100

vi.

17-ое апреля, 22:53 Извините за пробелы в постах, до этого момента я совсем забыл о своем блоге. Меня выписали из больницы в пятницу и сказали притащить туда свою задницу в понедельник (т.е сегодня) в 8 утра. Если честно, я так рад быть дома, что я даже не включил свой ноутбук, чтобы проверить почту. Я имею в виду, что единственное, что я делал в больнице – сидел в своем ноутбуке. Причиной, почему меня выписали, ну, на выходные, было то, что у них не было лишней кровати в палату, поэтому они выпутались из этого положения, сделав меня амбулаторным пациентом на два дня. Наконец дома на эти два с половиной дня я предался каждому возможному греху. Я съел столько зефира, что мне стало плохо. Во время одного из посещений мой брат пытался пронести мне его тайком в палату, но врачи обнаружили зефир и отругали брата, так что в итоге я ел лишь фрукты. А еще, нормальная одежда. Вы знаете, какие больничные рубашки отвратительные? Мне постоянно продувает между ног… Просто нет. И моя кроватка. Я скучал по тишине своей комнаты без неприятных звуковых сигналов аппаратов и по запаху своей подушки… Правда скучал. И я наконец-то проспал девять часов кряду, спасибо тебе господи. Находясь дома и играя в видео игры вместе с братом, легче забыть о том, что у меня лейкемия. Знаете, в больнице это осознание приходит сразу. Не только потому, что вы вспоминаете об этом каждый раз, когда видите доктора или другого пациента, но и потому, что каждый раз мне с трудом удается подняться на ноги, а еще видеть кожу, испещренную следами от уколов; это напоминание о том, что всё будет еще хуже. В субботу я проиграл в “call of duty ” вместе с братом семь часов и, честно говоря, ни на секунду не пожалел об этом. Но есть и действительно хорошие новости – у меня ремиссия! Да, результаты биопсии пришли чистыми, и я чуть ли не прыгал от радости, потому что это хоть какие-то по-настоящему хорошие новости. Следующий этап – профилактика ЦНС или центральной нервной системы. Сложно описать, да и жутко звучит то, что они мне приготовили, но знаете, идея в буквальном смысле напихать меня наркотиками, пока они не убьют мой мозг, звучит не очень привлекательной. Мне объяснили, что это будет сделано с той целью, чтобы убедиться в отсутствии раковых клеток в спинномозговой жидкости и мозгу, хотя их не было там с самого начала, и чтобы убедиться, что ни один из тех плохих парней не проник сквозь гематоэнцефалический барьер и не поселился в моем великолепном мозгу. Проще говоря, они введут мне в спинную жидкость и мозг что-то под названием метотрексат или короче МТК, который они раннее включили в лечение. Меня буквально затопит. До этого мне вводили примерно 12мг инъекции или 50мг внутривенно, но на этот раз мне введут 7000мг в надежде, что хоть что-то доберется до моего прекрасного мозга и убедится в том, что там нет раковых клеток. Через 24 часа после того, как они передозируют меня, они будут лечить меня лейковорином, чтобы вывести из организма МТК. Мне объяснили, что это обязательно нужно делать в больнице, так как его доза настолько токсична, и им нужно контролировать меня, чтобы убедиться в том, что из меня вышел весь МТК. Если честно, одно лечение страшнее, чем сама лейкемия. В то время, пока я находился на амбулаторном лечении, меня любезно избавили от центрального венозного катетера, но как только я вернулся, то мне тут же вставили новый. В первый раз мне сняли его в связи с риском попадания инфекции в амбулаторных условиях, а так же потому, что он находился в яремной вене, поэтому мне бы каждый день приходилось вытаскивать его и повторно вставлять. Слишком много хлопот. Этим утром мне объяснили, что хоть у меня уже установлен один, необходим еще. Один будет для дозы метотрексата, а другой для того, чтобы в организм поступала дополнительная жидкость, подпитанная составляющими кровь элементами и электролитами. Несмотря на всё это, новый катетер круче, чем предыдущий. Почему? Ну, во-первых, он в моей правой руке (несмотря на то, что протягивается почти до сердца), а не в горле; маленькая вероятность попадания инфекции; не нужно хирургическое вмешательство (всё было сделано в моей комнате); я могу надевать нормальную одежду; могу перейти на амбулаторное лечение и, наконец, в моей шее нет уродской дырки. Кроме того, кое-что я рекомендую вам не делать, если у вас нет намерений пугать врачей (если вы боитесь сами, то это нормально), а именно произносить словосочетание «головная боль» дважды или больше чем за полтора часа. Если вы скажете это, вас без колебаний отправят на МРТ или КТ. Врачи очень волнуются о возникновении внутренних кровотечений, ну вы понимаете. Ну, раньше я жаловался на головную боль, но всё (и МРТ и КТ) было в порядке, и меня кормили обезболивающими до тех пор, пока я не чувствовал себя овощем. И, видимо, они планируют продолжать делать это. Честно говоря, я не против. Немного морфина, и меня, наконец, вырубило впервые за несколько недель. Именно в этом я и нуждался.

vii.

Небольшая комната была пропитана запахом горя и разложением от гниющего тела и души умирающего. Отчаяние было плотно соткано в слова, смирение оставило отпечаток во взгляде; и там был он, едва существующий. Он знал, что был обречен угаснуть, замениться, стать другим, но всё же, он оставался таким же, с прорастающими сквозь трещины в его ребрах маками. Цветение от гниения к жизни. Кёнсу почувствовал, как рука Сехуна мягко и ободряюще сжала его плечо. - Список из ста желаний, - сказал Сехун, опершись на спинку стула и что-то записывая тонким почерком. - Что я должен написать? – прошептал Кёнсу парню, который лишь пожал плечами и начал жевать губу. - То, что ты никогда не делал? – спросил Сехун с отстраненным взглядом. – Купание нагишом? Кёнсу нахмурился и слегка скривил лицо, но Сехун быстро вырвал из его рук блокнот и написал: «1. Искупаться нагишом», «2. Купить Сехуну баббл-ти». Вернув блокнот, он заметил, как Кёнсу с остервенением начал вычеркивать второй пункт, полностью закрашивая его черными чернилами, прежде чем накалякать что-то ниже. Кёнсу не спеша заполнял свой блокнот, Сехун лениво поднялся и потянулся. Кёнсу спросил, куда собрался его друг, думая о том, что после баббл-ти Сехуну необходимо воспользоваться уборной, но младший лишь улыбнулся в ответ, а его взгляд заискрился. - С тобой всё будет хорошо, - сказал Сехун, беря свой рюкзак и тихо ретируясь из комнаты в ослепительно-белый стерильный коридор, оставляя Кёнсу одного. Не будет. Его маленький блокнот был весь исписан, но чем больше Кёнсу писал, тем сильнее чувствовал себя опустошенным. Чем суетнее был большой город, тем больше он ощущал себя одиноким. «54. Поймать светлячков», «73. Купить Сехуну баббл-ти», «99.». Здесь Кёнсу остановился, думая о том, что осталось еще два пункта, но ему больше ничего не приходило на ум; всё, что когда-либо он хотел сделать, он уже записал. Он абстрагировался от шума, слышавшегося с улицы, и остался наедине со своим блокнотом, копаясь в своих воспоминаниях, вкусах, предпочтениях и неприязнях. Кофе на языке горчил, и Кёнсу провел языком по нёбу, сглатывая. «99. Выпить карамельный макиато, прежде чем умереть». По мере продолжения дней, наполненных неуместными вопросами, Кёнсу всё больше и больше испытывал в некотором роде чувство легкости. Он не посещал занятия, сидел дома, а иногда совершал долгую прогулку по городу. Он часто навещал Чонина; их разговоры были полны легких прикосновений к костяшкам пальцев, и младший смеялся искренне, как ребенок. В его глазах всегда был теплый блеск; Кёнсу замечал его тогда, когда Чонин разговаривал с ним, словно это тепло было предназначено для него одного. Дни всё шли, и Кёнсу становился слабее. Ему больше нечего было терять. Но, увы, и нечего было доводить до конца.

viii.

25-ое апреля, 18:14 Очень больно. Сейчас я прикован к постели, потому что я неудачно вывернулся и повредил позвоночник, а еще обезболивающее уже не действует на мою головную боль. Мне снова вкололи морфин. На самом деле, у меня много есть, о чем написать, но я не могу. Сделаю это, когда соберусь с мыслями.

ix.

Предплечья Чонина снова были испачканы краской. - Вижу, у тебя творческое хобби, - размышлял Кёнсу, поджав губы, чтобы сдуть пар над чашкой, пока Чонин снова пересчитывал сдачу, ошибаясь во второй раз. В замешательстве подняв голову, он нахмурился и сжал губы, насмешливо глядя на Кёнсу. - Твои предплечья, - мизинцем указал Кёнсу, смеясь, - в краске. Чонин низко прогудел и поднял руки, осматривая пятна и энергично потирая кожу, чтобы очистить её. - Я всегда стараюсь тщательно оттирать руки, мой босс ненавидит, когда я испачкан. Кажется, вчера я забыл об этом, - несколько оскорблено прошептал Чонин; его кожа покраснела от усердного трения. - Так ты рисуешь? – спросил Кёнсу, и в его глазах заискрилось любопытство. Чонин усмехнулся и кивнул, добавляя, что берет в руки кисть только ради забавы, потому что сочные краски делают его жизнь немного ярче и счастливее. У него больше не было на это никаких причин, и иногда он отбрасывал кисть, брал в руки ведра с красками и брызгал её на бумагу, холсты, на всё, что было тусклым. Он любил сочность, жизнь, любовь. - Может… ты знаешь… - заговорил Чонин бессмысленными словами и фразами. – Может, тебе бы понравилось рисовать. Это весело, - его жесты были неясными, выражение лица сконфуженное, потерянное, а глаза не смотрели на Кёнсу. – Ты мог бы оставить свою грусть на бумаге и почувствовать себя лучше. Я всегда так делаю. Кёнсу вопросительно поднял бровь. Чем больше времени он проводил в кофейне, тем сильнее её запах становился привычным. - Почему ты думаешь, что мне нужно почувствовать себя лучше? – спросил он, и Чонин робко поднял на него глаза. - Ты… - начал Чонин, прерываясь на вздохе. – Ты не выглядишь живым. Ничего в тебе. Взгляд, слова, жесты, ничего. Я вижу тебя здесь буквально каждое утро, и наши встречи такие скучные, что я заучил всё наизусть. Ты всегда приходишь около семи тридцати-тридцати пяти, стоишь в очереди, а когда она подходит, ты просто здороваешься со мной «с добрым утром, мне как обычно». И когда я пытаюсь заговорить с тобой, ты молчишь, и… кажется, что с тобой что-то не то. Ты не в порядке. Это неправильно, когда я говорю с тобой, а ты безжизненно смотришь на меня, словно в этом мире нет ничего, что могло бы заставить тебя полюбить что-нибудь, кого-нибудь. Мне каж… - Верно, - перебил Кёнсу. Ему не нравился любопытный тон голоса Чонина. – Не стоит пытаться. - Ты ходячий труп, - прошептал Чонин, чуть наклонившись вперед. - Я не далек от этого, - ответил Кёнсу, делая глоток кофе. – У трупа нет ничего, ради чего стоит жить, вот и у меня так же. - Ты больше, чем это, - сказал Чонин, показывая на Кёнсу пальцем, - ты дышишь, ты живой человек. Не заблуждайся. - Почему тебя это волнует? – ответил Кёнсу, сжимая пальцами чашку, а его взгляд скользил по лицу Чонина, замечая его расширенные глаза и мелкие вздохи. – Я тебе никто, и ты мне никто. Через год меня уже не будет здесь, и ты забудешь меня. Так почему тебя это волнует? Губы Чонина сжались, и он откинулся на спинку стула, тихо вздыхая и вытирая губы тыльной стороной руки. На его запястье был браслет с болтающейся подвеской hello kitty. Это был один из таких дешевых браслетиков, которые раздавались вместе с мороженым; вероятно подарок от брата или сестры. - Просто. Меня это волнует, - ответил он тихим голосом, полным разочарования. – И я прошу прощения, если слишком много думаю о том, как приятно любить. Так что давай, пей свой отвратительный кофе, который ты пьешь, потому что он на вкус… как дерьмо, раз ты чертовски боишься чего-то прия… - Да кто ты такой? – перебил Кёнсу, гневно повышая голос. – Ты жалкий поломойщик, который прикрывает девку, что каждый раз убегает с работы, чтобы потрахаться в мотеле. Взгляд Чонина потускнел и наполнился грустью; он закрыл глаза и пальцами сжал край стойки в попытке успокоиться. - Да, это я, - пробормотал он. – Жалкий поломойщик, который отчаянно нуждается в деньгах. И я знаю, что она уходит в мотель потрахаться, черт возьми, все знают об этом, но её, кажется, это не волнует, и она всё еще работает здесь. Но это просто… - прервался он, закатывая глаза и выдыхая. – Ты выглядишь безжизненным каждый раз, входя сюда. И ты не незнакомец для меня, чтобы игнорировать это. Это просто… неправильно. Кёнсу уставился на Чонина, стиснув челюсти и не произнося ни слова. - Я думал, - начал Кёнсу, глядя на свой кофе, - я думал, что будет легче, если бы я ничего не любил в этом мире. Я думал… но как оказалось… - он посмотрел на Чонина. – Это нелегко. Вообще нет. Чонин вздохнул, проводя рукой по волосам и ероша шелковистые пряди; он надул щеки и посмотрел на Кёнсу своими темными глазами, взгляд которых был настолько загадочным и неопределенным, что невозможно было понять его намерения. - Подожди здесь,- вдруг Чонин, не дав Кёнсу произнести ни слова, поспешно вскочил с кресла и побежал в служебное помещение, а затем в кабинет менеджера с просьбой о выходном дне. С громким победным криком он влетел обратно в зал кофейни и, тяжело дыша, схватил в руки куртку. Предложив Кёнсу подержать его стаканчик, он заставил его надеть куртку, а затем они зашагали к выходу из кофейни на холодную улицу. - Куда мы идем? – спросил Кёнсу, но Чонин лишь взял его за предплечье и потянул за собой, бросая на него извиняющийся взгляд и не произнося ни слова. На его губах замерла тишина, а в глазах сверкала надежда. Это стало очевидно спустя некоторое время, когда Чонин привел Кёнсу в свою маленькую квартиру, расположенную в 20 минутах пешим шагом от кофейни, где он работал, впуская его внутрь и закрывая дверь на замок. «Сними куртку, я схожу за краской», - единственные слова, которые Кёнсу распознал где-то на задворках своего сознания, в легком оцепенении стоя в коридоре маленькой студии с натяжным потолком и огромными окнами, едва пропускающими солнечный свет в такой мрачный день. Повсюду были разбросаны полотна забрызганные краской, заляпанные отпечатками пальцев, резкими и мягкими следами от кисти. Разбросанные по полу, висящие на стенах, изображающие всё и ничего. Они были непонятными, как Чонин. Резкими и абстрактными, но тёплыми. Они были как он. На креслах была разбросана одежда, и Кёнсу с любопытством разглядывал её. - Иди сюда, - позвал Чонин в свою, кажется, спальню, о чем свидетельствовал угол кровати, который попал в поле зрения Кёнсу. Чонин нес в руках металлические банки с красками. – Брось своё пальто и обувь рядом с моими вещами и засучи рукава. - Я сказал, что не хочу… - начал Кёнсу, но тут же был прерван Чонином. - Ты не хочешь, но я хочу, - прошептал Чонин, ставя банки и снимая крышки. - Почему? – спросил Кёнсу, медленно расстегивая пальто. - Потому что ты мне нравишься, - прозвучал ответ, за которым последовал звук металлических крышек, брошенных на пол.

x.

Люди как цвета, сказал Чонин. Некоторые требовательны, другие преданны, некоторые импульсивны или эгоистичны. Каждый человек имеет цвет, который подходит им, их личности. Мельчайшие частички вашей кожи, волос, ногтей, плоти и костей; вы просто цвет. Яркий, смешанный с чем-то особенным. - Какой у меня цвет? – с интересом в глазах спросил Кёнсу, глядя на то, как краска цвета цитрина капала с кончиков его пальцев прямо на холст. Чонин внимательно посмотрел на него, ладонями прослеживая прямые линии кислотно-зеленого и кирпичного цветов на ткани. - Я бы сказал, синий. Ты кажешься человеком, который предпочел бы близость в отношениях. Ты спокойный и замкнутый и, кажется, надежный. Я думаю, синий это ты. Кёнсу слабо улыбнулся; его губы были такого же оттенка, как и краска, стекающая по рукам Чонина. - А ты? – спросил он, наклонив голову и лениво проводя пальцами по натянутому холсту. - Красный, - пробормотал Чонин, и его губы изогнулись в восхитительной улыбке. – Экстраверт, страстный, живу моментом. Импульсивный, отчаянный. Кёнсу поднял бровь и рассмеялся; в глазах заискрился интерес, а губы сложились в форме сердечка. - Ты? Отчаянный и импульсивный? Никогда бы не сказал. Чонин возмущенно фыркнул, вытирая руки тряпкой и даря Кёнсу хитрый взгляд. - Бросаешь мне вызов? - А что? – Кёнсу снова вскинул бровь, улыбаясь, как проказник. – Мне интересно. Чонин низко застонал, и в его глазах промелькнуло раздражение. Он подполз к Кёнсу, лицом к лицу. Кёнсу чувствовал своей шеей его теплое и влажное дыхание и запах краски. Он насмешливо посмотрел в ответ, словно испытывая грань дозволенного. - Ты импульсивный? Чонин распахнул глаза. «Да». И под этим импульсом он наклонился и прижался к губам Кёнсу, касаясь его щек кончиками пальцев, измазанных краской, и оставляя на его молочной коже яркие следы. Их дыхание было рваным, сердцебиение бешеным, а взгляд спокойным. И когда Чонин отстранился, Кёнсу подался вперед и поцеловал его в ответ. Его разум был затуманен, губы смаковали вкус безумия, которым был Чонин, сумасшествия, импульсивности; этот вкус был захватывающим. Чонин прошептал ему на ухо что-то сладкое, и Кёнсу застонал, этим показывая своё согласие. Холодные пальцы пробежались по его ребрам, под рубашку, распутывая и обнажая его желания, раскладывая их на холодном полу. Он уже делал это раньше, но никогда – вот так, практически с незнакомцем. Чонин поцеловал изгиб его шеи, кусая кожу и ища секреты, которые сочились в виде шепота и возбуждающих криков. Кёнсу искал защиту и ненавидел импульсивность, но всё же лежал там, на спине, со спокойным взглядом, тяжело дыша и пальцами расстегивая рубашку Чонина. Ничего не планировалось, ничего не ожидалось. Просто это случилось, и ему было хорошо. Было… волнующе. Словно он снова живет. Губы целовали грудь, язык облизывал ключицы, руки нежно обнимали его за талию, и он почувствовал, как по телу словно пустили ток, разжигая огонь, который он долго пытался усмирить. Ногти впивались в кожу, глубже, глубже, сильнее, с любовью. И когда он прошептал имя Чонина, заражая его желанием, юноша осторожно обнял его и отнес в свою постель, на простыни, наблюдая, как Кёнсу стонет, и разукрашивая бледность его кожи своими пальцами. Глаза Кёнсу были наполнены страстью и тихой тоской, отброшенной сдержанностью и скрытой похотью. Чонин заживо снимал с него кожу, разоблачая скрытую натуру Кёнсу и жадно глотая его вздохи. Когда солнце поглотило небо, извергаясь пожаром и распадаясь на ночь, Кёнсу ворочался под одеялом, стараясь не разбудить Чонина. - Куда ты собрался? – раздался хриплый голос открывшего глаза Чонина. Одеяло было теплым из-за их сплетенных тел. - Я должен идти, - пробормотал Кёнсу, поворачиваясь, чтобы найти свою рубашку. – Уже поздно. - Тебе есть куда пойти? – сказал Чонин, протягивая руку, чтобы удержать Кёнсу. - Нет, - мягко ответил юноша. - Тогда оставайся. И он остался.

xi.

1-ое мая, 01:53 Я так волновался насчет следующего дня, когда начнется моё лечение, но рано утром пришел врач и сказал, что он решил отложить это еще на один день, пока активность печеночных ферментов не придет в норму. Я знал, что некоторые лекарства, которые я принимаю, могут вызвать в этом сбой, но я не думал, что из-за этого можно было отложить лечение. И сегодня утром, во время проверки, медсестра снова позвала доктора, потому что моя температура поднялась до 38,2, и мы не могли продолжать до тех пор, пока она не упадет до 37,9. Поэтому лечение отложили еще на два дня. Меня отправили в самые потаенные уголки больницы на анализы или томографию, брали кровь из довольно-таки интересных мест, опасаясь, что я мог подхватить где-то инфекцию. И так же потому, что я жаловался на головную боль, они пытались убедиться, что это никак не взаимосвязано. В конце концов, сегодняшним вечером (читай: пятнадцать минут назад), моя температура упала, и мне сказали, что через два дня лечение продолжится, кроме того, все мои анализы были хорошими, какие они и должны быть у пациента с лейкемией. Среди анализов была печально известная люмбальная пункция, когда в позвоночник вводят большую иглу, для того чтобы проверить спинную жидкость на наличие инфекций. Анализ прошел довольно спокойно за исключением того момента, когда мне в позвоночник вонзили иглу, но всё закончилось без каких-либо осложнений. Мои родители приехали, чтобы навестить меня, и я был готов попрощаться с ними навсегда, когда спину пронзила жгучая боль и сковала движения. Они сразу же позвали медсестру, и с этого момента примерно в течение часа я молил о том, чтобы мне ввели морфин. Хоть он и притупляет боль, но я очень сомневаюсь, что он позволит мне заснуть.

xii.

Небо было тусклым и спокойным, без искр света, как и весь мир. Они сидели на крыше, а ветер трепал их волосы и пронзал до костей. Изо рта Чонина вылетали клубы пара; юноша растянул губы в улыбке и отклонился назад, кладя голову на плечо Кёнсу. Чонину нравилось, как чужое плечо прекрасно подходило для его головы, как дыхание Кёнсу было в унисон его. Тихое, почти неслышное, но живое. - Ты знаешь, почему над Сеулом нет звёзд? – спросил Чонин, глядя на облака пепельного дыма, устремляющиеся ввысь. Кёнсу склонил голову в сторону; его взгляд был нежным и спокойным. - Нет, почему? – сказал он, наблюдая за задумчивой улыбкой на губах Чонина. - Потому что люди сами могут быть звёздами, - прошептал Чонин, и возникшее молчание проглотило часть его ответа. -- Две руки под одеялом искали друг друга, пальцы дрожали от холода, жаждая прикосновений, словно голодный – пищи. Взгляды встречались, губы соприкасались, тела дрожали. Пальцы впивались в чужие до царапин, языки ласкались в теплой крови и холодном дыме секретов, хлынувших из их горл. Ой, и они потеряли себя. Чонин двинул бедрами, обвиваясь вокруг Кёнсу, вокруг маленького сердца, бьющегося в его груди. Жаждущий и опасный, словно волкодав, вызывающий желание трогать его больше, чувствовать больше, смаковать до тех пор, пока он не распробует на вкус стоны Кёнсу, как в экстазе закатываются его глаза, а сердце ёкает, когда грудь на выдохе выгибается дугой. Небо снаружи было беззвездным, потому что все звёзды были в глазах Кёнсу.

xiii.

3-е мая, 22:47 Сегодня среда, и наконец-то у меня нет температуры, активность ферментов моей печени на высшем уровне, но моё лечение всё равно не продолжается, потому что возникли какие-то проблемы в области мозга и позвоночника, которые никто не может дельно объяснить. Так как мы не знаем, что является причиной этих проблем, моё лечение не хотят продолжать, чтобы не усилить боль. Я всё понимаю, это разумное решение, но, тем не менее, расстраивающее. Надеюсь, лечение скоро начнется. С моей спиной всё хорошо. Больно двигаться, поэтому я прикован к постели. С достаточным количеством обезболивающих я могу ходить в туалет или мыться без посторонней помощи. По странным причинам мне нельзя переносить вес на правую ногу, так как это провоцирует боль, так что теперь я с лейкемией и хромаю. Медсестра шутила над этим, и мне было бы смешно, если бы я не находился в таком ужасном настроении. Боль не вызывает никакого положительного отношения к другим. Головная боль такая сильная, что обезболивающее не может подавить её. Врачи проводили сегодня неврологическую консультацию, но не смогли выяснить, что является её причиной. Боль постепенно усиливается, и единственное, что помогает мне – покой в полной тишине и лежа на спине. Поскольку я не в состоянии заниматься множеством вещей, то всё время смотрю телевизор, который есть на ноутбуке, крутя его в разные стороны. По правде говоря, как вы видите, в последние дни моё время занимают не так много вещей, связанные с раком. Мне кажется, жизнь просто издевается надо мной. Болезнь постепенно берет своё. Мне грустно, понимаете? Я знаю, что рано или поздно все мы уйдем из жизни, но я пока не хочу. Я еще столько всего не сделал. Мне так страшно.

xiv.

Кёнсу встретился и простился с Чунменом в один довольно теплый вечер в конце августа, когда день еще не перетек в ночь. Чонин удивленно вскрикнул, когда входная дверь открылась, и за этим последовали ругательства; незваный гость споткнулся об обувь, раскиданную при входе, и на одной ноге проскакал в комнату, намереваясь этой самой обувью ударить Чонина. Юноша остановился как вкопанный, когда увидел, что Чонин был не один, задумываясь, стоит ли покинуть его квартирку-студию или нет. Немного нахмурившись, Чонин сказал старшему входить, хлопая за ним дверью. Как выяснилось, Чунмен пришел к Чонину после того, как тот проигнорировал все его семь сообщений и десять звонков, держа причину в тайне. Он был одним из самых дорогих и близким друзей Чонина, честолюбивый студент отделения драматургии из богатой семьи, живущей в районе Апкучжон. Оба его родителя были учителями, хотя его мать рано ушла на пенсию, а его брат работал в одной зажиточной юридической фирме. Чунмен был человеком, носящим чистейшие рубашки, рукава на которых были спущены, скрывая белые шрамы на его запястье. - Я не знал, что у Чонина есть друзья, - пошутил Кёнсу, на что Чонин толкнул его в плечо. Чунмен рассмеялся в ответ, попивая апельсиновую содовую, которую ему принес Чонин. - Итак, почему ты здесь? – спросил Чонин, подталкивая Чунмена, чтобы тоже сесть. Юноша хоть и неохотно, но повиновался его немой просьбе и подвинулся. - Пришел проверить тебя. Я уже уйду через минуту. Я звонил тебе вчера и сегодня несколько раз, но ты не отвечал, - ответил Чунмен. - А, ну… - начал Чонин, косясь на Кёнсу, который поднял брови в легкой насмешке. – Я был занят. Чунмен тихо вздохнул и в отчаянии закатил глаза. - Ну, теперь я официально говорю тебе о том, что уезжаю. Я наконец-то решился, - в его голосе было что-то необычное, едва слышное, но заметное. Зловещее чувство, сулящее что-то дурное. - Уезжаешь, куда? – фыркнул Чонин, будто было очевидно то, что Чунмену некуда ехать. - Уезжаю, - сказал Чунмен, качая головой. – И я не вернусь. Огорченный Чонин попытался разрядить обстановку своим смехом, но его смех надорвался, и юноша громко сглотнул, в непонимании хмуря брови. «В самом деле? Куда ты собрался?» Чунмен с легкой улыбкой повернулся к нему лицом, а глаза по-детски радостно сияли. «Куда-то, где хорошо. Я уверен». - Куда? – спросил Чонин, пытаясь добиться ответа, но Чунмен встал и потянулся конечностями, поблагодарив за гостеприимство. Вопрос Чонина остался без ответа. Чунмен надел свою обувь и выругался, потому что обувь была разбросана по разным сторонам, а затем улыбнулся двоим, что всё еще сидели на диване и смотрели на него странным взглядом. Улыбка Чунмена была странной, слишком благодарной за простой стакан содовой. Глядя на двух парней, Чунмену казалось верным решением не вмешиваться в их отношения. - Ну, я пойду. Приятно видеть, что ты еще не стух в этой студии. Очень приятно было встретиться с тобой, Кёнсу. Я рад, что у Чонина есть еще друзья помимо меня. - Эй! – воскликнул Чонин, опираясь на локтем на спинку дивана. – У меня есть друзья, но не так много. Чунмен улыбнулся, от чего вокруг его глаз образовались морщинки. - Ну, я должен идти. Давно не виделся с ним; полагаю, я обязан ему визитом, так как мы уже соседи. Не шалите тут. Пока. И сдержанно взмахнув рукой, Чунмен ушел. Навсегда.

xv.

6-ое мая, 17:59 Сегодня начался следующий этап моей химиотерапии с огромным количеством МТК. Я провел целую неделю (да, прошло почти две недели с тех пор, как отложили моё лечение) отдыхая, чтобы моё тело было готово продолжить. Я наблюдал, как медсестра облачается в «скафандр», чтобы защитить себя от токсинов, которыми будут пичкать моё тело, и думал о том, как сильно я ненавижу химиотерапию. Я твердо верю, что не первый человек, который испытывает смешанные чувства относительно всего этого. Я знаю, это спасает мне жизнь, но не думаю, что это когда-либо начнет мне нравиться или, по крайней мере, я прекращу называть это ядом. Есть препараты, которые мне нужно принимать до конца своей жизни, это что-то американское, я даже не могу произнести название, не говоря уж о том, чтобы его написать. Эти таблетки пришли с чеком на 4 250 000 вон, но к счастью, мне не нужно за это платить, и в полиэтиленовом пакете с пометкой «цитотоксичные». Так что да, яд. Мои лекарства – яд. А еще случилось кое-что просто фантастическое. Я знаю, что забыл упомянуть об этом ранее, но столько всего случилось, что я не мог сразу обо всем написать. Мой брат будет моим донором стволовых клеток, и сегодня пришли копии согласия на их трансплантацию. Хотя вы никогда не поверите, но сегодня я получил копии согласия, и некоторое из выделенного: по-видимому, в следующем году или после трансплантации могут возникнуть лейкемия и изменения в костном мозгу (снова лейкемия, ура!), и моя иммунная система будет очень нестабильной. Так же есть риск возникновения МДС, заболевания крови, которое может привести к частым переливаниям в связи с развитием хронической анемии. Ох, и угадайте что? МДС может привести к лейкемии. Да, всё ведет к лейкемии. Вы лечите лейкемию только ради того, чтобы она вернулась. Но даже если она не возникнет снова, в МДС тоже мало хорошего. Я должен был подписаться под каждым пунктом, потому что, кажется, у пяти человек после этого прослеживался какой-то эффект, и всё же, это процедура. И как только вы сделаете это, всё согласие и его содержание потеряет свою эффективность и станет своего рода… податливым? Прирученным? P.S. Трансплантация пососет член, и тогда всё будет просто отлично. </i>