wnb.

— Ханбин… мы решили, что ты… Всё шло, в принципе, хорошо. Нет, это будет слишком неправдоподобно. Я запорол свою часть. Мы оба показали выступление, по степени дерьмовости готовое соревноваться с ток-шоу с фальшивым смехом. Стыдно перед всеми и никем одновременно: казалось бы, подумаешь, с кем не бывает. Как говорится, даже самые великие однажды падают в кучу говна. Но что примечательно, — они все поднимаются. Мне не хочется думать, что будет, если не смогу. От чего действительно хотелось трусливо скрестить руки на пояснице и сгорбить спину, так это от взгляда Бобби. Он прожигал, как отличная лупа деревянную скамейку. По напряженным скулам, будто высеченным из камня, легко было догадаться, что дуэль вышла так себе. И это мягко говоря: сам Хончоль не постеснялся озвучить парочку матюков, направляя какой-то больно подозрительный взгляд на хранившего молчание Бобби. Теперь мы стоим ведьмами у виселиц, ожидая приговора. Уже чувствую на шее жесткую петлю, такую, которую не жалко потратить на будущих смертников. Она крепкая — удержит двоих и не скрипнет. Раз на то пошло, то я предпочел бы оказаться застреленным из дробовика. Голос Бобби хрипит, понижается на несколько тонов, отдавая грозным басом, и озвучивает результат. Резко киваю и переминаюсь с ноги на ногу. Часть судей смотрят с ожиданием, в глазах Чихо отражается даже что-то вроде понимания. Я тянусь к дивану Бобби, улыбаясь ему самой своей ужасной улыбкой. Грубые пальцы с мелкими татуировками еще долго крутят кепку, а Чживон, видимо, взвешивает все «за» и «против». — Работай усерднее. Сюрпризы сваливаются с невиданной частотой — от меня что-то ждали. Неожиданные встречи и девиантное отношение закладывают семена сомнения в чистенький огород, с самой регистрации на участие взращивающего стремление попасть к Чжинтэ. Ничего не изменилось, я всё также тайно фанат — коллекционирую альбомы по годам выпуска и ношу с собой кусок бумаги с автографом. Просто теперь мои поля зарастают не то сорняком, не то новым плодом. По ночам теперь только и делаю, что штудирую все видео с кодовым словом «Ким Чживон», завидую совместной фотке с Big Bang и ловлю себя на нездоровых порывах интереса. Я конформист и просто кусок занудного списка планов на день, распределенных чуть ли не поминутно. То и проблема — моё постоянство нагло шатает американо-корейским ветром, взбивая мысли умелым венчиком и унося все расписания с заметками по берегам Калифорнии некрасивым шлейфом. «Да пошел ты в задницу» — говорю в мысленном диалоге мысленному Бобби, по своему сценарию вместо робкого протягивания руки вырывая кепку чуть ли не зубами. Меня немыслимо раздражает тот факт, что Хончоль кинул этот невероятно оскорбительный взгляд, и даже не на меня — на Бобби ведь. Отсутствие каких-либо объяснений, прямо как в самых дешёвых бульварных детективах, надламывает стержень воли и самоконтроля. Я не из забывчивых, и будь моя воля, я бы прожужжал все мозги друзьям, сплетничая о провалах и прочем насущном. Я что-то явно упустил, что-то, от чего раздражение накатывает и разгорается за считанные секунды. Придя домой, еле сдерживаю порыв пойти нажаловаться маме. В конце-концов, гордость не мне одному наступает на горло. За всё время, проведенное на съемочной площадке, я ни разу не пересекся ни с Намджуном, ни с Олти. Даже Гирибой загадочным образом испарился в пространстве, не оставив после себя следов. Взмыленный, я свалил с места унижения как можно скорее, растянув себе от быстрой ходьбы мышцу на бедре. Теперь она до скорченной рожи ныла при каждой попытке согнуть ногу. — Отлично. Отличный день, — ворчу себе под нос, разрывая тонкую бумагу тетради резкими словами, пока не превращёнными в гневную лирику. Засуну её в рот и сожру на глазах у всей толпы, если меня ещё раз так проигнорируют. Задумываюсь на пару секунд, с легким сомнением беря в руки смартфон и набирая «как съесть бумагу» в поисковике. Начитавшись статей странного содержания и удовлетворив своё любопытство, встаю со стула и откидываюсь на подушки, наблюдая за летающей у потолка мухой. Бешеная писанина позволила остыть, и настало идеальное время для самобичевания и признания собственного идиотизма. Медленно вытаскиваю с полки воспоминаний события пятичасовой давности. Я зубрил свой кусок, впихивая быстро слепленный хук в краткосрочную память, пил как не в себя и даже разорвал кожу на губе, слишком сильно искусав. Вспоминаю трясущиеся поджилки и заледеневшие руки, которые некуда деть, сердце, рвущееся из глотки, космически дорогие кроссовки Доки последней модели, слегка приободряющую улыбку Сана и черные очки Чихо. Дальше своё берет адреналин и воспоминания размытыми фигурами на фотографиях мешаются в голове, словно я на высокой скорости проехал мимо них, ничего толком не разглядев. Спустя пару дней увижу себя на экране и в очередной раз подумаю, что выгляжу слишком бюджетно и скучно. Черная рэперка сиротливо валяется на стуле, ненавязчиво намекая — этап выбора судей совсем близок. А предстоящий эпизод — и тем более. Резко сажусь на постели. Выбор проходит после…концерта судей! Из состояния опустошения настроение летит вверх до отметки «в предвкушении». Теперь настало время им попотеть, чтобы отхватить под своё покровительство ходовых участников, на лбах которых с рождения выведено «победитель» красным несмываемым маркером. Мне становится интересно, насколько по шкале от 10 до 10 выступил Намджун. Его наверняка память не подвела. В отличие от тебя, неудачник. Я не был лучше своего противника, рядом с которым, однако, чувствовал себя царём зверей. Плохо, когда на тебе ставят крест. Еще хуже, когда два. А ещё есть Олти, которому точно чужда такая вещь, как «забыть слова». Фристайлерам вообще легко живётся, они соображают быстрее меня и Намджуна вместе взятых. Олти обмолвился во время знакомства, что побеждал на крупных сражениях, намекая на свой уровень. — Я так и не узнал его имени, — ложусь обратно. Муха исчезла — наверняка летает уже где-то на улице. Я слишком зациклился на собственных проблемах, прошляпив самое интересное. Моя натура никогда не была эгоистичной. Я — единственный сын и старший брат, который априори должен думать не только о себе. Возможность реализовать себя как музыканта свалилась с неба, и особо много усилий пришлось приложить разве что на контроль над дыханием. Такие как я рождаются под крепкими крышами особняков, не делая сложных выборов. Такие как я не знают безысходности и обречённости идти работать, а не болтаться попусту в поисках вдохновения. Есть что-то в людях, ради появления на этом шоу приложивших невероятные усилия, переживших страшные скандалы и уродливые синяки на теле. В любой сфере найдётся человек, в отражении глаз которого видишь часы рабского труда и поначалу закрытые перспективы на хорошее будущее. Эта дверь открывается не сразу, как бы испытывая характер на стойкость. В один момент я наткнулся на такого человека, бывшего неудачника с бедных районов, в самом неожиданном месте — на судейском кресле. Чживон не сразу стал мега-популярным. Основательно прошарив архивы и статьи, я смог вычитать немногочисленные факты из его жизни. Этнический кореец, учился в Америке, один приехал сюда, с пустыми карманами и наполеоновскими планами. В остальном — пусто и не по делу. О прошлом есть смысл узнать у него самого. Отметаю все варианты «подката» — как будто я какой-то студент с факультета журналистики, трепетно ждущий интервью со звездой. У меня предвзятое мнение насчет Бобби и, скорее всего, все смотрят на него только через одну сторону, не замечая второй. Вся его блистательная карьера прошла от быстрых диссов до громких текстов, ни разу не скандальных, но даже близко не автобиографических. Хоть раз в жизни музыкант пишет лирику с вкраплениями себя прошлого, будь то песня о любви или ненависти. Мне нравятся такие — даже если ты не вникаешь в слова, некое подобие понимания всё равно остаётся. Это и есть самовыражение — музыку пропускают через себя без страха остаться непонятым. Пусть ближайшие две недели обещают пройти безмятежно, преодолеваю лень и сажусь за стол. Долго копошусь в стопке исписанных на парах двойных листов, выуживая нужные. Набирается мозаика из шести отрывков моей юности. Остаётся лишь рассортировать по хронологии и связать бусины на одну нить. Вдохновленный, я перечитываю каждую строчку по два раза, постоянно корректирую и стираю лишнее. Смотреть другими глазами на наработки прошлого интересно и необычно. Иногда попадается откровенный бред, читать который смешно и стыдно. Значит, я преодолел планку любителя и поднялся выше. Впервые пишу свободную лирику, с неуклюжими рифмами и кривой панорамой на берег. Текст ложится легко, быстро сменяя кадры. Первоначальная задумка теряется с каждой строчкой, но у меня и не было цели держать поток мыслей в каких-либо границах. Упоминаю свой дом, взгляды в сторону и первую самокрутку. Недельный хлам в студии, смазанный поцелуй после первой победы на баттле и холодные капли дождя на одинокой остановке. Дышать становится тяжело, когда чернила касаются детства. Делаю продолжительную грубую черту, надавливая как можно сильнее на бумагу. Тру виски и откидываюсь на стуле. — У меня никогда не получится. Снова пялюсь в белый потолок с сиротливо висящей люстрой посередине. Её свет кажется слишком желтым, не таким как на записи шоу или где-либо ещё. Рёбра перестает сковывать, давящее чувство уходит. Возвращаюсь к лирике, перечитывая уже осознанней. Слова перестают казаться вдохновляющими и летящими свободными птицами над глубоким морем воспоминаний. Мне начинает резко не нравиться задумка написать автобиографию, но лист выбрасывать не решаюсь. С большой неохотой раскрываю старый блокнот и заталкиваю бумажку, захлопывая его с превеликим удовольствием. Осталось два часа до полуночи, и я направляюсь в гостиную полюбопытствовать у сестры насчёт уроков и переброситься парой фраз с мамой.

***

Чживон медленно садится на кровати. Спина гудит, будто он убегал от пантер и попал под сотни острых когтей. Воздух в комнате спёртый, наполненный человеческим теплом и запахом чужого жуткого одеколона. Это кажется ему странным — быть таким симпатичным и не уметь подбирать ароматы. Он лениво натягивает джинсы и шумит бляшкой ремня. Направляется в ванную, попутно хватая большое полотенце с полки. Расположение вещей в помещении быстро становится привычным — в этом отеле он — частый гость. Скоро перетащит добрую половину вещей, заселит менеджера куда-нибудь в конец коридора и лет через 5 выкупит всё здание, устроив местный притон. Он уже было включает воду в душе, как слышит глухой стук и последующие возмущения. Ён с присущей только ему шумностью громко топает, делая резкий поворот в сторону двери ванной. Он никогда не просыпается в хорошем настроении, даже если перед ним будут плясать с чашками кофе и подпевать чириканью птиц за окном. Чживон улыбается и крутит насадку душа. — Между нами есть связь~ окей, шучу, но мне действительно надо срочно сваливать. Подготовки к концерту, ты понимаешь, — задействовав свою самую очаровательную улыбку, разводит руками в стороны. Ён ещё какое-то время стоит, скрестив руки и пытаясь зевнуть, но сразу смывается, стоит Чживону начать расстегивать ширинку. — Двадцать минут даю, — хлопает дверью и уходит. Чживон усмехается самому себе и понимает, что пора многое менять в своей жизни. Например, место регулярных встреч. К тому же, Ён начинает слишком хорошо читать его расписание и появляться в самые ненужные моменты. Ему не по душе чувствовать, как в толпе фанатов внимательно изучают глаза, которым следует отражать животную похоть в постели, а не серьезность на площадке. Чживон быстро трясет упаковку шампуня и щедро размазывает жидкость по волосам. Крайне неудобно ходить с длиной — стоит снять кепку, и вся прическа летит к черту. Пряди постоянно падают на глаза и, зачесывая их назад, он только приближает момент засаливания. В идеале можно было бы побриться налысо. Но что-то подсказывало, — идея не из лучших. В особенности потому, что слегка неправильная форма головы мгновенно бросится под вспышки камер папарацци, а слухи о становлении монахом разойдутся стремительнее кометы. Директор с визажистами оторвут уши, если он решится на такой чрезмерно смелый шаг. Чживон смывает остатки пены с плеч и тянется за полотенцем. Утешает себя, что когда-нибудь потом, пока возится с воском, укладывая прическу. С самого утра день задался в каком-то неправильном курсе, постоянно подкидывая подлянки. Приглаживая выбившуюся прядь, он раздумывал над песнями, которые стоит выбрать для концерта судей. Дебильное, но красочное событие — все ждут, что он всрется, но независимо от результата, в конце восхищенно напишут «Я так и знал, что он будет хорош» в своих блогах. А спустя всего пару часов начнут печатать тонны оскорблений и обвинений без причины, раздувая невероятный скандал. Резкий порыв злости на людей, находящихся в сотнях километров от него, дернул руку, и Чживон глубоко мазнул по воску, взяв слишком много. Желание послать менеджера подальше и заставить его самого разбираться с проблемами росло как на дрожжах, но вспоминая сквернословящего Ёна, которого он сам и научил так виртуозно материться, Чживон смог быстро усмирить подступающее раздражение. В лучших традициях рекламы, он нарочно взъерошил волосы и повесил полотенце на шею, светя голым прессом на всю комнату. Ён лишь сжал кожу на переносице, но улыбка выдавала его с головой. Он лениво потянулся, скрещивая ноги выверенным движением. — Во сколько у тебя запись? — Через час примерно. Чживон еле увернулся от брошенной подушки и громко засмеялся, боком прыгая на диван рядом с Ёном. — Да ладно тебе, я же встал раньше, — блаженно закрыв глаза, он раскинул руки настолько, насколько вообще позволял узкий диван пятизвездочного отеля. Капли с мерным стуком падали на кожаную обивку цвета мрамора, успокаивая сердце, сильно бьющееся от резких передвижений. — Иди в душ, уже свободно. В любом случае бы успел. — Мне часа через полтора, но я быстро. Можем выйти вместе? — с неожиданной надеждой в голосе произнес Ён, нетерпеливо поглядывая на лежащего Чживона. — Я быстро, — будто убеждая, повторил он. Предупреждение читалось в чужих прищуренных глазах. Кожа дивана скрипнула, и место поблизости опустело. Чживон подождал, когда скрипнет защелка двери, и принял сидячее положение. Подперев подбородок скрещенными пальцами, прикинул варианты. «Bounce» прозвучит обязательно, как знамя победы, а что делать с остальными — неизвестно. Пара микстейпов вполне пригодна для разогрева, но никак не для большого скопления народа. В голове крутились сотни строчек, но пока ни одна не цепляла. Завершение нужно было провернуть в лучшем виде. Рассуждения временно прервали слова Хончоля и тот парень с грозным взглядом. Чживона развеселила его способность временно доминировать. От него и не ожидаешь таких фокусов, но лишь поначалу. Чживон почувствовал себя ангелом-хранителем, когда проголосовал «за», несмотря на убогое выступление. Парень — сырой материал с кучей нот, хаотично разбросанных по всему пространству и ждущих своего череда. Чживон уверен, что сможет вытащить нужное звучание. Отличные перспективы ослепляют, а мерное сияние, пусть и блёклое, рано или поздно найдет своего последователя. Думая о свете, он выловил из кучи мыслей одну свою старую, нереализованную песню. В то время она никак не могла вписаться из-за невинности строк и отсутствия диких битов, но сейчас, заглядывая в прошлое, Чживон понял, что это принесет свежесть и легкость в образ. Сорвавшись с места, он скинул полотенце в корзину для белья и направился в спальню в поисках одежды. Потянув футболку за края, чтобы сгладить скомканные части, мысли ударились о текст. Стоп. Он точно не вспомнит, куда сунул древнюю лирику и уж тем более не может спросить у кого-либо. Студий у него три, из которых год назад чаще всех он посещал самую маленькую и самую далекую. Ехать придется часа три, и в итоге весь день пролетит почти впустую. Окно в расписании было только завтра. — Но никогда не поздно вернуться к старому, верно? — Чживон хрустнул пальцами и решительно закинул сумку на плечо.