В каждом взгляде и вздохе

      Джоанна приезжала раз в две недели. В пятницу вечером садилась в купейный вагон, а рано утром в субботу осторожно стучалась в дверь Гейла.        Бывший шахтер без каких-либо слов впускал ее к себе, брал бутылку с бурбоном из ее рук и шел на кухню, где уже закипала турка с кофе.       Что может быть лучше горького кофе после бессонной ночи?       Вместе с ней в квартирку Хоторна, насквозь пропитанную терпким табаком и горьким запахом одиночества, залетал, словно диковинная бабочка, свежий воздух. Джоанна панически боялась закрытых помещений. Гейл терпеть не мог открытых окон, но ради нее делал исключение.         Они молча пили кофе под аккомпанемент голосов, доносившихся с улицы.       — Зачем приехала? — глухо спрашивал он.       — Просто.        «Чтобы не чувствовать себя одинокой. Чтобы ты, мудак, не сошел с ума, » — каждый раз добавляла она в мыслях.       Миллиарды несказанных слов летали в воздухе, но их не замечали, отмахивались, как от назойливых мух. Зачем нужны слова, если и так все ясно?        — Как она? — Гейл каждую вторую субботу задавал этот вопрос, словно надеялся, что когда-нибудь его Кис-Кис вернется.       — Никак/Нормально/С Питом/На той неделе свадьбу сыграли/Беременна, — ответ Джоанны время от времени менялся, но укор в ее взгляде никак не исчезал.       «Она никогда не простит тебя», — так и читалось в глазах Джоанны, — «хватит задавать этот блядский вопрос, если знаешь ответ».       Но Хоторн верил, ждал, искал в других, так сильно похожих на Кис-Кис девушках, что извивались под ним чуть ли не каждую ночь. Он пытался найти ее даже в Джоанне. И, черт возьми, иногда находил.       В едва уловимой улыбке. В черных прядях волос. В не-трогай-а-то-убью взгляде. В холодном грубом голосе. В осторожных движениях рук.       Однажды, спустя пару лет подобных встреч, Гейл не выдерживает.       В очередную субботу, стоит Джоанне зайти в его квартиру, Хоторн припечатывает ее к двери и целует.       В полной тишине. Грубо. Жестко. Прокусив ее губу до крови. С удивлением понимая, что она тут же отвечает ему.       Бутылка с бурбоном громко и неуклюже падает на пол. Звон разбитого стекла никого не волнует.       Пальто летит на пол и падает прямо на осколки. Все равно. Пусть валяется, промокает, пропитывается этим запахом безнадёжности.       Да, для Джоанны обреченность пахла именно бурбоном.        Гейлу неудобно стоять так. Мейсон намного ниже его, смотрит с непонятной, раздражающей его надеждой снизу-вверх.       Черт, она лишь хотела спасти его от тьмы, в которой он жил.       «Не напридумывай себе ничего. Ты лишь временное забытье», — глаза в глаза.        Джоанне плевать. Плевать на долбанную Эвердин, на долбанного Мелларка, черт бы побрал их счастливую семейку, на мир, на ее ухажёра, ждущего ее в Седьмом, на бесчисленных пассий Хоторна. У Джоанны поволока в глазах и расширенные зрачки. У Гейла, кстати, тоже.       — Блять, не медли, Хоторн.       Руки у Гейла холодные, шершавые, а тело сильное и крепкое.        Хоторн подхватывает ее под колени и, грубо сминая ее губы, несет в спальню.       В его кровати холодно и отчего-то неуютно. Но Джоанне нравится. Она будто вернулась в постель Эбернети. У того в Тринадцатом было так же холодно и неуютно. И они так же, как и сейчас с Гейлом, пытались найти спасение от тоски, что выжгла, как кислота, все внутренности.       Мейсон садится на Хоторна верхом и заглядывается на мгновение. Гейл приглушенно стонет, когда Джоанна начинает ерзать на нем.        Он быстро раздевает ее и себя, переворачивает Джоанну на живот.       Ему не терпится. Ему нравится. Ему хорошо. Даже постоянная ноющая боль в душе ненадолго исчезает.       Он искал Кис-Кис в каждой встречной брюнетке. И сейчас, черт возьми, он нашел.        В спутанных растрепанных черных волосах. В мягком податливом теле. В тихих стонах.        На мгновение Джоанна превратилась в Кис-Кис. Гейл словно опять оказался в своем отсеке в Тринадцатом и окунулся в свои самые сокровенные желания, которые Китнисс в свои самые темные ночи претворяла в жизнь.        Он тоже когда-то был просто спасением, лекарством от тоски, способом забыть. Теперь очередь Мейсон побыть заменой.       Поэтому, когда они заканчивают, Джоанна тут же встает и, абсолютно обнажённая идет на кухню.        Гейлу нужен перерыв. Он, отдышавшись, закрывает глаза.       Только в голове уже нет Кис-Кис. Черт, да там даже Джоанны нет. Только Прим и ее преданные глаза, с любовью смотревшие на Хоторна.        Бедная девочка. Что бы она сейчас сказала бы, если увидела своего героя таким? Раздавленным и беспомощным? Герой больше не герой. Он превратился в ходячую развалину.       Спустя полчаса возвращается Джоанна, принимает душ и собирается уходить.       — Ты еще приедешь? — зачем-то спрашивает Хоторн, прекрасная зная ответ.       — Да.       Гейл ее не провожает. Он знает, что дома Мейсон ждет какой-то добрый парень, забота и ласка. Он знает, что его ждут работа, выпивка и девицы из бара.       Только больше он не ищет замены Кис-Кис. Каждую вторую субботу с этой задачей прекрасно справляется Джоанна.       Хоторн больше не одинок.        Джоанна приезжает раз в две недели. В пятницу вечером садится в купейный вагон, а рано утром в субботу осторожно стучится в дверь Гейла.        От пальто, что она носит уже давно, едва заметно пахнет бурбоном.        От нее тонко-тонко пахнет Гейлом.        Китнисс замечает это однажды, обнимая старую подругу, когда Мейсон приезжает к ней повидать счастливую семейку Мелларк.       Джоанне плохо. Ее тошнит от обмана и быстрого, ничего незначащего секса в Хоторном раз в две недели.        И, в тысячный раз собираясь домой после субботней встречи, она наконец находит в себе силы:       — Я больше не приеду.       — Почему?       — У меня свадьба в следующее воскресенье.       Свадьба правда будет. Только через несколько лет. Сейчас Джоанне хочется убежать из этой комнаты, из этого дистрикта, от этого человека. Ей хочется спастись.       — Совет да любовь.       Гейлу плевать. Нет. Не так. Ему поебать. На Мейсон, на ее женишка, на Кис-Кис, на весь мир.       Хоторн остался абсолютно один. Никому не нужен, только девицы с бара готовы разделить с ним постель. И он наконец счастлив. И ему наконец так плохо, что даже выть, кричать и проклинать никого не хочется.       И, словно молния, приходит простая истина, объясняющая все. Он умер там, в далеком Капитолии, вместе с Примроуз Эвердин.