wnb.

— Перенесите стойку вон туда…нет, в сторону… Ебись эта фотосессия. Спасибо всему на свете, что я не модель. Моего терпения не хватило бы часами стоять в одной позе, менять одежду меньше чем за минуту, пытаться не чесаться и не размазывать макияж по лицу. В этом весёлом процессе участвовали все: судьи, участники и те, кто вылетел. Юджуна мы встретили братскими объятиями, словно скучали, но никто, наверное, в реальности не испытывал чувства потери. Опыт в съёмочных делах отражался на лицах сразу; было заметно, кто уже не впервой позирует, а кто даже не знает, что такое анфас и профиль. Большинство оделось в чёрное, нацепило цепи, серьги с фальшивыми бриллиантами и снэпбеки. Фотосессию назначили за день до внеплановой репетиции с Чживоном, и ещё за день до он обзвонил нас всех и сказал надеть что-то приличнее, чтобы при случае эти фотографии можно было использовать в будущем. Цвет — белый, стиль — минимализм. Ёнджун попал в десятку, когда переоделся в длинную тунику и провёл лезвием по чуть оборванным джинсам, делая их ещё оборваннее. У меня не было выбора: в шкафу из светлого нашлись только футболка и закрытый комбинезон, похожий на форму уборщиков. Сейчас заканчивалась съёмка Чихо и Чжинтэ, я топтался в углу, наблюдая за тем, как они ставят ноги и складывают руки. Визажисты дрались с Юджуном, пытаясь замазать его пятнистое лицо, слышались отдалённые фразы про честь и гордость. Я усмехнулся. Намджун с Ёнджуном не были против, последний, кажется, с этого только обрадовался. Чживона оттащил Хончоль — у продюсеров было своё место, у нас — своё. Я не видел его с тех пор, когда нас только впустили в огромную, но пустую студию с кучей круглых зеркал на ножках, вешалок и стильных ковров, свёрнутых рулетами у трёх компьютеров, отображающих каждую новую фотографию. Место будто было переделано с какого-нибудь брошенного мини-завода или арендованного в прошлом опен спейса, идеальное для фотосета или съёмки бюджетного клипа. Я прислонился к столу, на котором лежали чужие кепки, браслеты и кроссовки, продолжая наблюдение. Чихо надел гриллзы и постоянно скалился, у Чжинтэ позы менялись раз в две минуты: то прикладывание указательного пальца к подбородку, то просто стойки боком с лёгким наклоном вперёд, будто он следит за фотографом как за подозрительным объектом. Больше ничего. Illionaire закончили ещё когда я не успел переодеться: всю их команду поставили и зафиксировали за считанные секунды, и я не мог этому не удивиться. Наша команда, судя по восклицаниям Юджуна о том, как ему неудобно с натянутой до глаз кепкой, просидит здесь до полуночи. Я вытащил платок и промокнул вспотевший нос, который мне замазывала визажист уже третий раз. Не хотелось её бесить, я посмотрелся в зеркало, подсвеченное миленькими лампочками, раздувая ноздри и оттягивая губы. Всё вроде бы было нормально. Никак не хотел свыкаться с собственным образом — мне подкрасили глаза, и это был самый адский процесс после надевания кроссовок с сантиметровыми стельками. Оказалось, что высокий рост портит целостную картину, и мне с Ёнджуном всунули стельки под обувь для гармонии. Я слишком отстал от моды и никак не мог принять факт, с каких пор обескровленные губы и сильные тени под глазами стали в тренде. Но мне их сделали, остригли неопрятные брови и щипнули за щеку, сказав, что теперь я красивый. Было какое-то странное лицемерие в их словах, словно, лишившись карандаша на верхних веках и теней, я снова вернусь в категорию стрёмных. Меня никогда особо не волновала моя внешность, но теперь я разглядывал себя критичнее обычного, поворачиваясь в стороны, приподнимая подбородок и улыбаясь незнакомому, гладкому отражению — не себе. Увлёкшись, не заметил движения за спиной и чуть не умер, когда чужие руки с силой сжали плечи. Повернувшись так быстро, что закружилась голова, я встретился глазами с Чживоном и раскрыл рот, будто хотел что-то сказать. Он улыбнулся. Пристально изучил меня с кепки на голове до шнурков на обуви и остановил взгляд почему-то на груди. Я мог поклясться, что чувствовал движение длинной цепи его мыслей, то, на что он обращает внимание в первую очередь, на чём он задерживается дольше положенного, запоминая, и к чему не проявляет интереса вовсе. Его не волновали мои руки или шея, ставшая короче из-за высокого ворота, но с завязанной верхней частью комбинезона на талии я стал совсем худым, а ткань натянулась, повторяя весь мой неуклюжий силуэт, и он это видел. Улыбаясь чему-то своему, плывя взглядом по бёдрам, скрытым слоистой одеждой, он выглядел настолько самодовольным, словно это всё давно было его и теперь он мог в любое удобное ему время подойти и так торчать, а я покорно застыну на месте и позволю это делать. Я сглотнул и дёрнул повязанные рукава, расправляя их и надевая. Это был слишком очевидный поступок — скрыть себя, но Чживон сдался и перестал пялиться. — Хорошо выглядишь, — выдал он и повёл носом, исследуя площадку. Белая майка на нём просто вынуждала перевести взгляд на бицепсы и сильную шею, брюки как всегда широкие, скрывающие худые щиколотки. Когда его красят, он мигом становится грубее, хотя, казалось бы, дальше уже некуда. Хончоль прошёл мимо со скоростью бегущего, следом поплёлся Гирибой, чистящий очки полами своей кофты, и остальная команда. Чживон, проверив, что они заняли место, пожал плечами. — Если бы я выиграл, фотоаппараты настраивали бы для нас. — Вы что, играли в камень-ножницы-бумагу на очередь? — Большинство взрослых конфликтов решается детским способом, — с лицом наставника сказал Чживон. Мне бы стоило оспорить, но не нашлось доводов. С ним я резко выгрузился и перестал думать о херне. Просто взял и стоял, болтая на темы начиная от погоды и заканчивая перекошенным лицом Хончоля, и мне было комфортно, что я теперь не один. Не было никакого дисбаланса, как я думал поначалу — что мы начнём делать очень много неловких вещей, случайно касаться друг друга и шарахаться на метр. Стабильность, начатая от наших взаимодействий наедине, перешла и на общее поведение: я смотрел на Чживона как на друга-ментора, он на меня — как на обычного участника со схожими интересами, с которым можно без труда поболтать между сессиями. Каждый был как на ладони и каждый перебивал нервозность своими способами: Намджун сидел в наушниках в гардеробной, Ёнджун что-то пел себе под нос, Юджун паясничал перед визажистом, мы разговаривали. Я перестал держаться за плечи, словно мне холодно, и в открытую смеялся над шутками Чживона. Из разряда неприятного съёмки перешли в терпимое действо. У Хончоля затянулся заход из-за Гирибоя, — они слишком отличались и плохо взаимодействовали. Чживон задумчиво коснулся носа и внимательно следил за тем, как они решают поставить совместную позу. — Как будто враги, — говорю, пока Хончоль оттаскивает от себя кресло и встаёт спиной к спине Гирибоя, ставя руки по бокам. Будь они повыше ростом, я бы сказал, что это очень крутая поза. Ладно, окей, это самое крутое, что произошло на этой фотосессии, потому что всё остальное было старьём. — По-своему да, но в общем — нет. — Чживон прикусывает нижнюю губу и пытается не улыбаться слишком широко, когда они сталкиваются взглядами с Хончолем. С трудом закончив, тот быстрой поступью добирается до нас и пихает Чживона прямо в грудь, пока он заливается смехом, по-детски сгибаясь, будто его собираются наказывать. Наблюдаю за мини-потасовкой и не верю, что нахожусь в одном метре от этих громких и скандальных рэперов. Гирибой исчезает тут же, и я не успеваю предположить, куда именно, потому что Хончоль врезается спиной в меня. — О, прости. — Он выставляет ладонь, страхуясь, и складывает руку в кулак прямо над головой Чживона, в ответную реакцию получив только кривозубую улыбку. — Вот тебя б я вывел из шоу прямо сейчас!  — Хочешь меня задиссить? — будто бы это — самое лучшее, что может с ним произойти, спрашивает Чживон и ставит руки как боксёр, делая ленивый, шуточный удар Хончолю прямо в челюсть. — Хочу. — Закинув удочку, Хончоль разминает шею и стягивает с себя тяжёлую на вид куртку, усыпанную заклёпками и прочей ерундой. Без неё он мгновенно теряет в эпичности, а рядом с Чживоном и вовсе кажется подростком. По телосложению недалеко ушёл от меня, — он скорее жилистый и крепкий, чем сильный и обладающий рельефом, как Чживон. Но, думаю, ему всё равно, как он выглядит, пока способен зарабатывать бешеные деньги. — Спорим, я тебя вынесу. — На что спорим? — Чживон призывно улыбается, складывает руки на груди, оценивая поступившее предложение, и мне хочется встряхнуть его и попросить не идти на интрижку, у которой будут ощутимые последствия, вот только здесь Хончоль и он явно не оценит, с каких пор я стал авторитетным мнением. Сжимаю зубы и показываю знаки за его спиной, но Чживон игнорирует. Крышу ему срывает только в двух случаях: когда кто-то ставит под сомнение его гордость и когда ему что-то хочется достать любой ценой. И на этот раз действуют оба фактора. — Первый выигрыш. Моя команда против твоей, проигрываешь — сдаёшь мне столько, сколько выиграл. — — Ещё раз. Делаю глубокий вдох и закрываю глаза. Под веками искрится нечто, похожее на истеричный фейерверк. Я настолько устал, что виски уже не давит от боли, как бывает при псевдомигрени; делаю всё на автомате и не задумываюсь о том, как прозвучал мой голос, уже нет. Мне кажется, Чживон отыгрывает ту же роль и, будь я его возраста, а он — моего, мы бы продолжали в том же темпе и ничего бы не изменилось. В первый раз он носился со мной по голой сцене и указывал, откуда начнётся выход, откуда мне стоит сделать прыжок и в каком месте пожать руку фанатам, чтобы завести толпу, а я таскался следом с открытым ртом, будто был на привязи. Во второй раз он просто вёл меня за плечи, когда я делал ошибки, не запомнив всё с первого раза, и менял парочку идей на новые, которые то появлялись в его голове, то мигом забывались. В третий всё шло также, за тем исключением, что я стал двигаться точнее. В четвёртый, пятый, седьмой и десятый разы — я уже не помню, сколько раз истёр подошву кроссовок о платформу, — мне дали самому рулить процессом, чтобы не теряться. Подношу микрофон к губам уже в пятнадцатый раз и поправляю длинный провод, чтобы не мешал идти. И это только чисто моя партия. Совместку с Чживоном мы репетировали раза три, не больше; всё потому, что первая часть требует большей дисциплинированности, ведь я буду в соло. Думаю, насчёт нашего дуэта он поэтому и не напрягается: мы слишком хорошо ладим, чтобы сбивать друг друга с такта. А ещё никаких костюмов и прочего, просто что-то удобное и не особо дорогое, на случай, если мы выкинем одежду в толпу. Текст я не стал исправлять, потому что для этого придётся перезаписаться в студии, потормошить Чживона, редакторов и всех на свете. В этом смысле быть независимым исполнителем куда проще, — тебе просто не перед кем оправдываться. Исправляй сколько хочешь, склеивай микстейп из популярных битов и не мучайся ни с плагиатом, ни с авторскими правами — всем попросту нет до тебя дела. Затерявшись в куче таких же бесталанных, твой максимум — радость оттого, что кто-то лайкнул хоть один пост. Я перешёл этот порог и стал жаднее. Именно поэтому повторяю выбитые по ту сторону век строки однотонной молитвой, прохожу нужное количество шагов вперёд, нужное — вправо. Делаю взмах рукой, поднимаю полы толстовки, снимаю её с себя и бросаю Чживону, который её без проблем ловит; дёргаю ворот футболки и склоняюсь, сажусь на корточки, читая в призрачную камеру перед собой. Вскакиваю, откидываю голову назад и деру горло на последней фразе, срывая её в нервозный фальцет. Опускаю микрофон, кланяюсь до пола. Мои плечи тут же расслабляются, весь мышечный корсет перестаёт каменеть, рука отпускает микрофон на пол. Чживон, повязав мою толстовку себе на бёдра, улыбается и делает жест рукой, маня к себе. — Хватает. Ноги дрожат так, что я чуть не сваливаюсь, когда пытаюсь спрыгнуть с небольшой высоты. Чживон кидает мне бутылку, а мои руки тупо не держат, и она с громким грохотом падает к ногам. Делаю усилие над собой и медленно скатываюсь по стенке платформы, словно на ногах гипс, мешающий двигаться, сажусь прямо на замызганный бетонный пол. Резкими движениями отвинчиваю крышку и лью воду себе в рот, готовясь проглотить даже пластиковую упаковку от жажды. Выпить залпом столько вредно и обойдётся мне колющей болью в желудке, но сейчас не до здравомыслия, куда больше волнует удовлетворение первой потребности. — Как вышло? — спрашиваю, стирая подолом футболки пот со лба. Чживон отходит в тень, к камерам, и только сейчас замечаю, что одна из них включена и работает. — Оу!.. — удовлетворившись моим воплем, который должен был превратиться в возмущение, но так и остался нелепым восклицанием, Чживон с хитрым лицом снимает камеру с установки и тащит ко мне, держа на плече как профессиональный оператор. Подходит ко мне, садится напротив, и я слышу зудящий звук. Вскидываю брови и закрываю полупустую бутылку. — Ты что, снимаешь? — Нет, — Чживон чуть шевелится, двигает рукой, и я могу поклясться, что он настраивает зум. — Не снимай, — я лезу к нему рукой, задев только ухо, и машу, как будто отпугиваю голубей с крыши. — Дай посмотреть. — Ты вообще умеешь нормально просить? — слышится из-за красной мигающей камеры весело — ни единой ноты обиды или разочарования. — Подожди. — Я вырву её, если ты не отдашь, — мой вздох усталый, руки опускаются на колени, я смотрю в камеру, изломив брови в ожидании момента, когда Чживон наиграется. Из-за моего бездействия он успокаивается быстрее и снимает камеру с плеча, поворачивая ко мне. Помогает, воспроизводит видео и возвращает камеру. Сам он всё также сидит напротив и наблюдает за сменой эмоций на моём лице, когда я просматриваю видео. Зябко повожу плечами и картинно отворачиваюсь, подминая ноги под себя, словно забитый уголовник, попавший в карцер. Чживон ставит локти на согнутые колени, его пальцы чуть заметно трясутся, как у человека, услышавшего о чужой смерти. Бросив мигом на них взгляд, я замечаю, что он тоже жутко устал, но не собирается в этом признаваться и показывать, чтобы я не скис тоже, потому что кроме него у меня больше никого здесь нет. Никто, кроме него, не сделает меня лучше. В его руках сила и способности, которые я хочу перенять и получить, и он даёт мне это, чтобы лепить форму дальше, поднимая меня на пьедестал выше прежнего. Не знаю, что ведёт меня первым, но я тяну руку и чуть сжимаю дрожащие пальцы его левой руки, делая вид, что смотрю видео и делаю это совершенно случайно. Моя рука мигом перестаёт быть ведущей и попадает между двумя сложенными ладонями в капкан, лица Чживона в этот момент я не вижу. В такой не очень удобной позе досматриваю до самого конца с тошнотворной педантичностью, чтобы или подержаться подольше или не поднимать на него глаз. — Лучше, чем в самом начале, — говорю, чуть качнув камерой, которую водрузил на ноги, и чешу бровь. Не пойму, что именно меня не устраивает на моём выходе, но чего-то точно не хватает. Выступление без души. Я бы не проголосовал за такое. Когда я был на финале прошлого сезона, в толпе фанатов, где прямо у меня над головой Чживон рвал глотку, что-то невнятно читая в микрофон из-за всесторонне падающих звуков и гама, у меня сохло всё тело, будто атомы моей энергии и сил втянулись в кондиционеры, продувающие забитое запахом пота помещение. Когда я смотрел на себя, читающего очень прилично и слышимо, идущего как робот по назначенной траектории, я возненавидел сам себя и устыдился тому, что из-за этой хрени трачу своё и Чживона время в пятнадцатый раз. Но он мне ничего не сказал. Как и на репетиции в студии Ёнджуну, хотя он мог бы принудить его сдвинуть начало текста на пару секунд — он ничего не сказал. Будто был уверен, что это выстрелит. Что его предчувствие ни за что не подведёт. С сомнением поднимаю взгляд и хмурюсь. — Но это не то, что я хотел бы увидеть. — Тогда сделай так, чтобы вышло по-твоему. — Не знаю, что исправить, — кривлю губы, сам понимая, что за неубедительную чушь сказал, и постукиваю по крышке камеры, экран которой потух в ожидании повторной активации. Чживон утомлённо откидывает голову назад. — Не знаешь или не хочешь? «Я хочу доказать себе, что могу». Вверяю камеру обратно. Привстаю, подворачивая штанину. Киваю на руки Чживона, держащие оборудование, и слабо улыбаюсь. — Тогда сними меня ещё раз. Чем ближе финальная черта, тем больше пересматриваются приоритеты. Что стоит на первом месте, что может подождать или быть вовсе сдвинутым в сторону по ненадобности. Чживон ставит на меня. Хотя бы этот факт говорит о том, что мне стоит ввести в оборот не только своё наивное желание дорваться до высоких позиций в чартах, но и совесть. Как я могу хотеть стоять с ним наравне, если ленюсь и пренебрегаю деталями, жалуюсь на что-то и требую от него решения всех проблем. Опираюсь руками и переношу вес на них, закидываю ногу на платформу и подтягиваю себя вверх. Беру микрофон, подбегаю к месту, откуда должен начать, ставлю стойку пониже для удобства, закрепляю. Чживон с моей толстовкой стоит в центре, чуть левее от меня, и кивает. Один-единственный звукоинженер, который настоял на личном присутствии, иначе мы бы что-то испортили, включает музыку, и я скрещиваю пальцы за спиной, закрывая глаза. Отчего-то мне кажется, что это поможет настроиться и переварить вызубренное за утро, чтобы теперь с этой базой можно было подключить импровизацию. Когда я знаю, куда идти, и могу добавить что-то чисто своё, которое вряд ли повторю, но это будет личный жест, а не кислая заготовка. Сдавленный голос после перенапряжённых связок выходит на тон тише обычного, прикладываю усилие, чтобы взять его под контроль. На очерченной для фанатов области стоит только Чживон и я беру его как зрителя, которому мог бы зачитывать партию. Иду по проторенной, но вместо рукопожатия с воображаемым слушателем, прохожу мимо и вскидываю руки вверх, вытягивая шею. Вместо толстовки сдираю с себя футболку, оставаясь в одних штанах, и сцена сейчас оказывается просто жутко холодной. Вся моя прыгучесть исчезает, я тру себя по плечу, чуть втягивая голову и вторя куплету, звучно кружащему вокруг возвышенностей и платформ. Чживон усмехается, забавляясь с моих попыток согреться, но не останавливает, а звукоинженеру уже настолько насрать, чем мы себя тешим, что он просто забывает о нашем существовании, как только включает музыку и садится решать судоку. Голос выходит с надрывом перед завершающими строчками, давлю на горло. Это плохой метод вытяжки, потому что таким образом я могу вызвать спазмы, но на этот раз можно пожертвовать своим комфортом, — я ведь представляю себя как участника команды Бобби, это значит многое и это значит возложить на себя ответственность за качество. Слажаю — вина Бобби, забуду слова — Бобби не проследил, ляпнул что-то не то — Бобби не завязал язык, был зажатым — Бобби не раскрыл. Это давление нарастает с каждым приближающимся днём, я не представляю, как с ним справляется сам Чживон и чего ему стоит находиться здесь, забив на альбом и собственное продвижение. Какие жертвы он приносит ради этого. Репетицию раньше остальных мы начали именно для моего развития, продюсеры шоу знают только, что Чживон одолжил у них ключи и оборудование, но ограничил стафф, чтобы никто лишний здесь не топтался. Он провернул всё сам без ведома руководства собственной компании, не делая мне одолжения, а просто предложил отрепетировать так, как звал к себе домой или просил в столовой себе сахара в кофе. Простецким тоном, махнув рукой. До трясучки пугающее влияние… И ведь никто ничего не выдал против. Он если не подчинил каждого, то договорился и заболтал, но сделал всё, чтобы я стоял здесь и ни на что не отвлекался. И чтобы одновременно с этим он один видел, как дрожат мои посиневшие от холода губы после завершающей строчки, как я перехватываю микрофон и опускаю его, как втягиваю живот, касаясь плоской груди. Беру брошенную футболку и отряхиваю, натягивая через голову. Кладу микрофон и сажусь, чтобы спрыгнуть с платформы. Запинаюсь, когда под ногу попадается толстый шнур, разминаю плечи, идя к Чживону широкими, но медленными шагами. Чего в этом поступке было больше: его самоотверженности или его эгоизма? — Утверждаю, что сплю. Утром встаю рано, ближе к шести, и со стаканом воды в руке наблюдаю за тем, как лучи солнца вгрызаются мне в кожу, распарывая первый слой. После обеда заканчивается репетиция, мы расходимся по домам, я сплю на полу в гостиной и меня будит мама, когда наступает уже за восемь часов. Поднимаясь, сбивая ковры прихожей, с разинутым ртом и склеенными глазами переключаю каналы на телевизоре, стоящем на кухне, жую пресную еду и подтираю капли соуса со стола. Не хватает выдержки даже на Ханбёль. Глядя в её чуть обеспокоенные глаза, — я не заглядывал к ней с тех пор, как началась череда репетиций, — не могу заснуть до трёх. Меня срубает, поднимаюсь в шесть и иду набрать воды в стакан, который с кухни уже никто не убирает в полку, а оставляет так, торчать и ждать моего прихода. Сбриваю лишние волосы на висках, мажу пену по подбородку, натягиваю бейсболку и подвязываю верёвки на рюкзаке. Каждый вымотан настолько, чтобы перестать кичиться и просто работать на себя. В первый день общего сбора меня чуть потряхивало, я стоял за спиной Чживона и следил, как выходит Гирибой. Хончоль сразу же выставил его первым, остальным двоим нужно было напрячься для свободного места. Наши результаты Чживон не сказал, и мыслями я разрывался между собой, Намджуном и Ёнджуном. Кто из нас сильнейшая карта, которой он даст полный разгон? Напряжение от неведения подтянуло наш настрой, все выкладывались на полную, доказывая, чего стоят. Содействие Чживона в моих тренировках чуть разгрузило процесс, но я знал, что у соперников отличные позиции и никто не пинает воздух, они подходят к ситуации с полной собранностью. Если наша команда против команды Хончоля, Гирибой ни за что не даст мне фору. Самым интересным было поведение Хончоля рядом с ним. Он ёрничал, грубил больше обычного и часто задирал, словно Гирибой не доставал до нужного уровня, но в качестве отдачи получал снисходительную, взрослую улыбку, которую бросают спокойные родители задиристым детям, вымогающим у них карманные на сигареты, и этого хватало, будто это всё, что и собирался вытянуть Хончоль. В их лживой вражде, полной ленивых перепалок, была своя гармония, и без привычных наставлений заткнуться и вылететь с шоу общие репетиции прошли бы куда ужасней. Мне стало не хватать присутствия Чживона, по возможности я закидывал на его плечо руку, хотя для этого часто приходилось вставать на носки и выглядеть как повисшая унылая сумка на плече бодибилдера. Камер было мало, процесс снимать можно было от балды, интервью брали совсем немного, и поэтому менторы ошивались рядом с нами, помогая и подталкивая. Чихо, Хончоль и Чживон, как самые молодые, отслеживали всё на сцене и разбирались с подсветками, движущимися ступенями и фонами за участниками, были как группа активистов, которой приказали собрать подписи со всего Сеула за двое суток. Чживон носил одну и ту же толстовку четвёртый день, на которую успел прокапать кофе, но забывал о пятне каждый раз, когда заходил в помещение, и так продолжалось дальше. Кажется, по возвращении домой он просто не снимал одежду и засыпал, сняв кроссовки на пороге. Я то выступал, то просто стоял столбом у столика для ланча, не делая ничего. Если вначале было интересно, то потом всё превратилось в настоящее испытание: присутствие на каждой репетиции было обязательным, иначе что-то могло сорваться, и жить в таком режиме пришлось всю неделю. В последний день мне было спокойно. Я встал как обычно, выпил воды, повозился с разглаживанием складок на футболке, которую по неосторожности кинул в шкаф, не повесив на вешалку, ушёл без листов и лишнего груза. Слушал музыку в автобусе, подпирал лбом трясущееся пыльное стекло и слышал, как вибрация отдаётся в уши, делая голос исполнителя до смешного дрожащим, будто он поёт на стиральной машине. Доехал, показал пропуск, дождался своего череда и плавно отрепетировал без особого энтузиазма, решив оставить силы на потом. Чживон пришёл с перекура только когда я закончил и уже возвращал микрофон. Его лицо чуть заострилось, за причёской он не следил и ходил небрежно, будто только что встал с постели и оказался здесь. Во время общих собраний мы мало общались и иногда держались за руки — он заводил свои за спину, а я подходил сзади, щекоча тыльную сторону его ладони и дёргая кожаный ремешок наручных часов. Спереди мы как будто стояли в импровизированной очереди, сзади из-за падающих теней и повышенной концентрации прожекторов на сцене толком не было ничего понять, и ходили здесь только молчаливые режиссёры в шапках с помпонами, хотя на улице не было так уж и холодно, так что никто ничего не мог увидеть. Сегодня я чуть не заснул так стоя, пока проходила репетиция Олти. Когда закончил и он, потёр глаза и жевал губы всё то время, что координатор объясняла нам, как всё начнётся. Только когда я дошёл до подъезда Чжинхвана, понял, что начало уже завтра. Взобраться по лестнице не составило труда, Чжинхван открыл мне сразу же, мы около часа искали дешёвую пиццу и чуть не подрались из-за добавки. Пересмотрели Гарри Поттера, вернее, только три части не по порядку, я сидел, свесив ноги с дивана, и не думал о том, как быстро рушится Хогвартс во время обстрела, Чжинхван воодушевлённо вздохнул, как и всегда, на моменте, когда Макгонагалл призвала защитников при замке, я потёр висок и взглянул в окно. Упав на диван гостиной, быстро заснул, не ставя будильник — подготовка к концерту начнётся после обеда, а я так долго спать точно не буду. С Чжинхваном на этот раз мы не разговаривали; в прошлый я изливался на кухне, сдавив руками голову, уставившись в кружку с охладевшим молоком, меня рвало чувствами и пережитыми эмоциями, я бы даже никогда не подумал, что могу так много говорить об одном человеке экспромтом, без подготовки, давясь словами как хреновым обедом в школьной столовой. — И что ты от меня хочешь? — сказал тогда Чжинхван, пытаясь заглянуть мне в глаза, но я не поднял взгляда и наблюдал за сменой бликов на молоке, чуть качавшемся в посуде, потому что я елозил локтями по столу и иногда дул на него. — Я ничего не понимаю. — Я тоже. — Мне стоило огромных усилий не упасть головой вниз и удержать её в одной позиции. — Я нихера не знаю, что дальше. — Ты выиграешь и всё продолжится. А проиграешь, закончится. — Но я не хочу заканчивать. Чжунэ всегда ворчал, когда Чжинхван просил его поменять лампочки на кухне. В тот раз опять перегорела левая, свет казался мне интимным и идеальным для задушевных разговоров, результата от которых будет, по всей видимости, ноль. Я знал, — когда я проиграю, Чживон будет держать меня, наверное, даже крепче обычного, ведь с той поры мы не могли бы видеться так часто. Потом я бы вернулся к учёбе, шоу бы тянулось ещё три недели и закончилось, у Чживона освободился бы график и он начал бы подготовку к альбому, чтобы через год в интервью говорить о том, как участие в шоу его вдохновило. Прошло бы ещё пару недель, может быть, даже месяц, Чживон нравился бы мне всё больше и больше. Я предпочитал не думать о том, в какой заднице окажусь, если мои чувства перекроют его чувства в силе, если я потянусь чуть сильнее, чем положено. — Тогда не заканчивай, — Чжинхван непонимающе сдвинул брови к переносице и постучал по сгибу локтя пальцами, словно стоял в очереди в банке, а я втиснулся прямо в середине и отсрочил его попадание на погашение счёта ещё на двадцать минут. — Откуда в тебе столько паранойи? Я думал об этом. Встал днём, не будя Чжинхвана, вышел из его квартиры и спустился пешком по лестнице, петлял по окрестностям, вернулся домой к трём, собрал вещи, поблагодарил маму по телефону за поглаженную толстовку и отправился на съемочную площадку, всё тот же ангар, на этот раз приведённый в порядок, больше не похожий на цитадель смертников. Думал, когда вытаскивал из сумки пакет с вещами, переодевался, закрывал глаза, подставляя лицо щёткам и тональным кремам, наклонял голову, позволяя сделать укладку, это было бесполезно, я собирался надеть кепку, но не стал ничего говорить против. Думал, когда натягивал на голое тело майку, обнимал себя за плечи, произнося под нос строчки как вечернюю молитву, думал, когда мои ресницы дрожали, опухшие после долгого сна веки сомкнулись, пряча сузившийся зрачок от холодного потолочного освещения, думал, когда со вздохом натянул браслеты на запястья и поправил ремень на джинсах, они всё ещё сползали, когда коснулся живота, довёл пальцами линию до кромки брюк и запахнул толстовку с майкой, не глядя в зеркало. Думал, когда взял микрофон в руку и отрепетировал свою часть, Чживона всё не было, думал, пока давал короткое интервью о том, как я себя чувствую, что могу сказать об остальных участниках и сколько у меня предположительно шансов на победу. В какую-то секунду понял, что это не была паранойя, это был банальный страх и неготовность к ответственности. Всё стало таким простым в этот день. Шоу началось, мы зашли в общую комнату, белую и пугающе тесную, я сел рядом с Намджуном и бездумно теребил полы толстовки, добрался до дырок на джинсах и не слышал ни того, как бешено забилось сердце, когда на плазменном телевизоре, подвешенном на уровне глаз по левую сторону от двери, послышались восторженные крики зрителей и приветственная речь ведущего, как сильно вспотели ладони, как пальцы сжали ткань до тёмных пятен на серой ткани, как вдруг дышать стало тяжело, словно я бежал по улице в сумраке с марлевой маской, как я не к месту вспомнил о спортсменах и забеге, потом соскочил на политику и вернулся к Хондэ. Чживона ещё не было, я молчал всё то время, что выступал Олти, даже не посмотрел, с кем он вышел, Намджун бесконечно подтягивал спадающие кожаные брюки и вытирал нос платком, Ёнджун мотался по узкому пространству, холодный взор камеры у потолка фиксировал каждое наше движение и мою вздымающуюся, с каждой минутой всё реже и реже, грудь, я вздрогнул всем телом, когда входная дверь хлопнула, а растормошенная нить на джинсах треснула между пальцев. — Блять, я застрял в пробке. — Чживон был весь мокрый, куртка тяжело повисла на его плечах, со смолистых волос стекали дождевые капли, огибали сильные скулы и с мелким стуком падали на молнию, я повернулся к нему и охнул, когда Намджун дёрнул меня за локоть вверх, чтобы мы поклонились и поприветствовали. Чживон махнул на нас рукой, смачно шмыгнул носом, шевеля ноздрями, и потянулся за полотенцами, свалявшимися на белой столешнице. Накинув одно на голову, он содрал прилипшую куртку и остался в одной задёрнутой безрукавке, такую носят маляры или пожарные, и принялся агрессивно ерошить волосы. — Кто сейчас вообще? — Олти закончил, — на автомате ответил я, стоя с помятой толстовкой у живота и бегающими по фалангам друг друга пальцами. Он на миг остановился, распознавая голос, и продолжил. — Сейчас выход Brandnew. — А если точнее, Microdot. Мы выступаем в самом конце. — Закончил за меня Намджун и сел обратно на диван, возвращаясь к ковырянию в своём телефоне. Ёнджун притаился у стены, опёршись о неё спиной, и молча наблюдал за бешенством на сцене с телевизора, иногда поглядывая на нас. Чживон закончил, повесил полотенце на край стола и поводил плечами, разминая шею, надавливая ладонью на голову то с левой, то с правой стороны, шумно выдохнул и внимательно посмотрел на меня, будто я мог сейчас вызвать визажистов и привести его лицо в порядок. Он выглядел так, будто подрался с кем-то за поворотом, в грубом, срезанном по кускам свете лампочек, светящихся рамками вокруг зеркал, я заметил тени под глазами и потрескавшиеся губы, которые он постоянно облизывал, морщась, на миг мне показалось, что Чживон сделает ещё шаг и упадёт мне на руки, в лучшем случае его бы хватило до окончания нашей партии, я уверен, он бы заснул сразу же, как только выступили бы мы все. Раньше не было заметно угрей, царапин на челюсти, оставшихся после неудачного бритья, отросших волос на висках, с хрипением на выдохе Чживон смотрелся как какой-то уличный парень, который оказался здесь совершенно случайно. — Нам обещали координаторов, — Чживон демонстративно покрутил головой и откинул мокрые волосы назад, чтобы не падали на лоб. Вытащил телефон и вгляделся в дисплей, сверяя время. — Но тут даже сопровождающих нет. Я буду минут через десять, окей? Сидите и не высовывайтесь. И как только за ним закрылась дверь, впуская лёгкий сквозняк, а куртка обмякла на столе, мне срочно захотелось выйти. Я так резко подскочил для приветствия, встревоженное беспокойством сердце забилось лихорадочнее, я сел обратно и склонился к коленям, хватаясь за голову с тихим стоном. — Тебе плохо? — послышалось с правого борта, я кивнул, сквозь стиснутые зубы выдыхая в широкий ворот толстовки. Меня откровенно мутило, так и знал, что не надо было есть, но будучи голодным я бы не смог сосредоточиться, а теперь вязкая слюна застряла прямо над кадыком и я не мог её сглотнуть. Лоб вспотел, появились первые признаки тошноты, пришлось откинуться назад и попытаться дышать с крепко зажмуренными глазами, давай, блять, избавляйся от боли в животе, ты не можешь слиться так быстро. — Может, пойдёшь, умоешься? — Некому будет малевать моё стрёмное лицо снова, — сглатываю и обнимаю себя за плечи, трусь щекой о плечо, пытаясь как можно меньше говорить и двигаться, голос Намджуна по-детски беспокойный и участливый, словно он боится, что я сейчас расплачусь у него на глазах, а он не сможет меня утешить. — Я сейчас. Качнувшись на месте, приподнимаюсь с дивана под настороженный взгляд Ёнджуна и камеры, когда кручу ручку двери, кажется, в животе крутит под точно таким же углом. Вожу ладонью по шероховатой стене, иду по белому коридору, если я хорошо слышал наставления режиссёров перед началом, туалет должен находиться где-то слева, нужно прошагать ещё от силы три метра, но каждый шаг сдавливает мне горло, приближая момент, когда вырвет, я даже перестаю дышать, лишь бы не провоцировать, и иду в глухой, пустынной тишине коридоров и их сплетений. Хватаюсь за дверь туалета, открываю и захожу, осторожно оглядываясь по сторонам, от этих телодвижений мутит ещё сильнее. Как параноик обхожу все двери и заглядываю под, открываю и закрываю, на миг прислушиваюсь к тишине и перестуку дверец, а потом распахиваю одну и падаю на колени, судорожно выдыхая в белый бок унитаза. Пахнет хлоркой, стиральными порошками, моим отчаянием и неспособностью вывернуть желудок наизнанку без проблем, я сплёвываю и быстро дышу, закрывая глаза. Ну давай же. Давлю на кнопку слива и смачиваю пальцы слюной под шум прозрачной воды, когда она перестаёт журчать, нажимаю снова и закатываю глаза, суя два пальца в рот. Довожу себя до слёз и ударяюсь лопатками о дверцу, раздаётся звон железного замка о фиксатор, вытираю влажной ладонью рот, заставляю себя встать и бреду к раковинам, умывая лицо. Выдавливаю жидкое мыло, тру усиленно, вода на миг становится чёрной от подводки, но мутность тонального крема быстро исчезает под сильным напором. Вырываю последние салфетки и сминаю в комок, кидаю в мусорку и опираюсь руками о бока раковины. Улыбаюсь заплаканному, усыпанному красными пятнами лицу, сосуды лопнули у нижних век из-за насильственно вызванной рвоты, теперь нужно успокоиться, — выйти на растерзание камерам в таком виде равносильно дулу дробовика к виску, мне потрепали нервы, но не до такой степени, чтобы я размазывал сопли по кожаному дивану и просил отложить выступление. Я готовился. Это нормально, что меня вырвало, я тренировался без отдыха и скопил всё напряжение в одной точке, заслужил, чтобы сейчас хлопал себя по щекам и дул на прилипшую чёлку, убирая покраснения. Выступлю без теней на глазах, так даже лучше. Мне никогда не шёл лоск, ровная стрижка, идеально вычищенные ботинки. Это не моя природа. Когда первая волна истерии проходит, в желудке начинает урчать, а улыбка исчезает, я свободно вдыхаю во всю грудь и медленно опускаю плечи, стучу по белоснежному мрамору и растираю ледяные пальцы, покрасневшие костяшки, цепляю пальцами длинные рукава и тяну на себя, критично пялюсь в своё отражение секунд пять, мусоля что-то в голове, и легко киваю. Крадусь через пустой коридор и тихо захожу в нашу комнату, упираясь лбом в дверь, когда замок щёлкает и меня окутывает теплом и запахом одеколонов. — Я же сказал. — Голос Чживона низкой вибрацией тянется от пяток кроссовок до плеч и обратно, стелясь под ногами, я закрываю глаза и чувствую, как слипаются влажные ресницы. — Никуда не сваливать. — Мне отлить нужно было. — Стою столбом и не двигаюсь, ручка двери холодная, как моя рука, слева неподвижно торчит Ёнджун и чуть склоняет голову, пытаясь разглядеть в моём профиле разгадку на все секреты. Считаю до трёх и разворачиваюсь на пятках, прижимаясь спиной к двери, будто спереди на меня покатится валун и раздавит. Чживон бросает на меня взгляд и щурится, опускаю глаза к тяжёлым кроссовкам Намджуна и под общее молчание сажусь на диван, скрещивая руки перед собой замком. — Когда выходить? — Десять минут ещё, — Чживон невозмутимо сверяет время с расписанием на листе, но на периферии не сводит с меня взгляда. Ну, хотя бы молчит и никак не комментирует моё лицо. — Но мы выйдем за пять. Я выберу, кто будет точно выступать. Неприятный факт режет уши всем. Ёнджун отворачивается к телевизору, Намджун, раздумав, кладёт наушники в сумку и открывает заметки с текстом, я кривлю губы и складываю руки на груди, изучая отблеск от плазмы. Всё же у Намджуна самые высокие шансы на победу. Чживон не идиот, но он разрушил все отношения с Ёнджуном и может из-за личных принципов ему не уступить, меня только что вырвало, пусть меня и таскали по тренировочной площадке как пса за поводок, я остаюсь самым младшим и абсолютно неподготовленным к большой толпе, которой будет очень сложно управлять. Одно дело, когда у тебя под ногами десять-двадцать человек, но здесь около пятисот или даже больше, если затихнет хотя бы сотня, мне конец. Я не учу текст, не слушаю аранжировку, всё заучено в памяти, после дерьмовой сцены в туалете я взбодрился и меня уже не трясёт. Волнение сошло на нет, кровь перестала кипеть в жилах, появилось ощущение присутствия, которого до этого не было, я сидел на своём месте и был готов как принять микрофон, так и пустыми руками провести по чужой спине, подбадривая. Чживон всё давно решил. Он просто наблюдает, как каждый из нас переносит стресс, на что отвлекается или как сублимирует, избавление от мандража, наверное, важнее самого выхода на сцену, потому что в эти минуты может произойти что угодно и каким угодно образом. Я листаю новости на телефоне, слушаю ведущего, битва между командой Illionaire и Brandnew закончилась, условно идём мы против Айрона. В дверь стучат, заходит веснушчатая девушка с пластиковой папкой в руке. Футболка поло, неприметная внешность и высокий хвост на макушке, я кланяюсь, Чживон кивает и отставляет бутылку с водой в сторону, протягивая руку вперёд. — Я провожу вас к заднему крылу, — говорит она и отдаёт папку, дожидается, пока мы соберём вещи, выйдем и запрём дверь, а потом улыбается и складывает руки в кулаки. — Файтин! — Хей, спасибо! — Намджун тут же расплывается в улыбке, словив, что можно почесать языком, я усмехаюсь и кланяюсь ещё раз. Ёнджун за нами закатывает глаза, но не выглядит раздражённым. — Тут у всех такие лица, будто баллотируется президент. — Шоу довольно проблемное и трудное. Нужно следить за каждой мелочью, никто не считает эту работу приятной, — девушка ведёт нас по лестнице вниз, к тяжёлым занавескам, скрывающим вход в первый сектор. Мы ещё далеко, но рёв зрителей уже слышно, я подтягиваю рукава и чуть замедляюсь, чтобы Чживон шёл чуть впереди. Бэкстейдж, здесь темно, высокие прожекторы на железных ножках освещают путь к матовой лестнице, тут прошагать пару метров и сразу выйдешь на центральную сцену у ещё одной лестницы, встав спиной к мерцающему табло, ведущий успокаивает шум и гам, отвлекая на второсортные шутки, импровизированные речи о трудности рэперских будней и о том, как он рад участвовать на этом мероприятии уже в миллионный раз. Девушка, которую зовут Сехи, которая учится в каком-то университете на факультете режиссуры, которая сейчас на третьем курсе и проходит практику в какой-то звукозаписывающей компании, переговаривается с двумя менеджерами и утягивает у них два микрофона, подходит к нам и виновато заводит прядь волос за ухо, глядя на нас как невинный ягнёнок на день Благодарения. — Простите… — начинает она таким тоном, что мы уже готовы согласно ей кивать, — я не пришла к вам и не следила за процессом! Совершенно об этом забыла, тут нужно было помочь, а потом началось и я потерялась между кабинетами… Но я хочу быть вам полезной и вот, это ваши микрофоны, сейчас вы… — Да, спасибо, я выберу участников сам. — И потом вы повернёте туда… — Да, я понял, спасибо. Всё здорово, не бойся. Чживон смело перехватывает микрофоны и сто раз кивает на чужие ссыпающиеся извинения, жонглируя устройствами, Сехи отступает назад и он оборачивается к нам, улыбаясь с предвосхищением. Молча протягивает один микрофон передо мной, а второй кладёт в растянутый карман спущенных джинс, так быстро, что оператор еле успевает зафиксировать его жест. — Биай. Эхо ударяется о высокие стены, о пластмассовые крепления, кипу бумаг и о бока бутылок в коробках, звенит на кончике микрофона как монета, катящаяся на столе, я резко выдыхаю и заглядываю Чживону в глаза, читая там незлую насмешку. — Твой выход первый, шевели задницей. — Он нетерпеливо двигает микрофоном и я послушно беру его в руку, ощущая приятную, всеобъемлющую тяжесть в ладони, скольжение гладкого, ровного материала и шероховатость выше. Что-то вроде шока, я чувствую себя по-пьяному спокойным и уравновешенным, словно касаюсь кончиками пальцев края обрыва и балансирую. — Готовь студийные наушники. Раскрываю рот и проглатываю банальные слова благодарности, кланяюсь в свете внимательных камер в руках операторов и вытягиваю руки, послушно обвивая Чживона за плечи, когда он тянется меня обнять, приходится приподняться на носки и попытаться не задохнуться в чужом запахе. Эмоциональные игры на публику последние две недели так сильно повлияли на моё сознание, что я не выдаю ни одной ошибки, когда отстраняюсь с измеренным по сантиметрам автоматизмом, словно родился для слащавой лжи в свете разъедающих глазницы плафонов. Чживон видит это, ухмыляется совсем недобро, на миг как-то надсадно, сжимая в кулаке второй вытащенный микрофон, я понимаю, к чему он это, но насрать — сегодня не день для искренности. Мне бы пришлось поменяться за время пребывания в этом шоу, даже если бы я сдох под давлением и ботинки истоптали бы всю спину, сцена делает не только смелым и готовым к ушату дерьма на голову. Тренированные псы всегда показывают лучшие результаты, потому что их этому научили, и рано или поздно мне бы пришлось отвечать неправдой на неправду — просто так нужно. Сехи меня забирает, оператор семенит следом и снимает меня перед выходом, пару раз что-то спрашивает, я особо не вслушиваюсь и мелю чепуху о хорошей погоде и надежде на выигрыш. Крутящие микрофон руки выдают моё упрямо скрываемое тревожное настроение, я стучу носком кроссовка по полу с такой скоростью, что в тишине могло бы показаться, будто кто-то где-то бежит в компании десятерых, но здесь шумно, глушит даже звук собственного глотка, и чертовски душно. Оттягиваю подсохший ворот толстовки и дую внутрь, не помогает, жду дальше и переминаюсь с ноги на ногу, пока готовится сцена. — А где Бобби? — заламываю пальцы и обращаюсь к Сехи, она отвлекается от своих бумаг, приглаживает волосы и только потом неоднозначно пожимает плечами, намекая, что с другими координаторами связь не поддерживает. Зато настаёт мой выход и, как только ведущий озвучивает нашу команду, сжимаю микрофон в руке так, что напряжённые мышцы практически трещат. — Первый участник от команды Бобби! Поприветствуем B.I.! Так результаты были растасованы ещё до репетиций, иначе они бы не успели подготовить порядок выходов и вбить моё имя в сценарий, чтобы отобразить на табло. Вся съемочная группа знала, что это буду я, и была готова. Я уставился на молчащую линзу камеры и прикусил нижнюю губу, ощущая, как что-то бьёт в затылок. Ублюдок, ты выбрал меня с самого начала… Мне не остаётся ничего, кроме как собрать себя в кучу и подняться по лестнице, прыгая через одну, и тихо пробраться сквозь темень по скользкой площадке в центр, туда, куда будет светить, когда вырезка из моих позорных моментов закончится и начнётся бит. Сую наушники, надвигаю кепку пониже на глаза, пара человек меня всё же обнаружила, но вскрики совсем слабые, нерешительные, теряются в общей массе густой тишины. Клип пошёл. Вижу перед собой тканевые баннеры, где-то дисплеи телефона с крупным «B.I.» белым на чёрном фоне, они приветственно мигают и переливаются в другие цвета, я не могу не улыбаться этой поддержке, но сейчас нужно влить в себя всю озлобленность прошедших дней и передать через слова. Надеюсь, Лиа здесь, мне стоило отжать ей билет как участнику, чтобы она его не покупала, с репетицией я совсем об этом позабыл, но хочу, чтобы она была тут и, может быть, сделала ещё пару полароидов. Было бы отлично видеть здесь Чжинхвана, но он сейчас или спит, или идёт на вечерние курсы, Чжунэ от моего участия ни холодно, ни горячо, Ханбёль слишком маленькая, чтобы слышать то, что будет озвучено сейчас, маме проще включить телевизор и не карабкаться с одного конца города на другой, потея в толпе. Здесь только я и моя гордость, последние проблески радости, я первый, я показал себя и мне нужно только слаженно сработаться со зрителями, чтобы табло с цифрами увеличивалось как можно скорее, сейчас деньги не столько причина, сколько дополнение к основной цели. Не волнует, проиграем мы или выиграем, отсыплем все пожитки Хончолю или заберём у него его же долю, — здесь нет никого, кроме меня, и это моя сцена. Бит пошёл. Накидываю капюшон на голову, прячу микрофон в кармане толстовки и сую туда же руки, смыкаю веки. Возгласы уже громче, кто-то взмахивает баннером, три прожектора слепят глаза, я так привык к подслеповатой яркости, что боюсь не суметь прожить без неё. Выстрел. Высовываю руки, приставляю микрофон к губам и читаю монотонным голосом, смотрю в упор, не видя толпы, изображение размывается как будто мне вмазали и заставили тут же подняться, а я не успел сфокусироваться, движения руками помогают вспоминать текст и читать в правильном ритме, я совпаду по такту в любом случае, перестуки барабана глушью раздаются в толстых наушниках, звук чёткий, резкий, лишённый эха от пространства и окружения, свет настраивается интенсивнее, поднимаю голову. Читка ускоряется на последних строчках, откидываю руку в сторону и отступаю назад, по слогам шипя в микрофон то, что давно хотел выплюнуть в лицо всем здесь. — Теперь мне не до шуток, я хлебнул по полной! — смело подвожу черту ближе, к зрителям, сотни глаз растворяются в мареве, в ноги отдаёт таким импульсом, будто я бежал по пересечённой местности в минус тридцать, рёв выше, выше и выше, в один миг все переключатели щёлкают и в секундной тишине имя, произнесённое мной в микрофон, пробуждает всю толпу от скучного сна. Люди беснуются, я подмахиваю в ритм себе же, волна рук, тонких и мощных, с короткими и витиеватыми, кривыми пальцами качается ровно, слаженно, как работа команды, доверяющей друг другу настолько, что движение одного медленно перетекает в движение другого. Голос держится ровно, даже когда я крепко жму руку одной девчонке, в такие моменты легко сбиться, но не мне и не сейчас. Сила коллектива передаётся мне, я разрешаю себя трогать, дёргать за штанины и тянуть, однажды словив прилив такой интенсивности энергии, трудно не захотеть выйти снова. Быстро скидываю толстовку, подтягиваю майку, передышка неуместна и никому здесь не нужна, все эти люди, глядящие на меня как на Бога, тянущие раскрытые ладони и лица навстречу свету, в скором времени будут хладнокровно жать по кнопкам и решать мою судьбу, я обманчиво спокоен, беру микрофон и зачитываю следующую партию, не особо напрягаясь о том, как болит горло и лупит сердце в грудной клетке, в пальцах колет так, словно под ногти вонзают острые иглы, мне не терпится взять под контроль всю тысячу взглядом и заставить их двигаться так, как захочу я. В майке даже прохладно, ухмыляюсь прямо в камеру, я не должен ни о чём сожалеть. — Поднимите свои грёбанные руки вверх! Вдох, я всё-таки срываю голос, чуть не слетаю с лестницы, по которой взбираюсь на второй этаж и позволяю цепким пальцам зрителей оцарапать мою раскрытую руку, сухие следы от чужих касаний доходят до бицепса, ползут до плеча и остаются волнующими мурашками на коже. Куплет подходит к концу, я спускаюсь обратно и замираю на том же месте, откуда начал, с кривой ухмылкой наблюдая за реакцией толпы. Секунда, два, я задыхаюсь в стянутом воздухе, но жду до последнего. Давай. — Hey, yo! Чживон вальяжно ступает по сцене у меня прямо за спиной, крики доходят до истощения и взрываются снова, чувствую, как тяжёлая рука ложится мне на плечо и тянет левее, виском прямо к виску, широко улыбаюсь и вожу губами по микрофону, подхватывая куплет. Мы рассеиваемся по сцене, но всегда пересекаемся друг с другом, иногда сцепляя пальцы в коронном приветствии, остальное время Чживон с припрыжками доводит общий хор до абсолюта, в тот момент, когда пару строк повторяют чуть ли не все, меня бросает в холод. Это такой переломный миг, когда мне захотелось остаться на сцене до тех пор, пока кожа не слезет с костей или пока свет не расплавит меня по замызганному, поблёскивающему полу, мне хотелось сесть и бесконечно жать руки, придурковато улыбаться фиксирующим каждую смену эмоций камерам, красть чужие баннеры и обмахиваться ими, расслабленно качаться в ритм восточным звучаниям, как Чживон. Он оживил сцену и добавил своей резкости, перетянув долю внимания к себе, но досада была вообще последним, что я тогда испытывал. Пластинка крутанулась на пульте и медленно сошла на нет, Чживон щёлкнул меня по лбу и я шутливо качнулся назад, потирая воображаемый ушиб, песня закончилась. Чживон завёл руку мне за спину, сдавил плечо до боли и, стоило свету выключиться и омрачить сцену, заставляя зрителей стихнуть, он стиснул ткань моей майки и потянул за неё к себе, оставляя быстрый и смазанный поцелуй на виске. Мы вышли, Намджун тут же бросился пожимать мне руку и трясти за плечо, я глупо улыбался, чувствуя, какой жар идёт от тела, одежда прилипла к спине и животу, ногам было душно в тесных кроссовках, радости в теле — тесно, мне было словно пять и в руках была долгожданная упаковка арахиса в драже, я улыбался, улыбался, улыбался и тряс чужую руку, пребывая в своеобразной прострации, из которой не было желания возвращаться. — А ты как? Что с тобой? — из меня вылезли глупые вопросы, сумбурные и не отшлифованные, мне нужно было знать, прошёл Намджун или нет, отчего-то я был на сто процентов уверен, что да. Иначе что бы он делал здесь? — Увидишь, — он ничего не объяснил — приложил пальцы к закрытому глазу, как когда мы стояли на отборочных и неловко знакомились, а потом отстранился и отошёл к тени, будто его роль в этой сказке закончилась. Спустя секунду Чживон потянул меня за щеку, скользя шершавыми пальцами, пахнущими железом, по разгорячённой коже, и отпустил, дождавшись ответной реакции. — Всё круто, — я кивнул на это и зажмурился, не веря, что это сумасшествие закончилось. Я не всрал, всё прошло более чем хорошо, мне даже не хотелось спать, лишь беситься дальше, заколебать всех выступлениями на бис и запомниться навсегда. — Ты тоже был крут. — Бросаюсь неумелыми комплиментами и с отвратительным воем втягиваю голову в плечи, выставляя руки в защитном жесте, когда Чживон принимается щипать меня, вытравливая нормальную похвалу. — Да всё, всё, ты лучший!.. Последний щипок приходится в бок, я хочу отомстить, но смешки резко прекращаются, когда вижу движение в тени. Перехватываю замершую у моего сгиба локтя руку Чживона, взбираясь по его предплечью, и открываю рот, когда вижу идущего Ёнджуна с микрофоном в руке. Он смотрит в сторону, на оператора с камерой, и на секунду улыбается, показывая знак победы, но ни разу не поворачивается к нам. Микрофон такой же, что и у меня в руке. Такой выдала Сехи, чтобы двое из нашей команды вышли на сцену. — Эй… — я беспомощно кручу головой, но Намджуна нигде нет. Сжимаю руку Чживона и заглядываю ему в глаза, видя то, что никогда не захотел бы увидеть. — Ёнджун, твой выход. — Не спуская с меня глаз, отвечает Чживон в пустоту. Его взгляд стальной, так он смотрит, когда внутри себя всё точно решил и ни за что не оступится, даже если придётся умереть. Смыкаю губы и отворачиваюсь, глядя на место, где ещё недавно стоял Намджун. Тихое гудение моторов, щелчок затворов и шепотки координаторов осыпаются карточными домиками у моих ног, я снимаю кепку с головы свободной рукой и сгибаю козырёк. Разгибаю обратно, отпускаю Чживона, кручу кепку на пальце за фиксатор длины, останавливаю и надеваю кепку обратно. Блять. Срываюсь с места, запинаюсь о кабеля и проезжаюсь локтями по скользкому полу, встаю обратно, не отряхивая джинсы, и бегу, Намджун не мог свалить так далеко, пока я тормозил, но вот я несусь к выходу и бью вспотевшими ладонями по стеклу, дожидаясь, пока они разъедутся в стороны, а потом меня выбрасывает на пустую улицу без признаков жизни, и в груди что-то трескается. — Намджун! Верчусь на месте, словно сломался мотор и я не могу остановиться, здесь ещё холоднее, особенно после ливня, ночной ветер пробирает до самых костей, вдобавок я потный и только что со сцены. Хватаю себя за плечи, растирая и вглядываясь в забитую машинами парковку, вслушиваюсь в концертный гул и бормотание ведущего, но не вижу нигде знакомого силуэта. Телефон я оставил в комнате, вряд ли Намджун туда попёрся, я вспомнил, что он держал свою сумку в руке, когда меня поздравлял. — Сука... Дерьмо! Мне так неприятно. Я не понял, не прочитал ничего подозрительного в его глазах, в них было столько искренней радости за меня, моя голова не работала. Ты же не потеряешься так просто, верно? — Тебя ведь все судьи любят, — говорю с воздухом, с ничем, Намджуна здесь нет, может, уже, может, он ещё не вышел и где-то прячется или он мне вовсе привиделся... Но почему не он? Он же был лучше, в его тексте было так много интересного, грёбанный блокнот и его англицизмы, я в жизни не мог представить, что такой, как Намджун, может так легко проиграть. Но это случилось. Это не был наш выбор. Это был даже не выбор зрителей, они его теперь никогда не увидят и не смогут услышать. Это был выбор Чживона. Я сел на корточки и приложил ладони к лицу, наблюдая невидящим взглядом, как перекатываются мелкие камешки по пыльному асфальту. Вой усилился, скорее всего, Ёнджун начал выступать. Послышались отголоски битов, трясущих стены, кто-то вышел, вроде бы уставшая парочка, лениво перекидывающаяся друг с другом не особо важными фразами. Ветер подул, огибая мои плечи, растрепал короткие волосы на макушке и оставил после себя неприятную зябкость. Непонятное ощущение не покидало лёгкие, сколько бы я ни вздыхал, обнимая себя за согнутые колени и утыкаясь в них носом. Это было так близко. Рукой подать. Представляю, каким трудом Намджун заставил себя улыбаться. Я бы заперся в комнате и бродил по ней до тех пор, пока остальные бы не постучались. Он пришёл будто прощаясь. Так, будто больше мы не увидимся. Продрогнув до онемевших пальцев ног, я вернулся в прохладный холл и побрёл по изученным коридорам, глядя перед собой, но не запоминая ни одно встретившееся мне лицо. Стафф, стафф, стафф, зрители, стафф, команда Illionaire, вернее, один её вылетевший участник, толкнувший меня на каком-то раунде, стафф, Сехи, стафф. Спина Чживона, он смотрел на выступление Ёнджуна из-за кулис. Я встал прямо за ним и склонил голову, упираясь лбом ему между лопаток, туда, где выбита смолистая татуировка. Чживон чуть шевельнулся, но не стал поворачиваться. Его майка чёрная, без принтов и карманов, я прислоняюсь к широкой спине щекой и выдыхаю. Ни одной камеры, ни одного оператора. Словно так и надо. Всё как прежде, и мне всё также нужно закрыть глаза, чтобы сказать что-то особо смелое, нетипичное для меня, Чживон поэтому держит меня за лицо, вглядываясь, чтобы узнать, говорю я правду или пытаюсь соскочить с темы как можно быстрее. Сейчас он стоит ко мне спиной и вряд ли что услышит, я тереблю полы майки, пытаясь не дрожать от холода, — на этот раз мой черёд принимать шайбы. — Поехали к тебе.