меню, плиту с мясом. Холодным, как ведро со льдом, тоном говорит мне не отвлекаться и будто вырывает из меня отвратительное раскаяние. Он хмурится, скрещивает руки на груди, когда я зачитываю перед ним, даже тогда мой голос дрожал, а потом улыбается мне, всего на мгновение. Оставляет меня и Юджуна, выдавливает признание, отправляет Юджуна домой. Мы поехали на Чеджу. Пили в клубе, я сожрал ролл с васаби, опьянел в хлам. На танцполе Чживон танцует с кем-то медляк, потом меняется песня, я тянусь к нему. Почему именно тогда? Именно когда мои мозги утряслись на месте, когда, несмотря на развязавшийся язык, я мог просто уйти и сесть к Ёнджуну? Мы бы пили дальше, а на втором этаже уединился бы кто-то другой. Почему я так взъелся, увидев его с кем-то мне незнакомым. Мне нужно было его признание, или мне так польстило его присутствие? Что я хотел добиться от него, разрешая себя кусать и целовать, словно мы давно знакомы и долго топтались на месте, не решаясь признаваться, с каких пор моя решимость превратилась в трусость и оцепенение? Чживон встаёт, опускает мои ноги на диван, а меня пронизывают мурашки, и даже сквозь закрытые глаза я ощущаю на себе его взгляд, когда он садится на корточки напротив. Его ладонь прилипает к моему лбу, словно там ей и место. Чживон сейчас без задних мыслей смотрит на якобы спящего меня, якобы не чувствующего его прикосновения, якобы не думающего о нём. Он молчит, казалось, как в сериалах начнёт о чём-то рассуждать или потянется за поцелуем, но ему именно нравится чувствовать моё сопротивление, а потом получать желаемое, просто дозволенность его не устраивает. Тебе нужна отдача и взаимность? Если ты получишь это, всё станет лучше? Рука Чживона исчезает. _ Та комната, в которую заходил Чживон, и была записывающей. Стол, устланный приборами для регулировки звука, специальная кнопка на случай, если запись нужно прервать, и ореол света, в котором гордо возвышается стойка для листов и крепление с наушниками. Стены обиты мягким покрытием, чтобы не было эха, и я ставлю включенный смартфон на стойку, утопая в наушниках. Чживон закидывает ноги на стол и лениво крутит установки. Его движения размеренные, привычные: проверить микрофон, подкрутить звук и провести пальцами по клавишам, чтобы услышать настроенные ноты. Я прочищаю горло, жду, когда включится песня, отсчитываю ритм пальцами. Чживон опирается локтями о стол и склоняет голову, прислушиваясь. Вспоминаю о дыхании и прикасаюсь к груди, стряхивая волнение. В первый раз записываю себя, а чувство такое, будто спрыгиваю с десяти метров в бассейн. Свой сырой текст я подкорректировал, но всё равно не идеально. Слушая бит и проговаривая слова в микрофон, стараюсь не отвлекаться, потому что наизусть строчки не помню. Зациклишься на дыхании — собьёшься с ритма, собьёшься с ритма — придётся перечитывать заново. На припеве я исполнил самый простой панч, так и не найдя альтернативы получше. И вот потом всё пошло не так. Я вдохнул неправильно, голос вышел резким и не таким, каким я представлял его в уме. Подняв голову, я скрестил руки крестом и отступил на шаг от микрофона. Снял наушники, от которых прилипшие к голове уши жутко болели. Тело вспотело, ведь я постоянно двигался в узком помещении и помогал себе жестами, из-за которых чуть не снёс стойку. Чживон сел удобнее и подвигал указательным пальцем, подзывая к себе. Поставив наушники на место и включив блокировку на телефоне, я открыл дверь и прислонился спиной к стене, не занятой висящими микрофонами и динамиками. — Бит хороший, — единственное, что выдал мне Чживон. Студия была явно рассчитана на одного — стол да кресло, которое уже было занято. Я усмехнулся самому себе: было бы забавно читать сидя, прямо как айдолы, выступающие с медленными песнями, во время которых не нужно танцевать и стоять. — У тебя сильный назальный оттенок. Я откидываю голову назад и стукаюсь о стену, отделанную стеновыми панелями. Комната пронизана глубоким многослойным светом, который будто лил отовсюду. Чживон регулировал ползунок громкости, то поднимая вверх, то опуская вниз, и ему ещё было, что сказать. Вряд ли его рецензия имела положительный позыв, скорее, как жёсткая критика, какой он обкладывал меня в начале наших отношений. Начале отношений. Наших отношений. Такое далёкое для меня событие. Оно серое, с тем самым витком сигаретного дыма, там, где Чживон смотрел на меня с недовольством. Я опускаю глаза и втайне наблюдаю за ним. Это лицо ничуть не изменилось, просто стало проще восприниматься мной, мне даже понравились эти шероховатые черты, хотя поначалу казались дикарскими. Иногда Чживон так повисает. Глубина взгляда теряется, дно становится плоским, пока в голове он не найдёт нужных слов. Завожу руки за спину и позволяю стене держать себя полностью, толком не опираясь ногами. Студия замолкает с нами, ожидая окончательного вердикта. — Второй куплет слабый, — начинает Чживон тоном, будто прощупывает почву, но быстро хватает в руки уверенность и уже не прерывается. — Припев крутой. Твои биты, если они твои, вышли инертными и стабильными, но в записи ты не делал упор на голос. Не знаю, что ты хочешь получить в итоге, но пока я не вижу перспективы. — Бит мне просто для фона, — он поднимает на меня взгляд, и я прислоняюсь щекой к плечу. Тяну рукава вниз. — Я ведь могу пригласить артиста для коллаба? Давай, догадайся. Включи инстинкты, они у тебя превосходно работают. Чживон, не поворачивая головы, бегает глазами по куску студии и моему телу, пока его мозг копошится в поисках ответа, который, по сути, не надо даже искать. Моя диффузия со стеной заканчивается, и я отлипаю, вставая прямо напротив него. Он всё также сидит, широко раздвинув ноги, явно готовясь их закинуть на стол снова, когда я зайду в кабинку для второго захода, и я пихаю его в бедро, пальцами не отпуская толстовку. — Ким Чживон, — флегматично начинаю, замечая, как напрягаются его шея и лицо. Вступление такое, будто я сейчас сяду на одно колено и высуну из-за пазухи пивное кольцо, предлагая ему быть своим мужем. Видимо, Чживон воспринимает это схоже и не сводит с меня глаз. В этой позиции я выше, имею призрачное превосходство, но стоит ему подняться, и мой висок уткнётся ему в нос. — Приглашаю тебя выступить со мной на одной сцене. — Так уж приглашаешь? — он приподнимает брови и заводит руки за голову, делая свою позу ещё более небрежной. — Как насчёт восточного звучания? — И ховербордов. — И подтанцовки. — И белого микрофона. — Ну, нет, — Чживон шутливо вздувает ноздри и двигает верхней губой, всем видом выказывая несогласие, — Слишком жирно. Просто сведём две песни, твоя будет первой, потом совместка. Как назовёшь свой отрывок? Торжественная речь закончилась, и я отхожу назад. Касаюсь кончиками пальцев микшера и оглаживаю кнопки, ощущая холод пластика. Яркая подсветка показывает частоту и заданные ранее команды, а в моей голове текст ещё не обрёл общей мысли. Нужно заложить в название какой-то смысл. То, что в общей картине обрисует мотив. На пляже я думал, что напишу о себе. По сути, я так и сделал, но больше отобразил свою картину через посредников. Какой я в их представлении, каким я могу быть. Какого быть мной? — «Be I», — с хреновым акцентом подвожу итог и перестаю беспокоить микшер. — Я перепишу текст. — Ты обязан это сделать, — Чживон встряхивает затёкшими руками и опирается на колени. Его взгляд на уровне моих ног, и это странно. — Раз это мрачная автобиография, во второй части мы поджарим сцену. Поставим какой-нибудь ненавязчивый танец «мы пришли сюда повеселиться». У меня есть опыт выступлений на этом шоу, так что проблем с организацией не возникнет. Облегчённо выдыхаю, когда осознаю, что не придётся записываться ещё раз. Я подвожу Чживона, потому что у меня нет ничего готового, а теперь нужно сформировать вторую песню. Считывая мои будущие мысли, Чживон встаёт и огибает меня, выходит из комнаты. Я плетусь следом, сам не знаю, почему, просто хочу видеть, что он делает. Высунув голову из проёма, замечаю, как стемнело на улице. Густой тон ночи стелется на открытом окне и треплет жалюзи, пока Чживон склоняется над кофейным столиком и хватает свой телефон. Поворачивается, удивлённо смотрит на меня. — Я не собрался сбегать, — насмешливо говорит он и вскидывает руки, показывая, что держит только телефон. — По крайней мере, пока мы не прикинем тему для трека. Любые слова или смущают, или злят. Это первое. То, как горделиво он смотрит на меня, усаживаясь в кресло, как нарочито медленно подсоединяет телефон к микшеру, пробуждает во мне желание взять его за голову и вдавить лицо в стол. Мои растянутые рукава трещат от предела, и я их отпускаю, складывая руки на груди. Чудо приходит в виде неожиданной аранжировки: Чживон хрустит пальцами и бьёт пару раз по кнопкам драм-машины, появляются хлопки, а потом раскручивается то самое восточное звучание, о котором он говорил. Сложный переход и куча барабанов, но выходит слаженно. Я покачиваю в такт головой, Чживон вскакивает с места и начинает плохо импровизировать. — Меня зовут Бобби и я люблю токпокки, — Чживон делает вид, что зачитывает серьёзный бит в воображаемый микрофон, приставленный к губам, но всё равно выглядит глупо. Я в открытую смеюсь над ним, под диковинный ритм, больше африканский, чем азиатский, Чживона сносит дальше. Он хватает меня за руки и приказывает стоять прямо, но я постоянно кошусь назад, давясь смехом и мешая выполнять ему важную миссию. — Стой нормально! — Пальцы Чживона грубо сплетаются с моими, а мою левую руку он кладёт себе на бок, вжимая меня в себя так, словно мы сможем слиться в единый организм. Ноги заплетаются в неком подобии вальса, Чживон исполняет «квадрат» так, будто танцует крамп, и не смеяться у меня не получается совсем. Непринуждённая музыка и рука на талии одновременно веселят меня и заставляют чувствовать себя глупо. Чживон читает первое, что придёт на ум, не попадает в рифму и фальшивит, когда делает голос ниже. Мне кажется, что эта песня никогда не закончится, и глупо улыбаюсь, глядя на то, как бесится Чживон, как исчезают его глаза во время смеха и как он морщит нос, обнажая зубы. Мои ленивые шевеления вскоре усмиряют его, и наш танец приобретает классические плавные очертания, как на чувственных танцевальных шоу. Чживон опускает руку немного ниже, к пояснице, а я, наоборот, поднимаю свою до его лопаток. Чужое рваное дыхание теплится о мою щёку, пока голос постепенно утихает, теряя первоначальную комичность. Чживон перестаёт улыбаться и внимательно смотрит на меня из-под полуприкрытых век, шевеля губами, словно смотрит на идеально изваянную скульптуру и пытается угадать скрытый посыл в очертаниях, а я прислушиваюсь к его словам, глядя ему куда-то за плечо. — Директор сказал мне готовиться к сольнику, но у меня нет ни одной песни, — произносит он мне куда-то в висок совсем интимно, будто признаётся в любви, и слова с громким скрипучим звуком, будто отрывают липучку, отскакивают, прошмыгнув мимо нас. Бит идёт к своей кульминации, и частота ударов нарастает с ударами моего сердца. Мои слабые мысли, все огорчения остались на диване, когда я, выспавшись, потянулся на месте и смог настроиться на рабочий лад. Это было всего полчаса назад. Чживона я нашёл у окна, курящего сигарету, которая позже отправилась в пепельницу, накопившую приличное количество белых собратьев. Мы попялились на скучный горизонт из кирпичных домов и пустой детской площадки, потом Чживон потащил меня выпить энергетик, и мы оказались в студии. То, что я крутил перед сном, то, что меня так напрягало, внезапно исчезло, и я не мог отследить это исчезновение, потому что по ощущениям ничего не поменялось. Я был таким же подуставшим, мои глаза были немного красными от вечернего сна, волосы некрасиво растрепались. Я не знал, чем занял себя Чживон, и просто посчитал, что он мотался по улице. От него и сейчас пахло дымом с двором, но я не мог прислониться к нему как днём, потому что мне нужно было смотреть ему в глаза, сейчас это вдруг стало важно и не требовало пояснений. Чживон останавливается, но не убирает рук, и аранжировка кольцуется в последний раз, резко утихая. Тишина медленно разливается по полу, лезет на стены, оборудование, поглощает наушники и закладывает уши. Единственное, что на мне висит — моя растянутая одежда и взгляд Чживона, которым он рассекает лоб, переводит на переносицу и встречается с моими глазами. В такой тишине я могу даже слышать, как с хрипом Чживон вдыхает воздух, выдыхает и делает вдох снова. Если бы в моей голове что-то было, оно бы со звоном упало и катилось по пустым стенам, совсем недавно доверху забитым листами с мыслями, подозрениями и размышлениями. Всё это куда-то исчезло тоже, оставив после себя только прощальную записку с пожеланиями удачи, словно моя душа послала меня и взмахнула рукой, чтобы я перестал биться в пустую стену и видеть в ней проход, которого не существует, как не существует ни одного процента успешности моего предсказания будущего. Я не живу моментом, а стругаю настоящее сомнениями с упорством стариков, которые сидят в своих качалках и по сотому разу жалеют, что не поехали сорок лет назад на море. Чживон закрывает глаза и тычется носом. Водит головой как в каком-то помутнении, словно на него кидаются плохие мысли, а он их стирает, его рука, сплетённая пальцами с моей, сжимается сильнее и никуда не исчезает. _ До выступления 10 дней. Мы с раскрытыми ртами забирались с Чживоном в здание YG, топча легендарные лестницы, проходя мимо легендарной столовой и посещая легендарную студию. Не знаю, насколько велики его полномочия, но этот поход я никогда не забуду. Операторов с нами уже трое. Тот мужчина с Чеджу пропал, решая не мучиться с нами, и отправил других, помоложе. Теперь снимают два парня и одна девушка. Намджун вытравил волосы в пепельный, и поначалу я прошёл мимо него, даже не узнав. Ёнджун остался без изменений, просто спрятал свой нрав и решил обойтись без сюрпризов. Всё, начиная от коврика и заканчивая огромными колонками, один в один сошло с лучших представлений об устройстве студии YG. Чживон спокойно сел на матовый стол и повернулся спиной, ища свои сценарные листы. Операторы тихо следовали за нами и распределили участки съемки между собой, пока мы неловко утопали в массивных креслах и пытались не казаться слишком заинтересованными. Нужно было быстрее отснять процесс записи треков, чтобы потом, как обещал Чживон, спокойно полазить по всем кабинетам компании. Осознание, что Чживон сидит на месте, где обычно располагается Чжиён перед своей группой, или Табло перед своей, не позволяло усидеть на месте. Я растирал грудь, будто мне было жарко в своей одежде, хотя кондиционер быстро остудил полупустое помещение. Смотрел на бежевый паркет, слегка потёртый, по которому ходили знаменитые продюсеры, звукозаписывающие, сам директор, на подсветку, крепленую к потолку, на три синтезатора, расположенных подле колонок, и хотел, чтобы кто-нибудь из действующих мемберов случайно зашёл к нам и завёл беседу. Чживон быстро вычитал свой текст и нахмурился. С вылизанными волосами, будто после нас он пойдёт давать концерт, и в белой рубашке с закатанными рукавами он действительно выглядел на 24. Я хотел было подтянуть рукава, когда он посмотрел на меня и подмигнул, но был в нелепой майке, которая делала мои руки совсем дрыщеватыми. В этой россыпи богатой одежды, с железной цепью, обвивающую смуглое запястье, Чживон стал самодовольнее, без единой фальши принимая на себя дерзкую роль, будто это была его настоящая сфера обитания, а не хип-хоп сцена. Даже его стиль речи стал немного другим, но так показалось только мне, наверное. Остальных несильно заботил его внешний вид, куда больше на глаза бросались коллекционные пластиковые игрушки, возвышающиеся на колонках и глядящие на нас разукрашенными блестящими глазницами. — Раньше мы встречались индивидуально, так что к этому времени я разобрался, что каждый из вас потенциально может представить зрителю, — Чживон убрал листы и развёл руки в стороны, словно давал себя на съедение толпе. Так значит, за те три дня, что мы не виделись, он успел прослушать Намджуна с Ёнджуном? Смотрю на них. Судя по их восторженным лицам, плохо скрывающим волнение от нахождения в таком месте, они, как и я, не были здесь. Если у Чживона три студии, в двух из которых я уже был, где-то в городе находилась и третья? Чёрт, сколько денег он тратит на всё это... Если раньше я спокойно относился к наличию у него джипа, фирменных толстовок и отличного оборудования, то сейчас в полной мере осознаю, насколько велика пропасть между нами. Насколько хилый мост, на котором я стою, видя его напротив себя? Как он вообще построился, лежит ли в основе крепкая привязанность или хилое наваждение, а в следующий миг его уже не будет, потому что это не природа Чживона —зацикливаться на мелком? Мы плотно дышим друг другу в лицо, он смотрит только на меня, а я озираюсь по сторонам, пугаясь плывущих под мостом акул, готовых принять, когда нити распустятся, и я свалюсь. Мрачные мысли ползут по проторенным дорогам, заполняя пространство. Чувствую практически мазохистское удовольствие от знакомого беспокойного шевеления в своей голове — только так она и работает последнее время. — Сейчас запишем треки каждого, — низкий голос Чживона с глубоким тембром отвлекает меня. Я выпрямляюсь, остальные продолжают кивать и уже лезут в сумки вытащить приспособления. Намджун включает свой телефон, шарится в закладках. — Попытайтесь не лажать, потому что это не пробная запись, а окончательная. Не сможете за три попытки записаться — можете сваливать сразу. Ёнджун поджимает губы и опускает голову, чтобы не чувствовать на себе тяжёлого взгляда. Иногда я ненавижу, что между Чживоном и Бобби такая существенная разница. Я и не ищу покровительства с его стороны и всяких поблажек только по факту моей приближённости, но то, как бесстрастно он отделяет жизнь за и перед сценой, меня пугает. Слепое восхищение к его персоне исчезло с тех пор, как я впервые разглядел его двоичность. Бобби не прощает мне ошибок, Бобби растаскивает сцену на молекулы своими выступлениями, и это сейчас Бобби сидит на столе, диктуя нам правила и обрывая любое нытьё. Его идеально приглаженная рубашка, собранные волосы, неподъёмный взгляд исподлобья — как мне хочется всё это уничтожить. Первым решается Намджун. Он по-колхозному охает и ахает, с любопытством первокурсника оглядывая помещение для записи, но держится, по крайней мере, лучше меня на пару с Ёнджуном. Мы оба кусаем губы и постоянно меняем позы, мнём кулаки, хрустя пальцами, и скользим подошвами кроссовок по паркету. Чживон спрыгивает со стола и подходит к столу, устланному приборами, с хирургической точностью настраивает звук и проверяет, качнув головой, когда всё приходит в действие. Намджун протягивает ему USB, они быстро перекидывают аранжировку на главный моноблок и согласовывают выход. Вижу только спину Чживона и Намджуна, движения их рук, когда они указывают на файлы на рабочем столе и разговаривают. Парень, снимающий наши лица, медленно подходит к ним и встаёт у кабинки записи, водрузив камеру на плечо. Как оказалось, мы должны были записать нашу совместную песню, но у редакторов было слишком мало материала, и идею отвергли. Вместо этого к предстоящему выступлению операторы снимут каждого из нас, записывающего трек, и позже, когда наши песни официально будут утверждены, в сеть сольют эти видео. Наши лица должны озаряться улыбками, радостью, мы должны будем скакать в тесной кабинке и делать вид, будто получаем счастье от записи, а не дрожим как животные, идущие на убой. Намджун заканчивает выплёскивать на Чживона свои идеи и заходит в кабинку, поддерживая дверь для оператора, который разбирает длинные провода, чтобы их не зажало. Мы с Ёнджуном замираем и пялимся на стянутую рубашкой спину Чживона, ожидая, пока он подаст знак. — Раз, — Чживон вскидывает руку и подтягивает сползший рукав, закатывая выше, — Два, три. Начинай. Смотреть на читающего со стороны довольно весело. Звук с жёстким эхом пульсирует по дискам колонок, и под мелодичный бит Намджун читает свой текст. Он хорошо держит дыхание, его даже хватает на две строчки подряд без единого срыва. В отличие от меня, он читает свободнее, умеет расслаблять горло и не напрягать связки, контролируя интенсивность своего голоса, будто раньше профессионально занимался с учителем по вокалу. И у него, и у Ёнджуна есть преимущество, потому что они теснее связаны с музыкальной сферой, чем я. Ёнджун так вообще бывший айдол и продолжает развиваться, а я только знакомлюсь с базовыми понятиями. Что я вообще, блять, делал три года в андеграунде... Пил, увлекался ставками, курил и прятался по углам, чтобы избить наркоманов и своровать у них самокрутки? Мой шрам очень вовремя загудел, я нервно почесал руку. Ёнджун искоса бросил на меня взгляд и немного приподнял брови, когда заметил белую неровную полосу на внутренней стороне ладони. Было нечем прикрыться, и я спрятал руки в карманы шорт, угрюмо втягивая голову в плечи. Не хотелось обсуждать своё прошлое с недоврагом. Давно я не расслаблялся. Часто я или судорожно учил текст, или прокручивал в голове комбинацию жестов, чтобы ими помогать себе вспоминать слова и вливаться в ритм. Здесь же просто запись, я уверен в лирике и ещё больше уверен в битах, которым Чживон отпустил отдельный комплимент. Добавил хилый звук выстрела перед началом куплета, немного сменил припев и всё-таки сделал полный трек — на всякий случай. И прямо угадал, ведь скажи прямо сейчас, что я уже взял себе Чживона для совместки, атмосфера накалилась бы до сотни градусов. Взял себе Чживона. Боже. Будто на прокат машину. Это не Форд «Кортина» из песни — целый спорт кар с кучей скрытых примочек. Сомневаюсь, что такой как я сможет справиться с рулём, если мне это сделать вообще позволят. Видимо, все мы сделали повторяющийся хук. Я даже подпел Намджуну, конечно, не орал вслух, но оказал мини-поддержку, потому что его трек оказался сложным и приправленным хорошими оборотами. Как и ожидалось от Монстра с тайным блокнотом. Чживон за это время к нам ни разу не повернулся, я не видел, что выражало его лицо, поэтому мстительно распиливал его спину своим взглядом. Не знаю, чувствовал ли он его, но хочу думать, что чувствовал. Ёнджун на негнущихся ногах подошёл к кабинке, явно плохо подготовленный к выступлению. Намджун, довольный самим собой, вышел вслед за оператором и спрятал телефон в кармане, направляясь ко мне косолапой походкой. Я стукнулся с ним кулаками и засунул руки обратно, почему-то не желая их больше высовывать. — Было круто, — мои скупые поздравления Намджуна всё-таки смогли приободрить, хотя дальше было уже некуда, и он активно закивал, выдыхая с облегчением. — Как только начал читать, сразу очистилась голова. Всё вышло так, как я и хотел, — Намджун сунул руку в свой рюкзак и достал влажные салфетки, протягивая мне одну, — Нужно? — Нет, — я смотрел на то, как он вытирает пот со лба и озирается по сторонам, ища мусорное ведро. Не спешу ему помочь, да и к этому времени он решает припрятать использованную салфетку себе в сумку и не расхаживать по студии, мешая снимать. Как я понял, с Ёнджуном зашла девушка-оператор. Чживон подсоединил ранее оставленную на столе флешку и перенёс трек. Включил, дал команду Ёнджуну, и тот сразу же сбился. — О, — Намджун повесил сумку на кресло и согнулся зашнуровать кеды. — У него сходу идёт текст. Очень неудобно. Читать сразу по началу трека стало старомодным. Даже в андеграунде подавляющая часть участников даёт разгон максимум на пятнадцать секунд, позволяя толпе затихнуть, а себе — сфокусироваться. Ёнджун сразу вышел в невыгодном свете. Странно также то, что Чживон не поменял это. Если они уже с ним встречались, он должен был заметить, — на сцене так зачитывать будет сложно, тем более, не отошедшие от предыдущего участника зрители окажутся сбитыми с толку. — Вторая попытка, — холодным тоном произнёс Чживон, чтобы мы услышали и заткнулись. Намджун перестал разбирать свою обувь на запчасти и сел смирно, а я втянул голову ещё сильнее. Перед Бобби так стрёмно. По ощущениям я будто телепортировался во второй раунд, где чуть не забыл текст от нервов, но справился. По моему, тот раунд был моим самым удачным, — дальше я или лажал, или выжимал из себя 1% способностей из ста. Ёнджун доводит всё на последней попытке, израсходовав вторую, когда запнулся прямо в середине. С ним явно что-то произошло, раз он так растерян. Даже будучи злым на него, мне не хотелось, чтобы его природный талант смылся в унитаз какими-то неудачно подвернувшимися обстоятельствами. С Чживоном после разбирательств на Чеджу он общался отстранённо, и это значительно подрывало его авторитет, редакторы шоу это используют. Он так хорошо начинал. Ощущаю вину за это, хотя оснований для таких выводов нет. Я мог понять его поведение, даже оскорбления в свою сторону, и даже хотел извиниться. Когда на твоих глазах рушится карьера, ты не можешь остаться в стороне. Настала моя очередь, и я встал. Начал уверенно, даже прыгающей походкой, а потом моя спина резко надломилась, как будто всё разом свалилось и собиралось сравнять меня с землёй. Я прошёл мимо Чживона и даже не посмотрел на него, когда оставил свою флешку с битом. Третий парень зашёл со мной в кабинку, которая оказалась чуть просторнее, чем я ожидал. Под ногами пестрел коврик с огромными «YG Entertainment» в середине. Стиль. Дорогая стойка, дорогие наушники сумасшедшего качества, даже телевизор на установке, чтобы транслировать слова, если лирика сохранена только в электронном формате. Чистый текст, который я переписал недавно, был установлен на место и закреплён. Волнение закралось до корней волос, и я поводил плечами, обнимая себя за плечи и некрасиво горбясь в ожидании начала. За стеклом издалека мне весело махал Намджун и показывал, что собирается сделать фото. Я слегка улыбнулся, и оператор не упустил шанса приблизить камеру к моему лицу, чтобы в дальнейшем приклеить на какой-то напряжённый момент. Я опустил взгляд — за моноблоком была видна только рука Чживона, которая отсчитывала секунды. Внезапно в кабинке раздалось «Начали». Заиграл бит, я приставил руку к наушнику, будто поддерживал, хотя крепление этого не требовало. Сделал крутое лицо, но в майке выглядел как школьник, который быстро снял форму в раздевалке и понёсся записывать свой хреновенький текст на диктофон. А потом Чживон случайно поймал меня за шкирку, когда я пробегал мимо, и потащил в студию покрасоваться перед камерой. Улыбнувшись своим мыслям, я попытался не замечать пристального взгляда огромного объектива и слиться с песней, чтобы не звучать скучно. Всё прошло хорошо, в основном за счёт того, что это была не первая моя запись. Вспоминая, как я сбился в студии Чживона, я смог обойти эту ловушку и лучше распределить дыхание, чтобы не прерываться на вдохи. Как Чживон и сказал ранее — пусть я и раздражался по этому поводу, — я сильно читал в нос. Никак не мог сделать голос воздушнее, он звучал напряжённо и более-менее походил на мой привычный, когда начинался припев. Освещение здесь было немного другим. Свет чёткими сливочными линиями шёл сверху, тень не падала на текст, и мне не пришлось щуриться, чтобы различить слова. Присутствие оператора не дало расслабиться полностью и читать свободно. Конечно, я вышел недовольным. От злости на собственные ошибки забылся и замер как в первый раз, когда Чживон взглянул на меня. Сколько бы я ни говорил, что привыкаю, но вот случаются такие моменты, и я вздрагиваю, руша всё доверие между нами огромным валом испуга. — Почему ты занижаешь голос? — Чживон сбросил на меня только первую претензию, а я уже готов вытащить себе кишки. Давно не было этого властного тона. Чешу шрам на ладони, который просто горит под пальцами, и Чживон мельком отвлекается на него, впрочем, быстро возвращая внимание. — Занижаю голос? — я прозвучал достаточно изумлённо, чтобы Чживон начал кликать мышкой и искать что-то на моноблоке. Подойдя к нему, увидел три иконки с записями, названные сегодняшней датой с разницей во времени. Чживон включил третью, и тут же студию заполнил мой гнусавый голос, который я еле узнал. Я говорю так ужасно? Неужели этот детский голосок с извращёнными вздохами, будто я дрочу, и есть мой настоящий голос? Это называется занизить? То, как я раскрыл рот и перестал шевелиться, повеселило Намджуна, но ничуть не затронуло чувства Чживона. Вернее, Чживон бы обязательно дёрнул меня за нос, а Бобби даже не смотрит на меня, прислушиваясь к студийной записи. После первого припева он выключает, и студия погружается в давящую тишину. — Вторая попытка, — говорит. Я киваю, сам зная, что этот кошмар не нужно никому больше слышать, и захожу в кабинку. Оператор лезет за мной, но Чживон его даже не ждёт и включает музыку. Я быстро натягиваю наушники и вбираю побольше воздуха. Я не должен упасть. Мне нужно держаться, балансировать на хилом мосту из сырых деревяшек как чёртовому циркачу, и сегодняшней жертвой буду точно не я. Начинаю не идеально, но достаточно близко к удовлетворительному. Читаю-читаю-читаю, делаю вдох тише, прикасаюсь к горлу и слегка давлю на него, чтобы отжать из лёгких последнюю строчку, киваю, готовясь к припеву. Как репетируют профессионалы? Лажал ли так когда-либо Чживон, или он от природы проворачивает всё с первого раза? Что насчёт Чжиёна? Я слышал, он требовательный и щепетильный в этом плане. Если бы мне посчастливилось хоть раз увидеть его в процессе, я бы мог спокойно умирать. Шоу постоянно доказывает мне, как мои способности не дотягивают хотя бы до среднего уровня, все указывают, что на данном моменте я здесь только по удачному стечению обстоятельств, но никак не заслуженно. Я легко могу разозлиться, и эту злость вытравливаю в микрофон, придавая словам насыщенности. Не знаю, как это звучит со стороны, но меня никто не прерывает до конца. В порыве даже камера оператора перестаёт восприниматься как бельмо на глазу, и я чувствую душевную гармонию, однако, напрягаясь всем телом. Мне нравится ощущение ноющих мышц, как после изнурительной тренировки, и зудящего горла. Сняв наушники, выскакиваю из кабинки побыстрее, чудом не забыв придержать дверь. Чживон стоит со скрещенными руками на груди, но его довольная ухмылка — самый яркий показатель, что у меня получилось. — Готово. _____________ http://image.openlan.ru/images/52539838073306785681.jpg http://image.openlan.ru/images/49959024489408435734.jpg _____________