Across The Road

А потом наступает брак. Зейн просыпается от звонка телефона. Он стонет и перекатывается на кровати, пытаясь ослабевшими пальцами дотянуться до стола. Стол в отеле, где он остановился, находится на неправильной стороне кровати, слишком далеко и весь усыпан обёртками от конфет Starburst. И всё это вместе с ужасным, отвратительным, нехорошим звуком, что издаёт его телефон, заставляет его застонать. «Почему он не на вибрации? С каких пор у меня этот чёртов звонок?» Это первая мысль, что посещает Зейна в день его свадьбы. Его вторая мысль появляется по аналогии с первой: Что за глупая первая мысль в день свадьбы». Он почти улыбается себе, настолько нелепое осознание всего накатывает на него сразу, и он не может представить ничего лучше, ведь прямо сейчас в его голове только Гарри, повторяющий это всё. Это так глупо, в этом точно виноват Гарри. Абсолютно точно — это он. — Хей, — бормочет Зейн и улыбается, хотя и пытается стереть улыбку с лица и ответить во всём своём сонном великолепии. — Здравствуйте, мистер Малик, — мурлычет Гарри по телефону. — Я включил тебе звук на телефоне. Это твой официальный будильник. Ты счастливчик, да? — Этот громкий поганец звонящий мне прямо под ухом? Я бы не называл себя счастливым, — вздыхает Зейн и всё ещё улыбается. — О, ты очень счастливый. Самый счастливый из всех. Потому что, я не знаю слышал ли ты об этом Зейн, но… ты сегодня выходишь замуж. За меня. — За тебя? — Да, за меня. — С чего это? — Зейн потягивается. — Я на это соглашался? Гарри смеётся прямо в телефон, и это слишком громко для такого раннего часа, но Зейн скучает по нему. Он также скучает по их общей кровати, той самой, на которой сейчас скорее всего развалился Гарри с тарелкой фруктового салата и кружкой едва тёплого кофе. Гарри, скорее всего, даже не выключил вентилятор, потому что теперь, даже если он говорит обратное, он тоже не может без него спать, это одна из тех привычек, которую он перенял у Зейна, и неважно, хотел он этого или нет. Зейн может представить это всё: телевизор, работающий с низкой громкостью, солнечный свет, просачивающееся сквозь жалюзи, его ipad на бедре у Гарри. Зейн поворачивается на бок и смотрит в окно, оглядывая небольшой виноградник. Здесь безумно красиво, недалеко от места проведения свадьбы, но это не его собственная кровать. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Гарри, скорее всего прикусывая ноготь на большом пальце. — Уставшим, — Зейн снова потягивается, он уснул только в третьем часу ночи. — Нервничаешь? — Нет. — Не передумал? — Нет, никаких сомнений. Только устал, честно, — Зейн наконец-то поднимается и направляется в ванную. — Это замечательно, — тихо отвечает Гарри. Зейн только намазывает пасту на зубную щётку, когда слышит этот тон Гарри. Тот самый, каким он говорил в тот вечер перед отъездом Зейна в Европу, когда они должны были расстаться на несколько месяцев, когда он волновался за Зейна и за себя в то же время. У Гарри есть такая тенденция — взваливать на себя груз проблем окружающих, пока от тяжести у него не начнут подкашиваться колени. Он становится непривычно тихим, отстранённым и грустным, словно боится их неминуемой гибели, чего-то неизведанного. Зейну пришлось прижимать Гарри к груди всю ночь и на следующей день по пути в аэропорт, продолжая нашёптывать ему обещания и оставлять на лбу почти невесомые поцелуи. Тем вечером Гарри смотрел на Зейна с умилением и гордостью, за день до того, как Зейн собирался улететь оправдывать свой потенциал: путешествовать по Европе и делать фотографии. Но его взгляд был также наполнен печалью. Это не то, что Зейну нравится вспоминать, и не то, что хочется пережить заново, поэтому слыша этот тон сейчас, это сомнение в его голосе, когда они далеко друг от друга, это совсем не то, как должен начинаться их день. Это их день. День Гарри. Тот самый день, который планировал Зейн с момента их знакомства, когда Гарри потянулся и почти прикоснулся к его фотографиям с широкой улыбкой и дыркой в джинсах на заднице. Осознание наступает внезапно, когда Зейн пытается напомнить себе, что однажды Гарри позаботился о нём, когда он не знал, что делать. Когда он был глупым ребёнком с новым рюкзаком, неудачником, девственником. Теперь Зейн должен быть тем, кто позаботится о Гарри. — Малыш, — Зейн кладёт зубную щётку рядом с раковиной и поднимает взгляд на своё собственное отражение в зеркале. — Да? — Это счастливый день. Самый лучший день из всех. Наш день. Никаких сомнений. Совершенно никаких, — произносит Зейн, поднимая брови. — Я счастлив, и ты тоже. — Да, я знаю, — Гарри вздыхает. — Я просто нервничаю, скорее всего. — Я тоже нервничаю. — Но у нас свадьба, да? Это нормально. Всё в порядке, правда? — Всё замечательно, — Зейн улыбается. — Не забудь свои туфли. Или костюм. Все знают, ко скольки надо собираться, так… О, и скажи Донии, что я оставлю корзинку для Бахар у твоей мамы. Моя мама должна встретится с твоей с минуты на минуту. Я должен позвонить им. Гарри уже на ногах, Зейн это знает, ходит из угла в угол или скидывает все подряд вещи обратно в шкаф. — Малыш. — Не говори мне успокоиться, я спокоен. — Успокойся, — Зейн снова берёт зубную щётку. — Это ты успокойся. Зейн смеётся и начинает чистить зубы, пока Гарри продолжает носиться по их спальне. Зейн отчётливо слышит глухой удар ботинка или четырёх кинутых в стену шкафа и с нетерпением ждёт новых трещин, которые ему придётся заделывать штукатуркой. С того самого момента, как они стали жить вместе — Зейн был на последнем курсе, Гарри первые месяцы работал в музыкальном магазине, — у Гарри появилась эта склонность — вымещать весь стресс посредством их шкафа. И теперь он либо безупречно организован, либо представляет собой полнейшую катастрофу. Поэтому Зейн заканчивает умываться и направляется к окну посмотреть на небо и подождать, пока Гарри закончит. Внезапно на другом конце линии становится тихо, должно быть, Гарри немного успокоился. — Это будет великолепно, — Зейн тихо продолжает. — Всё будет выглядеть идеально, каждый отлично проведёт время. И мы будем женаты. — Детка, я так взволнован, — Гарри вздыхает. — Не могу дождаться. — Тогда увидимся позже, да? — Я буду парнем в костюме с расцветкой идентичной твоему, — Гарри смеётся. Положение солнца неожиданно меняется, свет пробивается сквозь облака. Река и расстилающиеся холмы позади внезапно начинают играть новыми красками — зелёные и роскошные. Это именно такой день, о котором они всегда мечтали для свадьбы. Зейну не хочется ждать, он не может спокойно усидеть на месте, когда думает про грядущий день. Он прижимает ладонь к холодному стеклу и улыбается. — Я люблю тебя, — улыбается он, жалея, что не может увидеть Гарри, который, скорее всего, завалился спиной на их кровать, голый. Идиот. — Наверно, я тоже люблю тебя.

***

Они решили сделать всё традиционно, весь свадебный день, за исключением тех частей, которые традиционными не являются. Они решили провести ночь по отдельности и не видеться до церемонии. Составили плейлисты друг для друга, чтобы каждый мог слушать с телефона, пока будет собираться. Написали любовные письма, чтобы обменяться ими заранее. Их самые близкие друзья и родственники будут стоять вперемешку по обе стороны, в серых костюмах и кремовых платьях. Будет девочка, держащая букет. Такая церемония, о которой их матери будут вспоминать со слезами на глазах. Но они также подстроили некоторые традиции свадебного дня под себя, потому что оба отказывались быть «невестой», которую отводят к алтарю, будто собственность; принимать традицию, которая им не подходит. Они не собираются заставлять кого-то слушать длинную проповедь или смотреть на то, как они зажигают непонятную свечу. Они не будут поэтично распинаться о том, что чувствуют друг к другу, вместо этого оставив это для себя, в своих письмах. Это будет простая церемония бракосочетания, которую организовала Лиззи, давняя подруга детства Гарри, девушка с пирсингом в брови и таким немыслимым теплом и любовью в сердце, что ты не можешь устоять и не повиноваться ей. Дония и Джемма сказали даже лучше прошлым вечером, перед обедом накануне свадьбы, когда обе не могли сдержать слёз. Лиззи превратила даже самые элементарные инструкции о том, как сделать этот день особенным, в поэзию. Они быстро пробежались по тому, откуда и кто должен выходить, когда Луи и Найл уже были пьяны от пива и спрятались за баром внутри коттеджа, пива, которое предназначалось для свадьбы. Зейн и Гарри просто не могли быть серьёзными и смеялись над ними — их глупыми шаферами. Это потрясающее место для свадьбы. Они оба в него влюбились сразу же, как только Энн скинула ссылку несколько месяцев назад; её коллега с работы здесь выходила замуж годом ранее. Это тихий виноградник недалеко от Топики, небольшое местечко с сараем и открытой свадебной площадкой. Старая деревянная арка в окружении зелени и деревьев, напротив неё ряды деревянных стульев, пение птиц на ветру, проход высажен папоротником. Приём будет проходить всего в нескольких шагах от самой свадьбы, на веранде и немного внутри коттеджа: столы украшены свечами и засервированы, меню с домашней едой, над которым часами трудились Валия и Сафаа, стол, ломящийся от десертов от бабушек с обеих сторон. Друг Гарри с работы — Лиам, будет диджеем, а еда заказана из их любимого ресторана недалеко от кампуса, напитки — из компании Робина. Это будет идеально, думает Зейн, когда поправляет рукава рубашки и смотрит на себя в зеркало. У них у каждого своя комната в коттедже, чтобы собраться и расслабиться. Подготовиться. Прочувствовать момент. Плейлист, сделанный Гарри для него, тихо играет из телефона в углу комнаты: песни Stones и Ramones, The Sex Pistols, Стиви Никс и Брюс Спрингстин, — Зейн знал, что Гарри подготовит это всё для него. Он особенно просил, чтобы не было ничего слащавого и жутко романтичного. — Не хочешь испортить свой макияж, дорогой? — бормотал Гарри ему в живот, когда они говорили об этом ещё в мае. Зейн улыбается, вспоминая это, когда застёгивает ремень. Луи заползает к нему в комнату, с похмелья и весь помятый, и начинает сыпать извинениями, спрашивая, где его обувь и ничего ли не нужно Донии, Кайану или Бахар, всё ли готово. Зейн игнорирует его, вспоминая свой ответ и то, как он притянул Гарри наверх, что тот нависал над ним, укладываясь на груди. — На мне не будет макияжа, огромное спасибо, но нет, — он целует первыми веки Гарри. — Но я бы предпочёл не быть сентиментальным плаксой за несколько минут до того, как нам придётся улыбаться перед всеми, кого мы знаем. — Ну, — Гарри откатывается с него, пристраиваясь рядом на боку. — Я, например, хочу быть жалким перед свадьбой. Хочу плакать и предаваться воспоминаниям. Хочу, чтобы у меня опухли глаза и щёки. Хочу, чтобы наш свадебный фотограф думал, что я идиот, когда он будет делать фотографии. — Может, ты и будешь, — вздыхает Зейн, закрывая глаза. У него заняло некоторое время примириться с тем фактом, что он не будет отвечать за фотографии своей свадьбы. Нет ничего более стрессового, чем фотограф, отдающий кому-то управление своей камерой, позволяя кому-то другому запечатлевать моменты. Зейн знал, что Мигель с этим справится. Зейн не смог бы доверить свою свадьбу кому-то другому, но он точно дохрена заплатит за это. — Ты не возражаешь? — Гарри возвращает его на землю. — Возражаю чему? — Что я буду эмоциональным? С красными глазами на фотографиях? Всё лицо в соплях? — Нет, малыш, я не возражаю. Зейн снова улыбается, подтягивая свой тёмно-серый костюм, плотно прилегающий во всех нужных местах. Он думает о Гарри в соседей комнате, о плейлисте, что сделал для него. Там полно Джоша Гробана, тема из «Титаника», Элтон Джон, The Beatles и Эрик Клэптон. Плаксивые, романтичные и слащавые настолько, что сводит зубы. Если Гарри хочет плакать, Зейн подкинет дровишек в пекло. Если Гарри хочет красные глаза и сопли, Зейн предоставит ему красные глаза и сопли. На самом деле он не может дождаться фотографий. Тех самых, которые они когда-нибудь повесят в рамках на стену. Какими бы они не вышли. Вскоре он позволяет Луи вытащить его, позволяет подкурить ему сигару, как «настоящему джентльмену». Они успевают сделать всего по паре затяжек, когда заходят Дония с Бахар, брезгливо морща носы, позади них Кайан с коробкой бутоньерок, и это быстро забывается. Зейн осматривает людей: его родители снуют туда-сюда, сёстры забегают по нескольку раз, чтобы поцеловать его в щеку, и, вопреки всему, он чувствует, как слёзы подступают к глазам. Может быть, Гарри знает его лучше, чем он сам себя, понимая, что музыка будет последней из проблем. Их окружает голос Дэвида Боуи, когда Кайан запинается о ботинок, когда Дония смотрит на него так, словно готова убить за то, что он перевернул её сумочку. Бахар кричит о торте под жужжание бритвы Луи в углу, и прямо сейчас он смотрит на них всех и чувствует, как у него засасывает под ложечкой. Ему кажется, он бы смог заплакать, он бы действительно смог. — Ты в порядке? — Дония шепчет ему на ухо минутой позже. Она подступает со спины, чтобы закрепить цветок к нему на пиджак — светлый такой, он даже не может вспомнить названия. Она очень осторожна, когда прицепляет его к ткани, зажимая язык между зубами. Её длинные волосы как-то приколоты наверх, закручены и слегка небрежно разбросаны. У Бахар точно также, замечает Зейн. — Я в порядке, — он прикасается к её локтю, когда она заканчивает, похлопывая и поглаживая его по плечам. — Нервничаешь? — А ты нервничала перед свадьбой? — он поднимает бровь. — Справедливо, — она подмигивает, и они оба вспоминают, как Зейн разговорами успокаивал, когда её тошнило перед церемонией. — Просто на всякий случай. Зейн оборачивается, когда Луи поднимает взгляд на зеркало и вытирает лицо, пытаясь привести себя в порядок в рекордное время. Луи подмигивает ему, как он привык это делать раньше перед и во время каждой вечеринки в колледже, когда Зейн очень сильно нервничал. В те времена Зейну была нужна его сестра, Луи и Гарри перед каждым важным событием. К счастью для него, сегодня они все здесь. — Я в порядке, — тихо произносит Зейн, сжимая руку Донии, позволяя себе поддаться эмоциям. Одна слезинка ничему не навредит. Он в порядке. Всё в порядке. Это день, их день — прекрасен. Всё будет идеально.

***

Найл единственный, кто решает вмешаться, благослови его Господь. Это всегда было его преимуществом — умение разгребать неизбежный хаос, споря с людьми таким образом, что это заставляет их успокоиться. Это он был тем, кто водил людей из бара в бар в двадцать первый день рождения Зейна, когда Гарри особенно напрягался и нервничал, что торт доставят к их последнему месту пребывания. Поэтому Найл тот самый человек, который буквально заталкивает голову Зейна обратно за дверь, прижимая свои мозолистые пальцы ему ко рту, когда тот пытается выйти. — Только посмей, — предупреждает он его. — Боже, Найл, — Зейн трёт лицо, совершенно сбитый с толку от внезапного нападения и от того, как резко его затолкали обратно в комнату, где он собирался. Теперь Зейн один, — Луи пришлось убежать, чтобы найти его маму, — наедине со своими мыслями, ходит кругами и мечтает о свежем воздухе. — Тебе нельзя выходить за пределы комнаты, пока я не разрешу, — Найл выдыхает дым в открытые двери, что выходят прямо на свадебную арку. — Гарри уже попытался меня обхитрить, вышел поздороваться со своими кузинами, и ты мог бы с ним столкнуться. Зейн усмехается. — Это не смешно. Ты сам говорил, что вы не должны видеться до того момента, пока не заиграет музыка, и этого, чёрт возьми, не случится под моим присмотром. — Ну, спасибо, — Зейн протягивает руку в дверную щель за сигаретой. Они оба стоят оперевшись на дверь по разные стороны и передают сигарету друг другу из раза в раз, пока пламя не начинает обжигать вишнёвый фильтр. У Найла уже вторая наготове, и он тут же поджигает её от первой, за что Зейн ему премного благодарен, за всё, снова и снова. — Хотя уже почти пришло время. — Уже? — почти взвизгивает Зейн, закашливаясь, когда дым попадает в нос. — Не для свадьбы, — Найл закатывает глаза. — Люди до сих пор приезжают. Я говорил про обмен письмами, или что вы там придумали. — А, да. — Я приведу тебя к его двери, раз уж ты так отчаянно хочешь попасть на свежий воздух. Ты сможешь остаться за дверью и сделать всё, что вы хотели. — Спасибо, — Зейн кивает, явственно начиная ощущать письмо в нагрудном кармане. Найл бросает взгляд на него, забирая сигарету обратно и ухмыляясь, делая затяжку. Найл был с Гарри всё утро, как Луи с ним, скорее всего, даже давал ему покурить те же самые сигары. Зейн надеется, что с его лёгкими всё в порядке. — Он плакал четыре раза, — Найл улыбается. — Хорошо, — Зейн улыбается в ответ. — А ты? — Ни разу. Найл замирает. — Окей, один раз. — Он предупреждал, что ни за что не выйдет за тебя замуж, если ты не плакал хотя был раз. Так что, я могу перед ним отчитаться, — Найл подмигивает. Зейн бьёт его по руке, когда тот уходит. — Даже не вздумай выходить наружу, Малик. Я, блять, тебя прикончу. И поэтому Зейн не выходит. Он закрывает дверь и остаётся внутри, держась пальцами за шторы у крошечного окна, выходящего на свадебную арку и стулья. Он видит, как люди заполняют свободные места, рассаживаясь по разные стороны от прохода, и рассматривают античные платки, которые Гарри нашёл во Флориде. Зейн там был в апреле с коллегой одного из своих университетских профессоров, фотографируя местное население, делая портрет за портретом. Города вдоль побережья Кис были затоплены после шторма, и Зейн не мог удержаться, чтобы не просить почти каждого встречного человека устроить ему экскурсию по своей жизни с разрешением запечатлеть их. Гарри удивлял его дважды в тот месяц, появившись на пороге его скромного мотеля с бутылкой вина и фотографиями из дома, а потом отправлялся исследовать округу день за днём, пока Зейн работал. Именно поэтому они остаются вместе, Зейн понимает это снова и снова. У каждого есть свои мечты, амбиции, вещи, которые они могут отмечать галочкой «сделано», когда другой не рядом. Зейн может проводить недели в разных местах, делая фотографии и создавая истории. Гарри может проводить месяцы в студии, писать песни, выражать свои чувства. Но в конце дня они всегда возвращаются друг к другу в поисках тепла и в ожидании того, что же будет дальше. Зейн снова скучает по Гарри, и прошёл всего лишь день с того момента, как они виделись в последний раз. Но он совершенно точно против того, чтобы плакать больше одного раза, поэтому берёт в руку телефон и делает погроме «Ruby Tuesday».

***

— Ты мудак, — выкрикивает Гарри через дверь из своей небольшой комнаты. — Эй, малыш, ну ты ведь сам об этом просил, — Зейн постукивает пальцами по двери, облокачиваясь на неё головой. — Я говорил, что хочу быть эмоциональным перед нашей свадьбой, Зейн. Не было ни слова о том, что я хочу свернуться в клубок и рыдать навзрыд от той песни, что Эрик Клэптон написал для своего умершего ребёнка. Зейн не может удержаться и смеётся от этой мысли: Гарри, в своём шикарном костюме, держит Найла за руку и причитает о том, что Зейн «на свою голову, слишком буквален». Найл, скорее всего, хлопал его по щеке и приглаживал волосы, осторожно, чтобы только не испортить прическу — два композитора, вместе сочувствующие тексту. — Ладно, парни, — произносит Луи, подходя к комнате. — Пришло время двигаться дальше. — Уже, так быстро? — вскрикивает Гарри из-за двери, разочарованный, что его держали вдалеке от всего. — Мне наказали ваши матери скоро вас привести, — вздыхает он, вытаскивая фляжку из внутреннего кармана. — Зейн и я пойдём первыми, приведём Тришу и девочек на передние ряды. А потом Найл схватит Гарри и приведёт Энн и Джемму. Зейн кивает, слегка царапая дверь пальцами. Почти пора. Уже так близко. Он оборачивается назад и видит свадебную арку, музыка доносится сквозь деревья, тети и кузины обмахивают себя веерами. В этом году очень тёплый июнь. — Тогда начинайте, — Найл высовывается из комнаты и забирает у Луи фляжку. — У вас три минуты. Они наконец-то наедине. Это их день свадьбы, и они наедине, только по разные стороны от двери. Зейн практически чувствует его, то тепло, что излучает Гарри, словно печка. Словно он несколько часов грелся на солнце. — Какая песня? — произносит Зейн сквозь дерево. — «Tiny Dancer», — говорит Гарри со своей стороны, и его голос звучит глухо, то ли от двери между ними, то ли от того, что он плакал. Зейн не уверен точно. Зейн почти слышит звуки пианино из-за двери. Это подходящая песня для такого момента, решает он. Поэтому достаёт письмо из пиджака и слегка приоткрывает дверь. Левая рука Гарри пролезает в щель, его письмо зажато между пальцами, как раз в этот момент голосом Элтона взрывается припев. Это быстрый обмен письма на письмо — и вот Зейн держит в руках последний кусочек пазла от Гарри. Последняя вещь, которой они обмениваются как бойфренды или женихи, кем бы они не были, пока их левую руку не украсят обручальные кольца. — Если ты не заплачешь, то всё кончено, — произносит Гарри, голос уже чётче теперь, когда дверь приоткрыта на несколько сантиметров. Зейн тянется к его руке, переплетая пальцы возле дверной ручки и сгорая от желания его увидеть. Он напоминает себе, что они скоро увидятся, очень скоро. — Тише, — смеётся он. — Читай своё письмо.

***

Дорогой Зейн. Как ты уже знаешь, я мечтатель. Конечно же я вижу перед собой вещи такими, какие они есть, и могу сконцентрироваться на «здесь и сейчас», если это необходимо. Мне нравится думать, что я настоящий и умею ценить события тогда, когда они случаются. Но я также смотрю вперёд, в будущее, в свою жизнь через энное количество лет, представляя, где я. Где я буду. Вещи, которых я достигну. Ты знаешь, я надеялся на тебя ещё даже до того, как встретил. Я был грубым маленьким первокурсником, желающим знать, когда же ты появишься — мужчина, за которого я однажды выйду замуж. Я флиртовал и тянулся к людям, спрашивая одним взглядом — это ты? Но никто и никогда не имел значения, никто и никогда не смотрел на меня так же и не просил о тех же вещах. Я сказал себе ждать того человека, который захочет всего, что я смогу дать. И потом появился ты. Зейн Малик — классный и собранный, с фотографиями на стене и камерой на шее. Ты был прекрасным. Идеальным. Тебе потребовалось некоторое время, но потом внезапно ты стал смотреть на меня так, словно я тоже прекрасен. Так, будто я тоже могу быть идеальным для тебя. Это то, что сказала мне Дония. Не думаю, что я когда-либо рассказывал тебе об этом. Тогда я достал у Луи её номер, когда испугался твоего исчезновения в первые зимние каникулы. Я был встревоженной развалюхой, думал, что всё испортил. Я рассказал ей, что схожу с ума по тебе, что опасаюсь того, что ты никогда не захочешь меня, до чёртиков боюсь. И она сказала это, даже смеясь, что я идеальный для тебя, прежде чем выложила то, как вытащить тебя из кожуры, часть за частью, развернуть, словно апельсин. И ты открылся как раз тогда, когда я рассказал тебе, что чувствую. И я думаю, я уже тогда знал, что в конце концов это приведёт нас сюда. Я действительно думаю, что я это знал, где-то в глубине души. И теперь мы здесь, годы спустя, в наш день свадьбы. Мы собираемся пожениться, Зейн! Ты и я! Можешь в это поверить? Иногда даже я не могу. Иногда я всё ещё чувствую, что мы те самые два подростка из твоей комнаты в общежитии, валяющиеся в кровати и засыпающие только рано утром, перед самым началом занятий. Иногда я всё ещё чувствую, будто мы в нашей первой квартире, тот самой, с дерьмовым напором воды, той, в которой мы сломали плитку в душе. Но мы здесь. Мы наконец-то здесь. Иногда мне интересно, куда это нас приведёт. Я мечтаю о нас годы спустя, о том, куда же мы в итоге приземлимся. Я не могу увидеть все детали, не могу увидеть город или дом, не сейчас. Но мы такие счастливые, малыш. Мы очень счастливые, и это даже отвратительно. Луи и Найл кричат на нас даже через несколько лет за то, что мы такие глупые и милые. Я не могу дождаться. Поэтому давай сделаем это, новичок. Давай поженимся, да? Мы не будет нервничать или бояться. Это просто мы, наконец-то заверим всё на бумаге. Мы не будем спотыкаться на ходу или запинаться, произнося клятвы. Я в этом уверен. Всё сработает, верно? Бесконечно люблю тебя. Гарри

***

Г… Я постараюсь быть кратким, потому что последнее, что нам нужно — это видеть тебя плачущим ещё сильнее, чем сейчас. Я бы не был удивлён, если бы ты начал в ту же секунду, как только тебе передали это письмо в руки и ты увидел выцарапанное моим кривым почерком ГАРРИ на конверте. Ты всегда говорил, что любишь мой почерк, и только Бог знает, насколько сильно ты любишь, как я вывожу заглавную Г. Твою Г, верно? Я полагаю, теперь все мои буквы — твои. Потому что сегодня у нас свадьба. Ты знаешь, я думал об этом раньше. Каждая буква и каждое слово, что я когда-либо писал, теперь будет пронизано тобой. Каждый раз, когда я пишу на открытке «Спасибо», с этого дня будет от нас двоих. Каждое сообщение, написанное от руки, ответ на приглашение или праздничная открытка, каждое слово, что я напишу, — будет нашим. Только представь: я оставляю что-либо, что нам надо отправить: открытку на день рождения или важные налоговые документы на нашем кухонном столе, — и говорю тебе подписать это до ухода, и, конечно же, ты забудешь это сделать. И, в конце концов, мне придётся подписывать за тебя и за нас, и так оно и будет. У тебя почерк лучше, твои предложения выглядят лучше, чем мои, ты чёртов настоящий писатель и тому подобное, и всё равно без сомнения я буду тем, кто будет это подписывать. Если быть честным, в каком-то смысле, я не могу этого дождаться. Но даже более того, каждый раз, когда я буду оставлять тебе стикер на холодильнике, каждое сообщение, что я напишу на запотевшем зеркале или замёрзшем стекле, каждый раз, когда я буду писать что-то пальцами у тебя на спине, каждая буква будет нашей. Сумасшествие, правда? Поэтому, пока я не забыл, убедись, что посмотришь на внутреннюю сторону своего кольца. Позже, ночью после церемонии, тостов и танцев, когда мы будем в машине на пути к отелю. Сними кольцо, и ты это увидишь. Эти буквы и любая другая с этого дня, они все твои, малыш. Я люблю тебя и скоро увидимся. З

***

Что ж. После того, как они небрежно засовывают письма обратно в конверты, они оба плачут. Достаточно сильно, на самом деле. Они больше не нервничают, ни один из них. Они держатся за руки через щель в приоткрытой двери, пока не возвращаются Луи и Найл, закатывая глаза.

***

Луи держит руку на пояснице Зейна, пока они направляются к гостям. Зейн чувствует на себе взгляды, слышит, как раздаётся щелчок камеры Мигеля рядом, знает, что скоро должна измениться музыка, чтобы оповестить всех, что молодожёны уже на подходе. К счастью, он не шатается и не спотыкается, и это мило, как в старые-добрые времена, когда Луи так же направлял его. Его мама и младшие сёстры стоят возле гостевой книги, ожидая и улыбаясь, а Дония машет ему с верхнего этажа вместе с Лиззи. Она пойдёт первой, вместе с Кайаном и Бахар, держащей корзинку с цветами. Его отец и все дядюшки сидят на первом ряду: слишком гордые, чтобы проявлять эмоции, но всё же с глазами на мокром месте. — Одолжить мою фляжку? — шепчет Луи и смеётся, чем ближе они приближаются, тем сильнее скрипит под ногами трава. — Нет, я в порядке, — Зейн толкает его локтем. — Ты же мой лучший друг, — заканчивает Луи так же, как и тогда, давным-давно, перед самой первой вечеринкой Зейна. Они обнимаются быстро, но крепко, а потом Луи проходит между рядами к алтарю. К счастью, он будет стоять рядом с Зейном, когда всё это произойдёт. Зейн облегчённо вздыхает, когда берёт маму за руку, а девочки идут за ними следом. Он ведёт их вперёд по ряду расставленных стульев, увитых зелёными листьями, арка украшена кремовыми цветами, теми самыми, про которые Гарри сказал, что они будут прекрасно смотреться на открытом зелёном фоне. Как и всегда, он был прав. Зейна не отпускает мысль, что всё выглядит потрясающе, так похоже на них, деревенский простой стиль. Гарри и Найл специально по этому случаю написали музыку, несколько их друзей по правую сторону играют на скрипке и гитаре, и это идеально. Во всём чувствуется рука Гарри. Зейн целует девочек, обнимает отца немного дольше, чем следовало бы — и вот он уже под аркой. Как и раньше он мог бы начать нервничать, но у него получается быстро побороть это чувство, когда Луи сжимает ему плечо и Лиззи целует в щеку. Ну вот и всё. Трудно сказать, замирает ли время, когда музыка сменяется инструментальной мелодией Элвиса. Гарри бы точно это подтвердил, и он всегда подтверждает, когда кто-то спрашивает, каково это — видеть свою вторую половинку на другой стороне алтаря. Если бы Зейн сейчас мог сформировать мысль, он бы точно сказал, что да, всё вокруг остановилось. Чтобы ко всему подготовиться, Зейн много читал. И им даже пришлось бросать монетку, чтобы решить, кто придёт первым и будет стоять рядом с Лиззи. Они много искали онлайн, чтобы понять, что чувствуют по этому поводу. Они читали, что это словно время застывает и тело замирает в оцепенении, когда осознание всего прокатывается волной сквозь тело, что да, это происходит, и вот тот самый человеком, который выбрал именно тебя. Но Зейну было нужно больше, чем это. Поэтому он спрашивал у своего отца, как это было для него, увидеть Тришу в свадебном платье, когда отец под руку вёл её к алтарю. Ясер говорил, что это было невероятно, и ты никогда не сможешь передать это ощущение, пока с тобой не случится то же самое по-настоящему. И если в эту секунду Зейн и мог посмотреть на кого-то, кроме Гарри Стайлса, то только на своего отца, чтобы встретится взглядом и разделить этот момент. Но он не может оторвать взгляд, когда Гарри идёт к нему, Энн и Джемма по разные стороны от него. Лицо Гарри расплывается в улыбке до ушей, совершенно головокружительной и трогательной. Он прекрасен, как никогда, волосы завиваются, глаза блестят, и он в таком же сером костюме, как и Зейн, и на груди прикреплён такой же цветок. Он делает то же самое, что и Зейн: отводит взгляд, чтобы обнять маму и сестру, а потом позволить Робину и Десу втянуть его по очереди в крепкие объятья. И потом он здесь. Они здесь вместе. Зейн поворачивается к нему, когда Гарри проходит под деревянную арку, и их руки так быстро находят друг друга, близко, очень близко. Зейн взглядом бегает по лицу Гарри, по его рту, глазам и щекам, ветер в самый раз раздувает его волосы. Он смотрит на его до глупого милое лягушачье лицо вот уже последние шесть лет — и это словно в первый раз. Гарри сильно сжимает его пальцы, а потом скашивает глаза. Зейн смеётся, только короткий смешок, после чего они оба решают уделять внимание происходящему. Лиззи начинает и приветствует всех собравшихся, гости занимают свои места. Она приветствует их от имени Зейна и Гарри, зачитывает написанные Гарри слова, о которых он неделями переживал, расхаживая по комнате в одних боксерах, а Зейн наблюдал. К этому моменту они оба знают их наизусть, поэтому Зейн не чувствует себя виноватым за то, что ненадолго уходит в себя. Это слишком много, чтобы принять сразу, тот факт, что они в самом деле женятся, прямо сейчас, в эту самую секунду. Они будут связаны друг с другом чувствами и законом, и случится на глазах у всех, кто когда-либо был важен. Они к этому готовы, они были готовы к этому столько, сколько Зейн себя помнит, и это идеально. — Зейн и Гарри, вы готовы? — Лиззи оттягивает Зейна в сторону и улыбается. Зейн смотрит на кивающего Гарри и кивает следом за ним. Потом его тянут за руку. Словно в трансе, он чувствует, как Луи разворачивает его — и в его руке внезапно оказывается серебряное обручальное кольцо. Он оглядывается назад и позади Луи видит, что Дония плачет и Кайан улыбается, а Бахар смеётся, а потом его снова отворачивают к Гарри. Найл с широкой улыбкой на лице делает то же самое с Гарри, и каждый со стороны Гарри, Джемма, и Эндрю, и его кузен Мэтт улыбаются. Теперь это действительно происходит. И это идеально. — Зейн? — Лиззи кивает. Точно, вспоминает Зейн. Он знает, что делать. Он берёт левую руку Гарри и вздыхает. — Гарри, ты мой лучший друг, — Зейн надевает кольцо ему на палец. — Я обещаю любить и заботиться о тебе. Обещаю всегда закрывать за собой дверь, когда я ухожу или возвращаюсь домой, потому что знаю, что это сводит тебя с ума. Обещаю петь, когда готовлю, потому что тебе это нравится. Обещаю смеяться над твоими шутками. Я обещаю, что буду твоим партнёром во всём до тех пор, пока смерть не разлучит нас. Гарри снова плачет, будто он вообще переставал, но сейчас он в самом деле выглядит немного жалко. Он хотел плакать, он это получил, думает Зейн, и у самого глаза на мокром месте, когда он улыбается. Будто бы все, кто на них смотрит, тоже коллективно плачут, что даже мило. — Гарри? — Лиззи снова кивает, явно не сдерживая слёз. — Зейн, ты мой лучший друг, — Гарри хлюпает носом, надевая идентичное серебряное кольцо на палец Зейна. — Я обещаю любить и заботиться о тебе. Обещаю, что ты всегда будешь отвечать за все дорожные карты в наших путешествиях, потому что я слишком часто заставлял нас блуждать. Обещаю не трогать твою камеру до тех пор, пока ты сам этого не попросишь. Обещаю рассказывать тебе только смешные шутки. Я обещаю, что буду твоим партнёром во всём до тех пор, пока смерть не разлучит нас. Гарри, точно комик, даже получил пару смешков из зала. Зейн смеётся вместе с ними и берёт Гарри за руки, крепка сжимая ладони. — Отлично парни, вы уверены, что согласны это сделать? — Лиззи улыбается, все вокруг смеются. Зейн смотрит Гарри прямо в глаза и улыбается. — Я согласен. Гарри подмигивает ему и улыбается в ответ. — Я согласен. — Тогда властью, предоставленной мне известным и почитаемым священник-за-минуту.com, я объявляю вас мужем и мужем, — она хлопает в ладоши и подпрыгивает на месте, её чёрное платье раздувается на ветру. Гарри отпускает его руки и хватается за отвороты пиджака Зейна, притягивая его к себе и целуя первым, как и тогда много лет назад на белом фоне студии. Вокруг них раздаются аплодисменты, музыка взрывается, и Гарри держится за Зейна, прижимая их друг к другу, пока Зейн не вспоминает, как нужно двигать руками и хватается Гарри за лицо. Это самый лучший поцелуй, что у него когда-либо был, решает Зейн, его первый поцелуй с кольцом на пальце. С последним и единственным человеком, которого он будет целовать до конца своих дней. — Ждал этого момента с тех пор, как увидел тебя в полотенце, — Гарри ухмыляется, не убирая лицо от лица Зейна. И Зейн не доверяет своему голосу, поэтому ничего не говорит. Хотя он улыбается.

***

Происходящее после окончания церемонии слегка головокружительно. Найл и Лиззи организовывают всех на фотографию, когда большинство присутствующих уже направляется к столикам и бару. Гарри со всеми Стайлсами, Зейн с Маликами, потом обе семьи вместе. Зейн с сёстрами. Гарри и Джемма. Зейн изо всех сил старается держать рот на замке и не говорить Мигелю, что надо делать, где стоять и как поймать нужный свет. Луи приходится ударить его по руке, когда Зейн выглядит так, словно вот-вот протянет руку и дотянется до камеры Мигеля, и он снова благодарен другу. Гарри под руку ведёт Зейна вокруг приёма, чтобы пожать руки и обнять каждого гостя, поблагодарить их за то, что они пришли. Он также называет как можно больше гостей по именам вслух ради Зейна, чтобы помочь ему запомнить тех, с кем он не очень хорошо знаком. И Зейн снова и снова шепчет Гарри на ухо спасибо. Они понимают, насколько сильно проголодались, только когда подают ужин, и внезапно они чувствуют, что умирают от голода. Они с огромным аппетитом едят рёбрышки, картошку и тушеные бобы, потому что Гарри говорил, что нет ничего ужаснее показушной свадебной еды. И пьют они пиво из особых пивных кружек, которые Джемма нашла онлайн и на которых написано Мистер и Мистер. Луи и Найл дают совместную речь, как друзья молодожёнов, и они уже немного пьяные от содержимого фляжки Луи и от тех коктейлей из водки с содовой, на которые они налегали сразу после того, как были сделаны фотографии. И это только ещё более неловко для них, когда они рассказывают какие-то небольшие нелепости о Гарри и Зейне и те мелочи, что они запомнили за совместные годы. И Найл только к концу начинает сентиментальничать, когда говорит, что знал ещё после их первого свидания, что Зейн и есть тот самый единственный для Гарри, когда он кричал через весь дом, что «бойфренды вернулись», а Гарри даже его за это не ударил. А Луи просто неприкрыто начинает плакать, к огромному удивлению Зейна. — Сначала Гарри был моим лучшим другом, — сквозь слёзы бормочет он, слегка поднимая стакан. — А потом появился Зейн, так ловко проскользнул, сволочь. И теперь у меня двое лучших друзей. Три, точнее, если считать этого привязавшегося блондина слева от меня. И вот теперь мы здесь, и они женаты, и мы все так счастливы, что с ними знакомы. Луи вытирает лицо. — Ладненько, вот и всё. За вас, парни. Относитесь друг к другу хорошо. Все хлопают и пьют, Гарри снова целует Зейна, прежде чем они поднимаются, чтобы обнять своих друзей. Потом Дония и Джемма вместе произносят речь, жалуясь на поездку вторым классом, а потом и сами начинают плакать. Люди на последних столиках даже вряд ли разбирают, что они там бормочут, но Зейн и Гарри слышат всё. Больше объятий. Больше выпивки. Зейн даже не успевает перевести дыхание и вот они уже идут в дом, чтобы разрезать торт и сделать ещё фотографий, где у них крем на подбородках. Они держатся за руки и ходят среди гостей, продолжая целоваться и обниматься с гостями. Посреди разговора со своим отцом и дядей Зейн оглядывается на вечеринку и видит Гарри с Бахар на руках. Сейчас ей уже восемь, такая же прекрасная, как и её мама, и сильная, как её бабушка, и она целует Гарри в щёку. Зейн ловит взгляд Гарри и подмигивает. Гарри подмигивает в ответ.

***

Их первый танец такой же нелепый, каким Зейн себе его и представлял. Всё начинается с того, что Лиам объявляет через микрофон, что все должны выстроиться вокруг танцпола. Зейн, держа Бахар на коленях, закатывает глаза. Это тот единственный момент, которого он совсем не ждал. Но Гарри подходит к нему, тянется к Бахар и щекочет её, а потом отодвигает её в сторону и протягивает ему руку. — Вставай. — Обязательно? — Да. — Ты уверен? Я могу напрочь оттоптать тебе пальцы, малыш, — Зейн хмурится. — Ты меня слышал. Вставай, — Гарри хватает его руки и тянет его за собой. Конечно же, Гарри ведёт, и на фоне играет старая песня Эда Ширана, где поётся о том, чтобы состариться вместе. Ничего удивительного, думает Зейн, хватаясь руками за рубашку Гарри. Они скинули свои пиджаки раньше, и теперь им проще, и он чувствует тепло Гарри сквозь его рубашку, у которой расстёгнуты почти все пуговицы и виднеются тату. Зейн смотрит на своё предплечье, где каждый может видеть чернила его татуировок, тех татуировок, на которые вдохновил его Гарри за все эти года, и это идеально. Он не наступает Гарри на пальцы, потому что Гарри помогает ему двигаться достаточно, чтобы это не выглядело так, словно они просто стоят, но и при этом не пытается наклонять его. Это было единственным условием, что они просто будут стоят как можно ближе и немного покачиваться. И Зейн в благодарности прижимается лицом к груди Гарри. Песня сменяется инструментальной мелодией, где просто гитара и лёгкие басы. Их друзья и родственники начинают толпиться вокруг них, и все пытаются сделать фото на телефон, когда Мигель появляется возле пульта диджея и берёт инициативу на себя. — Ты меня любишь? — слышит он вопрос Гарри и чувствует улыбку у себя на виске. — Думаю да. — Хорошо. — Ты любишь меня, поэтому полагаю, что мне следует любить тебя в ответ, — говорит Зейн и вздыхает, внезапно чувствуя усталость. Гарри смеётся, зарываясь к нему в волосы, и это всё идеально.

***

Они на заднем сиденье автомобиля на пути в отель, когда глаза Зейна так и норовят закрыться. Гарри сидит, облокотившись на него, его рука у того на бедре, и он так устал, что едва ли различает звуки, доносящиеся снаружи. Выбраться с этого вечера — словно преодолеть сложный лабиринт. К ним тянулись руки, объятья от родственников были на каждом шагу. Бахар не хотела отпускать Зейна: обхватила своими крохотными ручонками его за шею и не отпускала добрых десять минут, пока наконец-то не позволила опустить себя на пол. Дония плакала у него на плече наверно сотню раз, а Найл расцеловывал его щеки примерно столько же, и Луи не мог посадить Гарри в машину без хороших объятий. Под конец они уже никакие, когда Зейн наконец-то притягивает Гарри к себе за руку. Но это всё было от большой любви, и так много людей кричали им вслед, когда они отъезжали по просёлочной дороге, а Зейн и Гарри оба высунули головы из окна и улыбались. Родители Зейна держались за руки, когда махали им вслед, Джемма обнимала сестёр Зейна. Гарри напоминает ему, когда водитель поворачивает на основную дорогу, что их идиоты-друзья ещё могут минут десять наслаждаться открытым баром. И к тому моменту молодожёны будут всего лишь воспоминанием в их пьяных рассудках, пока они будут выжимать из вечеринки последнее. Но сейчас, здесь только они по дороге в отель. Их день свадьбы официально близится к своему завершению, так же быстро, как и опускаются веки Зейна. — Извините, сэр, — Гарри хватает Зейна за бедро. — Разве мне кое-кем не было кое-что обещано? Зейн откидывает голову направо на сиденье и бросает взгляд на широко улыбающегося Гарри. И на самом деле он обещал кое-кому три дня назад, что отсосёт ему в машине после всего празднества. Он ляпнул это, когда был между бёдер Гарри и мягкая кожа касалась его губ. Гарри крепко тянул его за волосы и слишком тяжело дышал носом, а потом кончил прямо на лицо Зейна. — Разве? — Зейн с удивлением дразнит его и уже сползает с сиденья. Гарри держится руками ему за плечи, когда тот усаживается у него между ног. Зейн расстёгивает его ширинку за секунды, и, даже несмотря на хмель от пива и шампанского и накопившуюся усталость, его рука также быстро оказывается на полутвёрдом члене. — Ты снова кончишь мне на лицо? — Зейн облизывает головку, проводя членом по нижней губе. — Ага, — выдыхает Гарри. — Но я так старательно прихорашивался ради этого дня, — вздыхает он, словно разочарован. — Сделал макияж и укладку. Гарри просто насаживает рот Зейна на свой член, когда они оба еле сдерживают смех. И вот как технически они заканчивают эту ночь, как раз, когда пробивает полночь и Зейн сидит с членом Гарри во рту. Их свадебный день заканчивается, когда Гарри зарывается пальцами в волосы Зейна и ногтями проскальзывает по коже. Но резко Зейн вспоминает. — Подожди, — бормочет он, слюна стекает на подбородок. — Ты должен посмотреть на своё кольцо. — Прямо сейчас? — скулит Гарри, у него на висках выступил пот. — Да, сейчас. Гарри стонет, по-настоящему раздраженно стонет, как было, когда Пэкерс проиграли, и вскидывает свою левую руку к лицу. Он стягивает новенькое серебряное кольцо как раз тогда, когда Зейн отстраняется и наслаждается видом Гарри и кольца. Зейн видит улыбку, расплывающуюся у него на лице, и не только потому, что он видит гравировку, но и потому что Зейн начинает активнее двигать рукой на члене.  — Нравится? — спрашивает Зейн и усиливает хватку. — Ах, малыш, — Гарри смотрит на него. — Для тебя, старика, это так сентиментально. — Говорит парень, которому тридцатник через пару лет. — Грубо. — Честно. Она оба помнят всё, словно это происходило вчера: их самый первый разговор. То, как Зейн храбрился перед Гарри, и то, как Гарри смеялся, держась рукой за живот и бормоча эти судьбоносные слова: «Я думаю, ты мне нравишься, Зейн». И было совсем не трудно придумать его собственные слова для кольца Гарри. Я думаю, ты мне тоже нравишься. И вот теперь они здесь, внутри кольца Гарри соприкасаются с кожей. Навеки-вечные и тому подобное. Зейн поддаётся Гарри и снова опускается вниз, обсасывая головку и обводя её языком. Он опускается глубже, сосёт уверенно и быстро, прям как Гарри научил его в библиотеке годами ранее, и ждёт, когда Гарри наконец-то подойдёт к разрядке. И когда Гарри проводит пальцем ему по щеке, чтобы напомнить посмотреть наверх, Зейн снова решает, что, если ему и предстоит всю жизнь сосать один член, он рад, что это будет Гарри. Гарри, конечно же, читает его мысли, когда они встречаются взглядами. — Ты будешь счастлив только со мной? — выдыхает он, уже близко. — Только я у тебя во рту. Только мой член. Зейн пытается кивнуть, но вместо этого только сосёт старательнее. И внезапно Гарри тянет его за волосы, чтобы он отстранился. Он кончает в его открытый рот, на губы, щёки и даже попадает на бровь. Зейн всё это принимает, позволяя моменту разукрасить его, когда Гарри наблюдает за ним с широко распахнутыми глазами. И после они улыбаются, когда Зейн забирается к Гарри на колени и позволяет залезть рукой к себе в штаны, чтобы ему отдрочили, шепча на ухо грязные словечки. И это идеально.

***

Следующим утром они чуть было не опаздывают на самолёт до Канкума. Родителям они говорят, что всё потому, что они проспали, потому что поздно вышли и попали в пробку, но на самом деле они просто дважды трахались в душе отеля и потеряли счёт времени. И они почти сломали плитку. Как в своей первой квартире, в их первом душе, когда Зейн слишком сильно вжал Гарри в стену. И даже когда на них кричит офицер управления транспортной безопасности за то, что нельзя бегать по аэропорту, и что молодожёны — это совсем не оправдание, ну. Это тоже идеально.