Последний полёт "Валькирии"

Хан

Хан снова видел тот же сон: Джим Кирк, одурманенный соком и стонущий в его объятиях, отчаянно сражающийся с разбуженной страстью и пытающийся уйти. Но теперь Хан не отпускает его. Вместо этого он разрывает на Джиме ненавистную жёлтую форменную ткань, мешающую ему полностью ощутить это молодое, сильное и такое желанное тело. Джим больше не сопротивляется, его прерывистое дыхание превращается в непрерывный стон. Хан больше не может ждать. Он толкает Джима лицом на стол, и банки с краской опрокидываются на злосчастный набросок. Неважно. Брюки Джима следуют за остатками формы. Ещё одно движение – и мир вокруг перестаёт существовать. Хан словно оглох и ослеп разом. Есть только безумный, неописуемый восторг проникновения в горячую живую плоть. Хан замирает на секунду, а потом начинает двигаться. Ритм его движений всё ускоряется и ускоряется, пока вселенная не взрывается вокруг него… Хан раздражённо откинул мокрые простыни и вскочил. Проклятье, это переходит всякие границы. Мальчишка становится просто наваждением. Он как сок страсти, только действует на расстоянии. Любого другого Хан бы уже давно соблазнил или заставил: он проделывал это десятки раз, и никто из тех, на кого Хан положил глаз, не смог избежать своего счастья. Но рядом с Джимом желание обладать им немедленно было настолько всеобъемлющим, что сил Хана хватало только на то, чтобы хоть немного контролировать себя. Ни о каких интригах речи не шло. И запрет физического контакта предназначался не для успокоения Джима, а для самого Хана. Он уже два раза почти сорвался и боялся, что в третий не сможет удержаться. Но и отказаться от мучений под названием «полёт «Валькирии» Хан не мог. Сначала это было частью плана по соблазнению Джима, а когда план с треском провалился, Хан понял, что он возненавидит и нечаянно убьет любого другого назначенного взамен наблюдателя просто за то, что он не Джим Кирк. И это будет дипломатическим провалом. Ситуация зашла в тупик и изводила Хана, лишая его сна ночью и самообладания днём. Хан со всего размаху ударил кулаком в стену. Боль отрезвила его. Ничего, осталось совсем чуть-чуть. Скоро всё закончится. Победа над клингонами – это всего лишь вопрос времени, и очень короткого времени. А потом они, новая раса людей, восстановят порядок и справедливость, захватив Звёздный Флот и подчинив так бесчестно обошедшуюся с ними родную планету. И тогда этот мальчишка станет его законным трофеем, его игрушкой, и никакая дипломатия не будет мешать Хану обладать им… Но почему-то эта мысль не принесла ожидаемого, уже привычного удовлетворения. Словно в ней появилась какая-то неправильность, словно не этого он так жаждал последние пару месяцев. На утреннее совместное совещание Хан прибыл в совершенно разобранном состоянии. И вид Джима, который весело перешёптывался с какой-то девицей из посольства, не добавил ему настроения. «Знал бы ты, что тебя ждёт, не улыбался бы», – мстительно пробормотал про себя Хан и отвернулся, ненавидя сейчас Джима за свою слабость. Монотонный ход совещания был внезапно прерван экстренным сообщением. В бою с клингонами погиб ещё один корабль Федерации. Хан рассеянно следил за записью, переданной с другого, уцелевшего корабля, думая о том, что каждый потерянный сейчас корабль уменьшает будущий Флот Титании, когда что-то привлекло его внимание к происходящему на экране. Картинка казалась смутно знакомой, но в чём дело, Хан не мог разобрать. Он столько раз видел клингонские боевые корабли, их появление и исчезновение, вспышки отражаемых щитом атак… Его мысли прервал неожиданный грохот в зале. Обернувшись на шум, он увидел рядом с опрокинутым стулом Джима с выражением нарастающего ужаса на разом побледневшем лице. Почувствовав беспокойство, Хан снова взглянул на экран. Изменившийся ракурс подтвердил его догадку: на мгновение мелькнула знакомая надпись «NCC-1701», и затем всё исчезло в огненном клубке. Капитан не мог не узнать свой корабль. Хан перевёл взгляд на Джима. Лицо того было искажено болью, губы кричали беззвучное «нет», кулаки побелели от напряжения. Не замечая катящихся по щекам слёз, Джим невидящим взглядом обвёл присутствующих и, шатаясь, направился к выходу. Когда он вышел, кто-то прошептал: – Бедный Джим. Это был его корабль. Хан прикрыл глаза. Он знал эту боль. И сейчас заново переживал её, как в тот момент, когда ему впервые сообщили, что с «Ботани Бей» он остался один. Он помнил это бескрайнее отчаяние. Прошло пять лет, и острота потери немного утихла. Он даже в состоянии держать себя в руках при мысли обо всех погибших товарищах. А тогда… Тогда он сорвался и крушил всё вокруг, обезумев от горя. Говорят, он чуть не убил двух человек, пытавшихся остановить его. Но он этого не помнил. Была только невыносимая боль, бездонное отчаяние и бессильная ярость. И солёный вкус на губах. И Хан знал, что будет потом: пустота полного одиночества от осознания, что все, кто был тебе дорог, теперь всего лишь космическая пыль. Хан вскочил, оттолкнув, как назойливую муху, пытавшегося его остановить Трайдена. Неведомая сила тащила его туда, к Джиму, чтобы защитить, спрятать его от этой боли. Как будто это возможно… Но в холле перед залом заседаний Джима уже не было. Хан судорожно пытался сообразить, куда могло его понести в таком состоянии: домой, на космодром, куда? Сзади раздался шум открывающейся двери. – Господин консул, стойте, совещание ещё не закончилось. А потом у вас важная встреча с Первым, – сказал Трайден. Хан повернулся к нему, с трудом возвращая мысли к обычным делам. Да, эту встречу нельзя отложить. Но кто-то должен присмотреть за Джимом. – Ты! – Хан наставил на адъютанта палец, чтобы у того не было сомнений, кому приказывают, хотя рядом всё равно никого не было. – Ты не нужен мне у Первого. Найди его. И будь рядом. Хан не заметил ни двусмысленности фразы, ни того, что не назвал никакого имени. Он был слишком поглощён своими переживаниями. Но Трайден не удивился и не переспросил, лишь кивнул. Хан проводил его взглядом и с тяжёлым сердцем вернулся в зал. Встреча с Первым консулом затянулась. Война истощала ограниченные ресурсы Титании, но о том, чтобы сообщить об этом Федерации, не было и речи. Нельзя демонстрировать свою слабость противнику, пусть и будущему. Вызовы у Хана и Первого консула прозвучали одновременно. Трайден практически кричал в коммуникатор: – Джеймс Кирк угнал «Фаррагут»! – Угнал? Это что, велосипед, чтобы его угонять?! – Простите, сэр, я не понимаю… «Идиот, он не знает, что такое велосипед!» – Как? – Насколько мне известно, корабль прибыл для ремонта, Кирк объявил эвакуацию, а когда все покинули корабль, он заперся внутри и запросил разрешение на старт. Ему не дали, он сорвал причальные опоры и через несколько минут ушёл в варп. – Направление? – Клингоны, сэр. – Его преследуют? – Нет, сэр. Здесь неразбериха. Формально это гражданин Федерации на корабле Федерации, то есть это дело Федерации… – Немедленно подготовь «Валькирию». – Сэр?.. Но Хан уже не слушал. Он понял, что происходит: Джим всё-таки сорвался. Сорвался, как сам Хан когда-то. Но ярость Хана была слепа и бессильна. А у Джима есть кому мстить прямо сейчас. И никто, кроме Хана, не знает, что Джим единственный обычный человек, умеющий обращаться с гравитационной пушкой. И всю её мощь он собирается обрушить на врагов, отнявших у него его команду. А это значит, что корабль будет беззащитен, пока не восстановится мощность варп-ядра. Неподвижен и беззащитен в окружении разъярённых клингонов. Поэтому он всех выгнал. Глупый отчаявшийся мальчишка решил поиграть в камикадзе. Наверно, от лёгкой перегрузки в лифте, у Хана потемнело в глазах. Едва ступив на мостик, Хан потребовал старта. – Куда он отправился? Трайдену не надо было объяснять, о чём идет речь: – Судя по всему, на Х’Аторию. Х’Атория. Одна из двух оставшихся у клингонов планет, не считая Кроноса. Их самая большая военная база, к которой Звёздный Флот ещё не знал, как подступиться. И этот болван отправился туда. Проклятье. – Курс на Х'Аторию. Выход из варпа за второй луной. Трайден попытался возразить, но, встретившись взглядом с капитаном, передумал. – Скорость варп 7. Трайден всё-таки не сдержался: – «Валькирия» никогда не ходила на варп 7, сэр. Это может вызвать нестабильность варп-ядра. – Его надо догнать, – Хан говорил медленно, словно впечатывая слова в своего адъютанта. И достал фазер: – Ты, наверно, забыл, что неподчинение старшему офицеру в военное время приравнивается к измене. На мостике наступила тишина. И это было хорошо, потому что сейчас Хану нужно было сосредоточиться. Его интеллектуальные способности превосходили способности обычного человека, но даже ему требовалось усилие, чтобы вспомнить последовательность цифр, которую он видел всего один раз – грависдвиг «Фаррагута». Это была сверхсекретная информация, основа «Возвращения», Федерация ни в коем случае не должна была даже заподозрить, что переместиться на корабль с гравипушкой всё-таки возможно: нужно только знать особую, индивидуальную для каждой гравипушки последовательность, корректирующую создаваемые ею помехи и называемую грависдвигом. Даже среди Консулов Хан был единственным, имевшим доступ к списку всех грависдвигов, ведь план был его детищем. Этот список никогда не покидал Штаба, даже виртуально, так что сейчас Хан мог надеяться только на свою память. Когда до прибытия осталось пять минут, Хан перевёл управление на автопилот и направился к шаттлу, жестом позвав за собой Трайдена. – У нас будет очень мало времени после выхода из варпа. Ты переместишь меня на мостик этого корабля, я заберу Джима и вернусь через транспортер нашего шаттла. В бой не вступать. – Говоря это, Хан активировал грависдвиг «Фаррагута» в панели управления транспортером. – Нет, сэр. Хан в недоумении повернулся к адъютанту. Тот съёжился под тяжёлым взглядом, но повторил: – Нет, сэр. Во-первых, использование грависдвига категорически запрещено до начала «Возвращения». А во-вторых, это же самоубийство! Я не дам вам этого сделать. – Идиот! По-другому его не вытащить! – А зачем вам его вытаскивать, генерал? Хан словно с разбегу врезался в бетонную стену. Он даже не заметил, с какой тоской Трайден произнёс его старое земное звание, ставшее тайным прозвищем, которым он называл его раньше, до того, как Хан стал послом, до того, как он стал Консулом. Когда Хан был его и только его «генералом». «Зачем?» С того момента, как Хан понял, что задумал Джим, им овладела одна очевидная и естественная мысль – спасти его. Не позволить ему погибнуть. Вопрос Трайдена застал его врасплох, словно сорвав пелену с глаз. И новая реальность Хану катастрофически не нравилась. Он, годами разрабатывавший план мести, убедивший встать на свою сторону целую планету, теперь готов поставить под удар всю кампанию из-за какого-то мальчишки? «Что со мной происходит?!» Марево варпа за иллюминатором сменилось чистым пространством бескрайнего космоса. Если не начать действовать немедленно, Джима не спасти. А правильно это или неправильно, можно решить потом. «Я подумаю об этом завтра», – фраза показалась Хану странно знакомой, но и эту мысль он тут же откинул. Хан демонстративно перевёл фазер в боевой режим: – Выведи шаттл из зоны помех гравипушки. – И покачал поднятым оружием. – Я не шучу. Так же, не опуская оружия и не сводя глаз с Трайдена, Хан сам активировал транспортер. На мостике «Фаррагута» ему понадобилась секунда, чтобы перевести фазер на оглушение.

***

Хан стоял посреди медотсека «Валькирии» с Джимом на руках. Ему казалось, что он сходит с ума. Здравый смысл кричал ему, что нельзя ставить влечение к смазливому мальчишке выше интересов своего народа, нельзя так бездумно рисковать тайной, от которой зависит весь план захвата Звёздного Флота. Да, нельзя. Вот только от одной мысли, что Джим мог погибнуть, у Хана подкашивались ноги. Он не мог заставить себя положить Джима, потому что ему казалось, что если он его отпустит, тот исчезнет, пропадёт, совершит очередную глупость… Он впал в какое-то оцепенение. Острожно вошёл Трайден. Оглядев Хана и оценив ситуацию, он тихо, но настойчиво сказал: – Положите его, господин консул. Если вы будете так сжимать его, он задохнётся. Хан словно не слышал. – Он вообще жив? Последние слова что-то задели в сознании Хана, и он нехотя опустил свою ношу на единственную кровать в маленьком медотсеке «Валькирии», не сводя взгляда с Джима, словно продолжая мысленно держать его. Не глядя на Трайдена, он сказал: – Я просто оглушил его из фазера. Это моя кровь. И, опередив встречный вопрос адъютанта, добавил: – Я в порядке. – Он видел вас? Хан покачал головой. – Вам безумно повезло, что вы живы, господин консул. «Фаррагут» мог взорваться до того, как вы добрались до нужного шаттла. А если бы он взорвался на несколько секунд позже, вам не удалось бы сбежать под прикрытием обломков. Один шанс на миллион. – Трайден вздохнул. – Патриарх понял, что произошло. Вам приказано по возвращении немедленно явиться к нему для рапорта. Трайден замолчал, ожидая реакции Хана. Не дождавшись, продолжил: – Я сообщил им, что мы погнались за этим человеком, чтобы избежать утечки информации, если он хочет стать перебежчиком. Надеюсь, это оправдает использование грависдвига. Хан посмотрел на своего адъютанта. Как получилось, что он, Хан, готов был застрелить самого верного и самого преданного своего последователя? Человека, который без раздумий пожертвует ради него чем угодно и не просит ничего взамен? Того, кто после «Ботани Бей» вернул для Хана смысл слову «семья»? Трайден ведь даже научился не афишировать свои сексуальные похождения, хотя и не понял, почему Хан так нервно на них реагирует. – Спасибо, Трайден. Тот на секунду замолчал, собираясь с духом, а потом сказал: – Вы никогда не простите себе, что позволили этому временному помешательству разрушить цель всей вашей жизни. Не предавайте себя. Хан тяжело опустился на стул. Временное помешательство – это самое подходящее определение для того, что с ним происходит. То, как он чуть не сорвал операцию с самого начала, попытавшись соблазнить капитана корабля, спасённого для вхождения в доверие к Федерации. И то, как он почти бессознательно преследовал Джима на «Энтерпрайзе». И то, что он добровольно согласился подвергать себя пытке под названием «полёт «Валькирии», каждый раз балансируя на грани между практически невыносимым желанием немедленно трахнуть Джима и пониманием, что подобный инцидент даст повод Федерации разорвать союзный договор, оставив их без пушек и без будущего. А сегодняшние события стали апогеем безумства. Как он мог допустить, чтобы всё это зашло так далеко? Как он мог так бездумно рисковать будущим своего народа? У него нет на это права. Слишком многое поставлено на карту. Он и так достаточно испытывал свою удачу. Подобное больше не повторится. Хан решительно встал и, больше не взглянув на Джима, направился на мостик. Патриарх слушал стоящего перед ним Хана молча, не перебивая, не задавая вопросов, даже не глядя на него. Можно было подумать, что старик вообще уснул в своём мягком кресле, если бы тот не бросал на Хана время от времени быстрый внимательный взгляд. Да, патриарх был стар: один из первых рождённых здесь, он был свидетелем всей истории Титании. Нельзя сказать, что Хан робел перед ним, в конце концов, формально он родился раньше любого на этой планете, но неопределённость молчания Патриарха действовала ему на нервы, потому что от этого старика сейчас зависела его судьба. Даже после того, как Хан закончил, Патриарх продолжал так же неподвижно сидеть в своём кресле. Хан ждал. Наконец Патриарх заговорил: – Ты ведь знаешь, что я всегда был против расходования средств на поиск «Ботани Бей». – Теперь Патриарх не сводил с Хана пристального взгляда. – Я считал, что им можно найти лучшее применение. Но мои предшественники думали иначе. Мы жили в условиях жёсткой экономии, но снова и снова искали вас. А нашли только тебя. Ты не представляешь, как все были разочарованы. Но мы недооценили тебя. Ты не просто один из нас, не просто лучший из нас. Когда тобой овладевает идея, ты способен все свои силы подчинить ей. И не только свои. Энергия твоей ненависти, твоей жажды мести пропитывала всё и всех. Ты пришёл, как тайфун, сметая старые страхи и открывая новые горизонты. Ты показал нам, к чему стремиться. Ты дал нам что-то большее, чем примитивная забота о выживании под страхом обнаружения. Патриарх поднялся и подошёл к Хану: – Поэтому я поддержал тебя, когда ты самовольно вступил в контакт с Федерацией, тем самым спровоцировав досрочное начало «Возвращения». Ты оказался прав, твоё спонтанное решение защитить корабль Федерации заставило их доверять нам. И вот мы в полушаге от победы. Это безумное нападение на Х’Аторию нанесло клингонам такой урон, что до победы остались считанные дни. – Он положил руку Хану на плечо. – Я не знаю, что ты нашёл в этом мальчишке. – На секунду голос Патриарха стал мягким, почти заботливым, но тут же в нём снова прорезался металл: – Но учти, любой другой за подобные действия поплатился бы головой. Патриарх вернулся в своё любимое кресло: – Даю тебе пару выходных. Подумай, вспомни, ради чего мы всё это затеяли. Иначе праздновать победу придётся без тебя. Фраза «что ты нашёл в этом мальчишке» крутилась в мозгу Хана, обжигая и царапая острыми углами. Хан сам с трудом понимал себя. Как он мог так поступить? Как он мог оказаться таким слабым, таким мелодраматически податливым? К тому же давали о себе знать бессонная ночь и усталость от погони. Хану хотелось только одного – добраться до кровати и забыться. Но на улице, за линией охраны, в предрассветных сумерках его ждал Джим. Хана хватило только на то, чтобы кивнуть и пройти мимо, не оборачиваясь. Джим догнал его и пошёл рядом. – Я искал тебя, чтобы поблагодарить. Трайден сказал, что ты здесь. Прости, я втянул тебя в неприятности. Хан пожал плечами: – Никаких неприятностей. Поймать перебежчика, пытающегося сдать нашу технологию клингонам, – мой долг. Джим от неожиданности остановился как вкопанный. Хан молча продолжал идти вперёд. С криком: «Постой, подожди!» – Джим догнал Хана и встал перед ним: – Если я перебежчик, почему я до сих пор жив и на свободе? – Потому что когда я тебя нашёл, ты стрелял по клингонам, а не разговаривал с ними. – А до этого ты действительно думал, что я… предатель? Хан отошёл на шаг в сторону, чтобы Джим не видел его лица: – Твой экипаж – это твоя семья. Когда ты узнаёшь, что все они погибли, жизнь теряет смысл. Остаётся только боль и отчаяние. И чувство вины за то, что ты не с ними. А потом тобой овладевает жажда мести и жгучее желание не позволить подобному повториться. И неважно, чем придётся пожертвовать. Я ответил на твой вопрос? Хан повернулся к Джиму и увидел, что тот беззвучно рыдает сквозь прижатые к лицу кулаки. И в следующее мгновение вдруг осознал, что обнимает Джима, прижимает к себе, успокаивающе гладит по волосам, а тот бессвязно шепчет: «Они… погибли… все… погибли…» Время остановилось. Мир замер. Во всей вселенной существовало только дыхание Джима на его плече. В этот момент Хан был готов снова и снова терять «Ботани Бей», если бы только это могло помочь Джиму. Он готов был отдать что угодно, лишь бы рыдающий в его объятиях человечек успокоился. И остался здесь навсегда. Но Джим быстро смог взять себя в руки и неловко отодвинулся: – Прости. Прости за истерику. Я пойду. Прости. И – спасибо. Хан снова кивнул и ушёл, заставив себя смотреть только вперёд.

***

Он не находил себе места. Он не мог думать ни о чём, кроме Джима. Его руки горели ощущением Джима, его щёку по-прежнему щекотали непослушные волосы Джима. Он слышал его всхлипывания и видел дрожащие на ресницах сверкающие капли. А потом его охватывал ужас, когда он снова ощущал груз почти безжизненного тела, запах гари и отзвуки взрывов. Но он боялся не смерти. Присущее любому чувство самосохранения меркло при одной мысли, что этому отчаянному мальчишке грозит смертельная опасность. Хан то сидел, уставившись в одну точку, то бесцельно блуждал, ничего не видя перед собой. А потом его как громом поразила мысль, что Джим может выкинуть что-нибудь ещё, и он среди ночи помчался в резиденцию Земной делегации. Комната Джима пустовала, и никто не мог ответить, где он. Хан нашёл его там же, где и в первый раз: маленькая фигурка перед огромным окном на последнем этаже. Только в этот раз на космодроме не было ни одного корабля, лишь обновлённые причальные опоры помаргивали в темноте, неумело притворяясь звёздами под усыпанным бриллиантами куполом. Хан подошёл, нарочито громко ступая, чтобы не напугать его, как в прошлый раз, и стал рядом. Джим на мгновение повернул к нему лицо с мокрыми дорожками слёз и тут же безучастно отвернулся. Но за этот краткий миг взгляд его окатил Хана такой ледяной тоской, что внутри у него всё сжалось. Он помнил себя таким. Тогда, много лет назад, первые дни на Титании, когда отступило первое отчаяние, он был таким: механически ел, когда ему об этом напоминали, ложился в кровать, когда наступала ночь. Он медленно и одиноко тонул в океане безнадёжности. Как Джим сейчас. Хан одной рукой обнял Джима за плечи, будто пытаясь согреть его, защитить, уберечь. Тот словно не заметил, не сводя глаз со звёздного неба за окном, но не видя его. Хан проглотил вставший в горле комок и тихо заговорил: – Звёзды – они равнодушные. Им всё равно, сколько людей на них смотрят. Если какая-нибудь катастрофа уничтожит во Вселенной всю жизнь, звёзды будут по-прежнему освещать безжизненные планеты. Только людям может быть не всё равно. Жизнь имеет смысл, когда у тебя есть семья, есть те, кому ты нужен. Человек – ничто без семьи. Те, кто называют себя одиночками, всего лишь трусы, боящиеся потерь. А потери… Потери неизбежны. Жизнь несправедлива, она порой отбирает у нас самое дорогое, оставляя только воспоминания. И боль. Хан замолчал и посмотрел на Джима. Тот повернулся к нему. Слёзы закончились, и эта самая боль была единственным, что осталось в его глазах. Она чёрной дырой затягивала Хана в прошлое отчаяние, вскрывая почти зажившие раны, утягивая на дно безысходности. Хан решительно взял Джима за руку и потянул за собой: – Пойдём, я знаю, что тебе сейчас нужно. Джим шёл за ним молча и послушно, как кукла. Не спрашивал, куда его ведут и зачем. Казалось, поставь его сейчас под ракетные дюзы, и он будет так же равнодушно взирать на вырывающееся из них смертоносное пламя. В своей квартире Хан усадил так же механически подчинившегося Джима в кресло. – Вот чего мне не хватало всё это время – хорошего алкоголя, – проговорил Хан, доставая из шкафа бутылку виски и бокал. Джим не ответил, наверно, даже не услышал. Хан вздохнул и тоже замолчал. Плеснул в бокал золотистый напиток и вложил Джиму в руку. Тот послушно глотнул – и закашлялся от неожиданности, изумлённо глядя на Хана. Тот усмехнулся: – Давай-давай, это лучший виски в мире. Привезён с Земли по специальному заказу Четвёртого консула. Не смей отказываться. Словно проснувшись, Джим поглядел на бокал в своих руках, поднёс к лицу и осторожно вдохнул запах напитка, привычно посмотрел бокал на свет. И выпил. Хан налил ещё. И ещё. После третьего бокала Джим заплакал. После пятого – заговорил. Он рассказывал о никогда не лгущем Споке, о неприступной красавице Ухуре, о вечно недовольном МакКое, о юном гении Чехове, об инженерном волшебнике Скотте… Он вспоминал какие-то смешные и забавные истории, его лицо просветлялось, в глазах снова появлялся блеск, движения снова становились живыми… Потом он вспоминал, что произошло, замирал на полуслове, беспомощно глядя на Хана, словно говоря: «Как же так?». И тогда Хан снова подливал ему в бокал. Хан молчал и слушал, не перебивая, не переспрашивая, и вдруг с удивлением понял, что он завидует этим малознакомым, да к тому же уже погибшим людям. Он, Четвёртый консул Титании, будущий Патриарх галактической империи, завидует простым офицерам Звёздного Флота, потому что они – семья Джима. Потому что ему до смерти хочется, чтобы Джим говорил о нём с такой же нежностью и теплотой, чтобы глаза Джима загорались такой же радостью при мысли о нём, и даже чтобы его гибель приводила Джима в такое же отчаяние. Тогда Хан достал бокал и себе. Джим оплакивал и «Энтерпрайз», свой первый и единственный корабль. И мысль, что эта железка значила для Джима больше, чем он, причиняла Хану почти физическую боль. Пришлось открыть вторую бутылку. Вдруг Джима посетила какая-то новая мысль. Он сфокусировал на Хане уже достаточно мутный взгляд и с трудом произнёс: – Покажи мне снова… этот рисунок. – Какой… – начал было Хан, но тут же понял, что Джим имеет в виду: «Энтерпрайз» и «Валькирия». Тот самый эскиз, так и не ставший картиной. Свои работы Хан хранил в спальне, совмещённой со студией. Он кивнул Джиму и вышел, собираясь принести рисунок. Но услышал сзади нетвёрдые шаги. Хан внутренне усмехнулся: как всё-таки легко поддаются алкоголю обычные люди. Он как раз достал пачку листов, чтобы найти среди них нужный, когда Джим налетел на него, чуть не сбив с ног. Пришлось подхватить его, чтобы он не упал. Рисунки разноцветным листопадом разлетелись по комнате. Джим рвался их подобрать, бормоча извинения и всем телом повиснув на поддерживающих его руках. Хан решительным жестом встряхнул его и усадил на кровать: – Не надо, я сам разберусь. Поиск нужной работы в ворохе, устлавшем пол, занял пару минут. И, повернувшись к Джиму со словами: «Я дарю его тебе», – Хан увидел, что тот мирно спит. Улыбка, пусть и дурашливо-пьяная, освещала лицо Джима, словно во сне он забыл обо всех своих бедах. И Хан не решился его разбудить. Он смотрел на Джима и медленно тонул в безбрежном океане непривычной нежности. Опустившись на пол рядом с кроватью, Хан прижался лицом к руке Джима и закрыл глаза. Он наслаждался этим новым, неизведанным чувством. Никогда раньше он не бывал так счастлив просто от возможности прикоснуться, от возможности просто быть рядом. Пусть он пьян и спит. Но он здесь. И Хану казалось, что если не позволить себе уснуть, то эта ночь будет длиться вечно. Он вечно будет сидеть у его ложа, вечно будет держать его за руку. И Джим вечно будет рядом. И никогда не наступит утро с его суетой, одиночеством и приближением неизбежного… Первые лучи здешнего светила, которое Хан уже привык называть солнцем, пробились сквозь завесу туч на востоке и запрыгали солнечными зайчиками по комнате. А Хан всё сидел в той же позе, не смея нарушить колдовство момента. Но даже генетически модифицированные люди подвержены усталости и алкоголю…

***

Хан обнимает плачущего Джима, успокаивающе гладит по волосам. Но Джим вдруг отталкивает его руки, поднимает голову, и на лице его – ненависть. – Подонок! Ты убил всю мою семью! Ненавижу! – голос Джима, но не его слова. Эти слова когда-то давно Хану кричал пытавшийся его убить мальчишка, которому каким-то невероятным образом удалось пронести с собой оружие в спальню Хана. Тогда, скрутив мальчишку и сломав ему шею, Хан испытал всего лишь раздражение от испорченного вечера. Но сейчас его сердце сжимает отчаяние. Он даже не сопротивляется, когда Джим начинает его бить. Джим никогда не простит Хану захват Земли. Он будет ненавидеть его, будет пытаться уничтожить, пока не погибнет сам. Хан уже достаточно хорошо его узнал, чтобы не питать ложных надежд. И это невыносимо. Невыносимо думать, что Джим никогда больше не захочет ему улыбнуться, не захочет даже находиться рядом с ним. Конечно, его можно заставить. Люди ещё не на такое способны под угрозой боли или смерти. Но впервые в жизни Хан не хотел принуждать. Потому что ему нужно было не только это тело. Ему нужен был весь Джим Кирк. Чтобы Джим считал его своей семьёй. И отчаяние от невозможности этого убивало Хана. Ему хотелось только одного: чтобы удары Джима, наконец, достигли своей цели и дали ему спасительное забытьё. Но разве может обычный человек свалить генетически модифицированного? Надо дать ему фазер… Солнечный свет резал глаза, тело ныло от неудобной позы. Но тающее воспоминание шептало, что шевелиться нельзя, и Хан оставался неподвижен, пока голова не прояснилась. И тогда он понял, что сидит у пустой кровати. Почему-то было больно от того, что Джим ушёл, не сказав ни слова. Словно вчера между ними возникла некая связь, а таким своим уходом он её разрушил. И каждый предмет в комнате напоминал об этом: разбросанные листы на полу, недопитый бокал на столе, смятая постель… Джим не взял рисунок. Вот он, на куче других набросков «Валькирии», «Альфы», «Рамы»… Но только здесь есть «Энтерпрайз», которого больше не существует. Повинуясь внезапному порыву, Хан схватил многострадальный лист со следами пальцев Джима и разорвал его надвое. Потом ещё и ещё, пока тот не превратился в ворох цветных кусочков. Больше ничего не будет. Вчерашние мгновения счастья промелькнули и исчезли. Всё закончилось, так и не начавшись. Хан яростно пнул гору листов, словно это они были во всём виноваты. Он всегда ненавидел эти слова: «Нет выхода», но сейчас они полыхали у него в голове, затмив все другие мысли. Он бессильно опустился на пол. Прямо перед ним оказался непонятно как сохранившийся черновик «Возвращения», первый набросок грандиозного плана. Наверно, он случайно затесался в стопку к эскизам и поэтому избежал уничтожения. Хан взял его в руки. Сколько прошло времени с тех пор! Как всё изменилось! Всё было просто тогда: были «мы», и были «они». Но на экране «Валькирии» появился этот мальчишка, и мир перевернулся. Он один из «них», но для Хана он дороже, чем любой из «нас». Выхода нет. Патриарх прав, до «Возвращения» остались считанные дни, и его, Хана, заветная мечта последних лет, мечта, которую с ним разделяет целая планета таких же, как он, на воплощение которой было направлено столько сил, станет реальностью. Вот только цена этой победы стала неизмеримо больше. Хан представил себе Джима-пленника. Джим не поймёт, не захочет понять, что люди сами создали Хана и ему подобных, чтобы управлять собой. Он будет страдать от мысли, что Федерация разрушена, а Земля захвачена. И за всё это он будет ненавидеть Хана. Он будет строить планы побега, а когда отчаяние и безысходность поглотят его, он начнет бунтовать и рваться на свободу, напрашиваясь на смерть. Позволить ему бежать? Но ведь Джим не будет сидеть тихо в укромном уголке. Он бросится в самую гущу и погибнет. Или его поймают. Хан вздрогнул, вспомнив, какая медленная и мучительная смерть ожидала захваченных им врагов. Джим всё равно умрёт. Как бы Хан ни поступил. Единственное, что осталось, это проявить немного милосердия. Из посольства Федерации передали, что по состоянию здоровья Джеймс Кирк завтра не сможет выполнить свои обязанности наблюдателя на «Валькирии». Хан криво усмехнулся. Это тоже было больно – то, что Джим не удосужился сообщить об этом сам. Полёты без наблюдателей запрещены, но Хану ненавистна была сама мысль, что в кресле второго пилота, в кресле Джима, будет сидеть кто-то другой. Надо отправить вместо себя Трайдена. Но сначала – сначала с ним надо поговорить. Хан не мог вспомнить, когда последний раз приходил к Трайдену домой. После того исторического спасения корабля Федерации, которым оказался «Энтерпрайз», жизнь Хана вертелась вокруг политики и – Джима. А ведь раньше Хан часто здесь бывал. Ему льстило восхищение этого парня, для которого он был кумиром детства, живой легендой. Трайден сделал всё, чтобы стать личным помощником Хана. И не только помощником. Он был беззаветно предан Хану. И именно поэтому Хан стоял сейчас перед своим адъютантом и говорил: – Ты должен убить Джеймса Кирка. Проклятье. Хан знал, что не сможет сделать этого сам. Но он и представить не мог, насколько трудно будет просто говорить об этом. Слова, всего лишь слова – но каждое из них выжигало часть души Хана. А Трайден лишь спросил: – Сейчас? – Нет! – Хан не успел остановить сорвавшийся с губ крик. Но Трайден понял его по-своему: – Да, конечно. Можно представить это убийством из ревности, но не стоит давать обезьянышам лишнего повода для конфликта. Я убью его сразу после начала «Возвращения». Хан не смог даже кивнуть. Пора уходить. Но его остановил Трайден: – Подожди. Услуга за услугу, – он подошёл вплотную и смотрел Хану прямо в глаза. – Сегодня ты останешься здесь. Последний раз. Хан открыл было рот, но Трайден прижал ему палец к губам и покачал головой: – Молчи, ты ведь знаешь: потом его смерть всегда будет стоять между нами.

***

И вот этот день наступил. Федерация собрала все силы для решающего удара, быстро, чтобы враг не успел опомниться после Х’Атории. Завтра последний бой. И по его окончании на всех гравипушках случится «неожиданная» авария, рукотворная катастрофа, лишая корабль связи и вынуждая экипаж начать срочную эвакуацию. А затем людишки будут изумлённо наблюдать, как брошенные корабли приходят в движение в руках новых хозяев. Ведь они ничего не знают о грависдвиге. Не знают, что нужна лишь незначительная корректировка координат, чтобы вернуться на корабль с гравипушкой. Тогда-то они вспомнят древнюю легенду и поймут, что во времена, когда победу определяют технологии, в троянского коня прячут не воинов. Но будет уже поздно. Звёздный Флот, а значит, и власть, получат те, у кого на это больше прав. И Джим умрёт. Сегодняшний полёт «Валькирии» будет последним. По дороге на космодром Хан разрывался от противоположных мыслей. Он хотел, чтобы Джим не пришёл, чтобы подготовка к торжественной встрече адмирала Маркуса требовала присутствия всего посольства, как утром, когда из-за этого отменили совместное совещание. Потому что Хан боялся: боялся, что не справится с собой, боялся, что ему не хватит сил просто стоять рядом и знать, что завтра всё будет кончено. Но именно поэтому другая его часть жаждала встретиться с Джимом, пусть в последний раз, но посмотреть ему в глаза, увидеть его улыбку, услышать его голос. И когда возле «Валькирии» мелькнула знакомая фигура, Хана на мгновение затопила иррациональная, неуместная радость, тут же смятая потоком боли и отчаяния. Полёт проходил в тишине. Хан сосредоточено пилотировал, стараясь не смотреть на Джима. Тот сидел с отсутствующим видом, погружённый в какие-то свои мысли. За всю дорогу они не сказали друг другу и пары слов. Хану казалось, что он медленно, но неуклонно падает в пропасть. Словно завтра наступит не торжество всей его жизни, а конец. Словно в тот момент, когда Джим умрёт, с ним вместе умрёт вся радость и весь свет в жизни Хана. Сейчас, в это самое мгновение, каждый вздох Джима значил больше, чем вся Титания. Хан с каким-то сладким уничижением ловил себя на крамольной мысли, что ради Джима готов послать к дьяволу всё остальное. Бросить всё, рвануть сейчас с ним на край вселенной, туда, где нет войны, ненависти, мести… Безумные мечты… Он, Хан, уже принял решение. Так будет лучше для всех. И для Джима. Быстрая смерть лучше страданий. Хан подошёл к Джиму и наконец позволил себе на него смотреть. И, казалось, больше ничто не в силах заставить его отвести взгляд. Потому что завтра… Завтра эти глаза закроются навсегда. Эта мысль заполнила всё сознание Хана. И только одно имело значение. Неважно, что подумает Джим, неважно, что случится потом. Прямо сейчас он должен ещё раз хоть на мгновение прикоснуться к тому, кто стал центром его вселенной. Пока он жив. Пока он рядом. Хан не замечал, как прерывисто и тяжело он дышит. Он словно впал в транс. Ему казалось, что он обнимает Джима, прижимает к груди, слышит его дыхание, ощущает биение сердца. Но он не двигался. Пока его не вернул к реальности вопрос Джима: – Хан, у тебя на «Валькирии» есть тот сок? Переход от грёз к реальности был слишком резким. Хану понадобилось несколько секунд, чтобы взять себя в руки. Джим терпеливо ждал. – Что, Джим, решил заняться контрабандой? – Хан спрятался за напускным смехом. – Или тебе неизвестно, что сок страсти официально запрещён на территории Федерации? – «Валькирия» – не территория Федерации. Я хочу выпить его здесь, с тобой. Хан растерялся: – Зачем?! Ведь в прошлый раз ты… ты… – Я передумал. Так что, ты хранишь на борту бутылочку? Хан как во сне достал из потайного бара бутылку и два бокала и наполнил их с нарастающим ощущением дежавю. Только в прошлый раз это была каюта на «Энтерпрайзе». Хан не отдал бокал Джиму сразу. Он не понимал, что происходит. В глазах Джима не было вожделения, как у тех, кого Хан соблазнил. В них не горела ярость, не трепетал страх, как у тех, кто попадал в постель Хана под угрозой шантажа или смерти. В них было что-то нечитаемо светлое и тёплое, а в уголках губ пряталась печаль. Джим, не дождавшись, сам взял бокал из рук Хана: – За победу! «Он печален? Тост за победу? Может, всё-таки мне удалось хоть немного очаровать его, и он грустит, думая, что после завтрашней победы мы расстанемся?» Хану вдруг стало легко, как в детстве, когда он умел радоваться тому, что есть, не отвлекаясь на мысли о причинах и следствиях. Какая разница, что подтолкнуло Джима, если сейчас, прямо сейчас можно стиснуть его в объятиях? Хан отобрал у Джима едва пригубленный бокал: – Не надо, я хочу, чтобы со мной был ты, а не похотливое животное. Джим издал протестующий вопль, но Хан лишь покачал головой и унёс бокалы. – Видишь ли, Хан, – замялся Джим, – я раньше не имел дела с мужчинами. И я немного нервничаю, понимаешь, непривычная роль… И я думаю, сок помог бы мне… Хан медленно, предвкушающе провёл рукой по русой копне, взъерошивая волосы и наслаждаясь этим ощущением. Обхватив руками лицо Джима, Хан тихо произнёс: – У тебя сегодня будет привычная роль, не переживай, – и, дождавшись, когда глаза Джима расширятся от осознания услышанного, Хан улыбнулся и осторожно коснулся губами его губ. Хан всегда думал, что «сладость» поцелуя – это выдуманная романтиками сентиментальная метафора. Но губы Джима были оглушающе сладкими на самом деле. Это не был вкус сока. Это была вся сладость мира, сосредоточенная в одном месте. Хан потерялся в этом поцелуе. Лишь когда Джим мягко отстранил его со словами: «Я сам», – Хан осознал, что его руки сами собой начали раздевать Джима. Тогда он отошёл на шаг и замер, наблюдая, как Джим, смущаясь и даже краснея, неловко застревает в своей одежде. Хан никогда не был так счастлив. Он подхватил Джима на руки и понёс в медотсек, на единственную на корабле кровать. И единственное на корабле место, способное дать им свободу уединения. Словно в каком-то дурмане, Хан целовал Джима, ласкал его, вдыхал его запах. Он хотел насытиться Джимом навсегда, хотел наполниться этим счастьем навечно, потому что ему суждено быть очень недолгим. Он хотел, но не мог забыть о том, что произойдёт, и поэтому вкус его счастья был горько-обречённым. И от этого ещё более опьяняющим. Они почти не разговаривали. Даже когда с жутким треском развалившаяся кровать снесла стоящий рядом шкаф, Хан просто молча кинул одеяла на пол. Лишь один раз Кирк, забрав из рук Хана флакон, пробормотал: – Я умею: кое в чём мужчины не отличаются от женщин. И один раз заговорил Хан, почувствовав, что Джим уже близок к вершине: – Подожди. Я хочу тебя видеть.

***

Они лежали рядом на полу. Хан не смел пошевелиться, он почти не дышал. Так бывает утром, на грани пробуждения, когда ты ещё не проснулся, но уже и не спишь, и хочется удержаться во сне; особенно, когда реальность опустошающе жестока. Хан хотел продлить это мгновение, это ощущение близости, блаженство прикосновения. Лишь кончиками пальцев он едва заметно поглаживал руку Джима. Но всё когда-нибудь заканчивается. Джим вздрогнул от холода и сел, стараясь не встретиться взглядом с Ханом: – Пора возвращаться. Мы и так опоздали. Маркус с меня голову снимет. Джим обернулся простыней и попытался выйти, но дверь не открывалась. Он обернулся к Хану с лёгким беспокойством во взгляде. Тот вздохнул, на секунду прекратив одеваться: – Режим изолятора. Я включил его, чтобы нам никто не помешал. Справа от двери, за панелью, должна быть кнопка… Джим протянул руку – и на них обрушилась какофония сирен и голосов. Хан рванулся на мостик. Первый страх отступил, когда он понял, что с «Валькирией» всё в порядке. Сирены сообщали о срочных вызовах – и отовсюду. Хан выловил в этой массе нужный голос, монотонно повторяющий: – Трайден вызывает «Валькирию». Трайден вызывает «Валькирию». – «Валькирия» на связи. Что происходит?! – О, генерал, наконец-то! Федерация нарушила договор! Все наши офицеры на кораблях Флота захвачены! На Титании нам дали пятнадцать минут на эвакуацию с военных объектов, затем они пустят по нам торпеды! – Сколько осталось?! – Минут пять… – Уходи оттуда, Трайден! – Я должен был предупредить вас, генерал… – Немедленно, Трайден, это приказ! «Давай, малыш, ты должен успеть». Что дальше?! Хан решительно переключился на прямую линию связи с Патриархом. Его торпедами не возьмёшь, он сможет говорить, пока аппаратура функционирует. И тот действительно ответил: – Всё кончено, Хан. Людишки переиграли нас. Выходит, я погубил всех, поверив тебе. Но я ни о чём… – и наступила тишина. Хан не верил своим ушам. Он перебирал частоты Титании, но безуспешно, только белый шум был ему ответом. Всё кончено? Этого не может быть! План был безупречен. Каждая деталь просчитана. Невозможно, нет, нет!!! Он не может снова потерять всё… Слабый шорох за спиной привлек его внимание, и он вспомнил о существовании Джима. Хан медленно повернулся. Что-то в выражении его лица ещё до того, как он заговорил, заставило Кирка сделать шаг назад. – Что всё это значит?! Где ваша хвалёная честность?! Как вы можете так поступать с союзниками, без которых клингоны растоптали бы вас? И вы ещё смели называть военным преступником меня? Да ваша Федерация стократ хуже!.. – Хан, не помня себя, надвигался на Джима, пока тот не упёрся спиной в стену. Джим выдержал этот поток ярости, не отводя взгляд. Даже пару раз порывался возразить. Сейчас Хан видел перед собой не Джима, а воплощение ненавистной Земли. Вне себя от гнева он схватил его за горло и поднял, не обращая внимания на хрипы и сопротивление. Хан словно хотел вытрясти из него ответы. Но стряхнул лишь простынь. Вид обнажённого тела что-то переключил в разуме взбесившегося сверхчеловека. Хан разжал руки, и Джим рухнул на пол, судорожно хватая ртом воздух. В Хане словно что-то сломалось. Тяжело и неуверенно ступая, он вернулся в кресло капитана и прошептал, глядя в пустоту: – Прости. Я не хотел. Хотя… Мы же теперь по разные стороны баррикад. Он снова один. Он снова позволил уничтожить свою семью. Его больше никто не ждёт и никогда не будет ждать. Он жив, но жизни больше не будет. Всего несколько минут назад у него было всё: семья, дом, будущее, Джим. И он позволил себе расслабиться, позволил себе поверить в своё могущество. Какой-то тихий назойливый звук вывел его из оцепенения. Хан безучастно наблюдал, как Джим неуверенно поднялся, держась за горло и настороженно глядя на Хана, и медленно, стараясь не поворачиваться к нему спиной, двинулся к своей одежде. Он запустил руку в складки ткани, доставая оттуда какой-то предмет, и противный звук наконец стих – Джим открыл свой коммуникатор. – Кирк на связи. Послышался приглушённый женский голос: – Адмирал, есть связь с Кирком. Следующий голос был мужским и раздражённым: – Это адмирал Маркус. Где тебя черти носят? Быстро ко мне. – Сожалею, адмирал, но пока это невозможно, – язык ещё плохо слушался Джима, и адмирал сделал из этого вполне однозначный вывод: – Ты что, успел набраться? – возмущение Маркуса наполнило «Валькирию» сквозь разделяющие их километры, – Немедленно приведи себя в порядок и на мостик. И если через час тебя здесь не будет, – адмирал уже практически шипел, – я отдам тебя под трибунал. И мне плевать, что ты у нас герой, обнаруживший грависдвиг и раскрывший… Джим захлопнул коммуникатор, но было уже поздно. Кусочки мозаики с щёлканьем вставали на места в голове Хана. Сначала капитан Кирк отверг его. Тогда, на «Энтерпрайзе», его неприязнь к послу Хану была ощутима даже на расстоянии. А потом он «случайно» оказался на Титании. Хан с отвращением вспомнил свою радость в тот день, когда узнал об этом. И всё дружелюбие, все слова, улыбки, шутки – всё обман. Джим всего лишь агент Федерации, который хотел втереться к нему в доверие. И это ему удалось. Хана прожгло огнём от мысли, что на какое-то мгновение он был готов на предательство ради того, кто оказался жалким лицемером. Хан уже поверил, что они хотя бы стали друзьями. Джим Кирк – шпион. Кругом одна лишь ложь. Хан думал, что нападение Федерации повергло его в отчаяние. Но это было лишь начало. Сейчас он падал на дно бездны, которой не было имени, потому что никто из побывавших здесь не мог вернуться и рассказать. Перед внутренним взором Хана мелькали все его встречи и разговоры с Джимом, но теперь он их видел под другим углом. Каким он был доверчивым идиотом! Новое, незнакомое, неопределяемое чувство ледяным холодом разливалось в груди, мешая дышать, мешая думать. Но одна деталь не вписывалась в общую картину. Секс. Хан мог поклясться, что там, в медотсеке, полчаса назад, Джиму не приходилось переступать через себя, он был открыт и естественен даже в своём смущении. В глубине души затеплилась призрачная надежда, но Хан тут же задавил её. Это невозможно. Но даже если чувства ослепили его и он ошибся, то остается вопрос: зачем шпиону устраивать этот балаган, если он уже достиг своей цели? Титания уничтожена, Федерация на коне, а Джеймс Кирк, её верный агент, кувыркается в постели с врагом. Зачем? Чтобы ещё больше унизить его? Хан медленно, потому что собственное тело отказывалось подчиняться, подошёл к Джиму и, указав в сторону медотсека, произнёс только одно слово: – Зачем? Джим не повернулся, чтобы посмотреть, куда он показывает, ничего не переспросил. Видимо, и так понял. Он не отвёл взгляд, и Хан смотрел прямо в эти искренние глаза, которым так хотелось верить. Он читал на лице Джима и досаду на адмирала за своё глупое раскрытие, и страх перед реакцией Хана, и отчаянную решимость стоять до конца, и ещё кое-что, что Хан не мог понять, пока наконец Джим не ответил ему: – Прости. Это всё, что я мог сделать… для тебя. Ярость на мгновение придала Хану сил. – Не смей жалеть меня! – Он наотмашь ударил предателя по лицу. Пытаясь остановить невыносимую боль, Хан прижал руки к груди. Ледяной холод, смешиваясь с яростью и отчаянием, переплавлялся в нечто более привычное, известное, испытанное много раз, но никогда так всеохватывающе – в жажду мести. Когда Хан снова смог дышать, он наклонился к упавшему Джиму и тихо произнёс: – Ты заплатишь. За всё.