Заточенный топор

Джоанна рубанула топором стену своего уже бывшего дома, чувствуя, как легко поддается разрушительному напору железа слегка подгнившее дерево. Она торчала тут уже несколько часов со сведенной челюстью и пустотой в глазах. Какая-то часть ее уловила скорбный гудок капитолийского поезда, который отправлялся в обратный путь. После этого она еще сильнее замахнулась и без сожаления расколошматила окно, в которое подолгу смотрела, когда была маленькой девочкой. Она всегда так делала, заслышав со стороны лесоповала мамин голос, фальшиво выводящий похабные песенки, эхом разносившиеся по лесу, - и она тогда уже точно знала, что мама направляется домой. Теперь мама больше домой не вернется. Хвоя вдруг взялся сзади за топорище и одним движением вынул грозное орудие у нее из рук. Она и сама умела бесшумно подкрадываться, но все же не смогла расслышать, как он к ней тихонько подошел. Если бы она не была без остатка поглощена ужасной болью, она бы восхитилась тем, как ловко он ее разоружил. Но вместо этого она просто опустилась на землю, прямо на кучу щепок. - Они не могут ей помочь, - сказала она бесцветным голосом. - И никто не сможет. Всего восемь процентов вероятности, что она снова очнется, – внутри нее копился гнев, когда она продолжила, - Они предложили перекрыть ей искусственную вентиляцию легких или наоборот – усилить, чтобы это ее убило. Они собираются уехать, когда я вернусь из Тура. Хвоя какое-то время молчал, а потом сам сделал несколько шагов и рубанул топором несущую стену. Джоанна прежде никогда не видела, чтобы он совершал нечто, требующее таких физических усилий. Но это ему удавалось просто великолепно. - А ты знаешь что, - замах, - при прочих равных, - замах, - каждый трибут имеет всего чуть более четырех процентов вероятности выиграть Игры? - стена рухнула, и весь дом накренился, подался под собственным весом и рухнул – уже через миг все было тихо. В этот момент Хвоя выглядел совсем не как тот человек, который стоял на сцене перед Президентом Сноу. В сердце Джоанны на миг вспыхнул крошечный лучик надежды. - Пусть удача всегда будет на твоей стороне, мама, - прошептала она.

***

Китнисс взяла в союзницы крошечную девчушку, которой явно на роду была написана смерть на Арене, и теперь они вдвоем сидят и шутят. Джоанна свернулась калачиком на диване перед телевизором - потрепанный и измотанный Финник спал у нее в ногах – и внутренне клокотала от раздражения. Ей пришлось дожидаться его возвращения сегодня почти что до рассвета. Зрачки у него оказались настолько расширенны, что почти не было видно зеленой радужки. Он едва мог шевелиться, только дрожал. Она ничего ему не сказала, лишь позволила свернуться у себя под боком и цепляться за свои колени, пока он, наконец, не перестал трястись и не уснул. Она была раздражена не на него, и даже не на тех, кто это с ним совершил. Он ни в чем был не виноват, по отношению же к ним она испытывала нечто неизмеримо большее, чем простое раздражение. Это чувство можно было скорее назвать фрустрацией, разочарованием – именно оно бы ее охватило после того, как она их всех разорвала бы в клочья. Нет, ее раздражала наглая девчонка из Двенадцатого, которая умудрялась вести себя на Голодных Играх так, будто у нее еще осталась совесть, и объединяться в альянсы с заранее обреченными на смерть детишками. Такие же детишки отправились на Арену и вместе с Джоанной. На самом деле одна из них, вероятно, даже спасла Джоанне жизнь. Девочка из Двенадцатого. И это несоответствие заставило Джоанну еще раз остро прочувствовать то, от чего она обычно отстранялась – дыхание близкой смерти, с которой она слилась в экстазе, чтобы оттуда выбраться, чтобы вернуться к… Ну, не стоило ей вообще возвращаться, может, стоило бы вообще свернуть с пути. Ничего хорошего ее там не ждало – может быть, лишь кроме Финника. Но тогда-то она ведь еще даже и не была с ним знакома. Финник между тем умудрился проспать показанный на экране взрыв припасов профи и неизбежную смерть девчонки из Одиннадцатого. Когда без малейших колебаний Китнисс послала стрелу в парня из Первого, который только что убил Руту, у Джоанны внутри что-то зашевелилось. Чувство товарищества? Может быть, чувство солидарности? И потом, будто нарочно, чтобы все испортить, эта идиотка принялась петь умирающей девочке, а потом украсила ее тело цветами. Конечно, это было очень трогательно и вольнодумно, и в целом просто идеально, но Джоанна все еще помнила огромные серые глаза своей умирающей девочки, той, что добыла ей оружие. У той единственным утешением в минуту смерти была мысль, что ее убийцу тоже вскоре настигнет карающая длань. Может быть, ей бы тоже понравилось, если бы ей напоследок кто-то спел – разве что у того, в отличие от Джоанны, был бы слух и голос. Но в любом случае Джоанна могла бы закрыть ей после смерти глаза. Но она тогда этого не сделала. А тут появляется девчонка, которая не хуже Джоанны умеет убивать, но играет будто бы совсем по другим правилам. Но, несмотря ни на что, где-то глубоко в сердце Джоанны вспыхивала крошечная искорка надежды, что девчонка действительно выиграет. Не ради восстания и не ради сестры, просто потому что человек, который может сохранить в себе что-то настолько хорошее даже после того, как обагрил руки кровью, не должен умирать. Джоанна пыталась подальше отбросить эту надежду. Лучше приложить все силы, чтобы что-то точно сбылось, чем просто на это надеяться. Она не помнила, в какой момент погрузилась в сон, проснулась же оттого, что Финник слегка тряс ее за плечи, чтобы разбудить. Он говорил, что правила только что изменили, что Распорядители Игр явно что-то задумали. И в эфире постоянно, раз за разом повторяли одинокий хриплый девичий выкрик: «Пит!». Да она просто на дух не выносила эту девчонку. Еще несколько часов спустя Финник снова ушел, а она все еще лежала на диване, не в силах подняться и уйти, или хотя бы переодеться во что-нибудь посвежее. На экране между тем давали интервью семьи пока еще живых трибутов, и главной темой было, конечно, изменение в правилах. Крутили нарезки из Дистриктов обо всех из оставшейся «восьмерки», но основное внимание уделяли Двенадцатому. Ролик начинался с панорамы пекарни, в дверях которой, неловко переминаясь, стоял невысокий, светловолосый лысеющий мужчина. Его руки лежали на плечах еще двоих его широкоплечих сыновей, у которых на лицах были те же скромные ухмылки, что и у младшего брата. Напротив них стояла маленькая злобная женщина с недовольно сложенными на груди руками. Мать Пита. В этом интервью только она и смогла высказать единственную здравую мысль: Дистрикту-де нечего надеяться, что у ее сына есть хоть малейшие шансы – и вообще, если никто не возражает, она хочет поскорее вернуться к работе. Потом на экране появилась крошечная семья Китнисс: мать спокойно, тихим голосом говорила, как невероятно сильна и находчива ее дочь. Эта бледная женщина беспокоилась о том, что у Пита без необходимых в его состоянии медикаментов совсем немного шансов выжить, и что дары леса лекарств тут не заменят. Примроуз же, дрожа всем телом от гордости и от восторга, все повторяла, что сестра непременно Пита спасет, и они в итоге оба выиграют. Затем съемки переместились в какой-то другой дом, и закадровый голос стал вещать что-то о «простоте», которая царит в той части Дистрикта Двенадцать, где обитают семьи Китнисс и ее кузенов. Внутри камера засняла сидящую на полу очаровательную малышку и двух мальчуганов, пялившихся прямо в объектив. Женщина, которая когда-то прежде, верно, была статной и красивой, теперь же - основательно измочаленной тяжелой жизнью, прогнала ребятишек поиграть на двор, взяла малышку на руки и позвала кого-то по имени, которое непросто было разобрать. Какой-то очень рослый парень появился в холле со стороны лестницы, и камера долго силилась взять его в фокус. На то, чтобы уговорить его встать в кадр, видимо, ушло немало времени, но, в конце концов, он сдался и замер, скрестив руки на груди и весь напрягшись, будто сжатая пружина. Женщина, конечно же, была его матерью, это было сразу заметно, ведь ее увядшая красота снова ярко и свежо сияла в ее сыне. День был будний, время - как раз к обеду, а так как парень не был на работе, можно было предположить, что ему еще не было восемнадцати – но Джоанна плевать хотела, даже если бы ему было и меньше. Цвет его кожи и глаз был таким же, как и большинства трибутов из Двенадцатого – та же смуглая кожа, темные волосы и эти глаза... только его горели невероятно, ошеломительно ярко. Стоило ему взглянуть в объектив, и она ощутила, как сильно он пытает ненавистью к тем людям, с которыми собирался говорить. У нее даже побежали мурашки по спине. - Ну, привет, красавчик, - произнесла она, глядя на экран. Он же даже не дал возможности интервьюеру задать ему вопрос. - Она наверняка сможет победить. Это точно, разве что этот пекарь, - он произнес это слово мягко, будто оно его отравляло, но он не хотел, чтобы другие это тоже заметили, – подставит их обоих под удар. Вот же ж. Чертов. Кузен.

***

Хэймитч сидел у Контрольного Модуля своего Дистрикта в Тренировочном Центре, и выглядел при этом так, будто не спал уже много дней подряд. С тех пор, как начались Игры, он даже не утруждал себя приемом пищи. Эффи была вынуждена таскать ему понемногу выпивку, чтобы, с одной стороны – у него не началась абстиненция, а с другой - он все же оставался в рабочей форме. Оказалось, что она не такая уж безнадежная дура, какой поначалу сочла ее Джоанна. Во всяком случае, она знала, когда и сколько нужно выпить этому сварливому старикашке, чтобы он не терял при этом остроту ума. Он даже улыбался, заслышав издали, как приближается цоканье ее каблучков. Видимо, эти звуки вызывали у него положительные ассоциации. А еще Эффи не задавала лишних вопросов: например, почему двое посторонних Победителей постоянно зависают у Двенадцатого Контрольного Модуля, хотя трибуты из их собственных Дистриктов давно мертвы, и вообще - разрешено ли им обоим здесь находиться. Ее молчание можно было объяснить одной из двух причин, и они предпочитали думать, что она сочла их приглашенными консультантами. Но, скорее всего, Эффи просто хотела оставаться сопричастной уже не к одному, а к двум звездным романам. С тех пор, как Финник однажды взял Джоанну за руку посреди запруженной народом улицы, слухи об их страстном сближении распространялись по Капитолию как лесной пожар. Какая-то малолетка с голубыми волосами даже остановила ее в толпе и стала допрашивать, хорошо ли Финник целуется. Мысль о поцелуях с тем, кто не может толком подстричь себе ногти и вечно оставляет в душе какие-то противные грязные принадлежности, как будто они живут в приморской лачуге, показалась ей настолько абсурдной, что она чуть было не рассмеялась девчонке в лицо. Однако ей все же удалось обуздать эмоции и, положив руку девчонке на плечо промолвить доверительно: «леди, если и целуются, потом об этом не болтают». Пигалица, которой на вид было лет двенадцать, наверняка даже не задумалась о том, насколько понятие «леди» соотносится с образом Джоанны Мэйсон, а только с серьезным видом кивнула и закусила губу. А Джоанна, углядев возможность сделать в этой ситуации нечто полезное, добавила: «А еще леди очень следят за тем, чтобы у волос был натуральный цвет». Девчонка принялась крутить в пальцах свою голубую прядь и задумчиво ее рассматривать. А если Эффи, да и большинство жителей Капитолия думали, что у Джоанны и Финника была связь, то это давало им право проявлять законный интерес к перспективам развития отношений несчастных влюбленных из Дистрикта Двенадцать. А так как это было полезно, она старалась прикусить язычок. Хотя на самом деле у нее были примерно те же шансы завести роман с Президентом Сноу. Но, когда Финник на ее глазах вдруг сник, задремав в ужасно неудобном кресле, она все равно поспешила накрыть бедного мальчика своим жакетом. Сделав это, она снова принялась смотреть трансляцию. Китнисс нашла Пита и тащила его в укрытие. Когда они, наконец, добрались до пещеры, сложно было сказать, у кого из них больше шансов потерять сознание: у Пита из-за кровопотери и жестокой лихорадки, или у Китнисс, которая ужасно дергалась, пытаясь оказать медицинскую помощь тому, кто стоит на пороге смерти. Обезумевший взгляд Хэймитча метался от экрана с трансляцией к дисплею, где высвечивались данные о пожертвованиях от спонсоров. Размер денежных вливаний, полученных обоими его трибутами, особенно Китнисс, был феноменально огромен и постепенно увеличивался. Трибуты самой Джоанны никогда и близко не подбирались к таким объемам средств. Но Хэймитч не спешил ликовать. Когда у девчонки наконец достало смелости поцеловать бедного, притворившегося жутко больным, мальчишку, она сделала это так, будто прежде в жизни никогда не собиралась никого целовать. Из горла их наставника вырвался какой-то сдавленный звук. - Разве это поцелуй? - прорычал он. Эффи выскочила из комнаты, видимо, чтобы принести еще ликера. Бормоча что-то, он стучал пальцами по панели. Джоанна прильнула к консоли, чтобы понаблюдать, как его руки движутся настолько уверенно, как она в жизни не могла и ожидать. - Не думал как-нибудь отправить ей записку? - прошептала она заговорщицки. Широко взмахнув рукой, он закончил вводить серию команд. - Только что отправил, куколка. Смотреть на то, как в этой мрачной пещере совершенно не умеющая лгать девица пытается скормить полуобморочному малышу миску похлебки, Джоанне не катило вообще. После того, как она сама блестяще лгала и изворачивалась, забалтывая сомневающихся слушателей, почти что целый день, она ощущала себя чертовски изможденной. Она свернулась калачиком рядом с креслом Финника. Не будь она так сильно вымотана, она смогла бы расслышать восторженный писк, который издала Эффи, когда она вернулась и увидела, что грозная Джоанна Мэйсон спит, положив буйную голову на колени Финника Одэйра.

***

Пока Китнисс одним только усилием воли заставляла Пита не умирать, Финник заставлял Джоанну носить нечто невыразимо извращенное, последний писк капитолийской моды, сделанное, увы, совсем не Цинной. Одеяние выглядело настолько нелепо, что поначалу она наотрез отказалась это надевать. Но Финник принудил ее это сделать с упорством, пожалуй что капризного ребенка, который всеми правдами и неправдами добивается того, чтобы все случалось по его желанию – даже если это и не очень важно. В самый разгар процесса одевания явился Маркус с запиской от Плутарха, о том, что нужно каких-то пять шестых «для коин». Она ничего не поняла, но Финник мрачно закивал. Маркус же опять залился густым румянцем, увидев Джоанну полуодетой. Хотя сейчас на ней и было гораздо больше одежды, чем она надевала при нем, не говоря уж – на камеры - раньше, но для него это, похоже, значения уже не имело. - Если это что-то для тебя меняет, малыш, имей в виду – мы с ним не вместе, - произнесла она сквозь сжатые зубы, в которых она держала нечто с жуткими костями. В Капитолии полно было разнообразных процедур по самым радикальным изменениям тела на радость местным перверзным нарциссам. Зачем при этом им еще понадобилось засовывать себя в корсеты? Маркус отвел глаза и покраснел еще обильней. Он вообще бывает без стыдливого румянца? - Ох, мисс Мэйсон, ваша личная жизнь – абсолютно точно не мое дело. От этих слов она лишь распалилась: - Серьезно! Я не сплю с этим придурошным маньячным эгоцентриком! Да у меня и мысли не было с ним спать! Ни в жизни! Никогда! - Да ладно тебе, Джо-Джо. Совсем никогда? - Финник принял героическую позу, которая была настолько шаблонно-смехотворна, что даже Маркус не выдержал и прыснул. Звук далеких фанфар, возвещающих о важных моментах Игр, донесшийся с включенного экрана, в миг полностью разрушил царившее здесь настроение. - Пир, - бесцветным голосом отметил Финник. - Ты же знаешь, что этот мальчишка сможет выжить, лишь получив дозу настоящего лекарства. На данной стадии игр оно будет стоить вдвое дороже, чем когда-то твой трезубец. А богатенькие дяди и наполовину не любят его так, как обожали тебя. - Да он счастливчик, - ответил Финник мрачно. Маркус приблизился к экрану, странно на него глядя, и заговорил так, будто позабыл, где он находится: - Ненавижу, когда они вот так вот всех заманивают. - А не заткнулся бы ты! – не выдержала Джоанна. - Джо! – предостерег ее Финник, но было уже поздно. - Ты не имеешь права о них так печься. Тебе никогда не приходилось ни о чем подобном беспокоиться. Ни разу в жизни. Ты никогда не просыпался посреди ночи в слезах перед своим двенадцатым днем рождения. И никогда не молился о том, чтобы у тебя не появились еще одна сестренка или братишка. И тебе не приходилось, войдя в класс, видеть там еще одно пустое место. И тебе уж точно не приходилось стоять там и смотреть, как кто-то умирает прямо у твоих ног, – она уже почти наговорила больше, чем в следовало, в месте, где могла быть установлена прослушка. Почти, но не совсем. Теоретически обитателям Дистриктов не запрещалось ненавидеть сам факт существования Игр. Ведь для этого они вообще-то и проводились. Лицо Маркуса было по-прежнему пунцовым, но теперь уже не от смущения. И когда он ей ответил, от его хваленой профессиональной сдержанности не осталось и следа: - Ты думаешь, что я этого не знаю? Думаешь, я не мучаюсь от этого всю свою жизнь? Большинство капитолийских детишек все это, конечно, не колышет. Но не меня. Я думаю об этом каждый раз во время Жатвы. Мы обязаны смотреть Игры, нас принуждают, хоть я всегда старался уклониться. Однажды, когда я еще был мал для лазерной коррекции зрения, я сделал вид, что потерял очки. Я не хотел смотреть на то, как дети умирают, чтобы не видеть потом их лиц, даже когда я закрываю глаза. Но я все еще мог это слышать. Их крики или тихий хрип удушья. А что еще ужасней – я все же видел ликование на лицах людей вокруг меня. Моих друзей. Моей семьи. - Эти Игры, - продолжил Маркус, – их пора остановить. Не только ради Дистриктов, но и ради Капитолия. Пока все души здесь не перекорежило как наше эстетическое чувство. Финник застыл в ужасе. Джоанна поджала губы, и они превратились в тонкую линию. Сказанного было более чем достаточно, чтобы Маркусу пришлось расстаться с языком, а может даже с жизнью. Он больше ничего не говорил, и краска медленно покидала его лицо. Он только грустно им улыбался. Потом он подался вперед и твердой рукой погладил Джоанну по щеке. Она невольно затрепетала. Как настоящий профессионал, он громко добавил: - Мистер Хеверсби, несомненно, уничтожил бы меня за такое предательство по отношению к Капитолию. Он не допускает подобного поведения, как я уверен, и никто из вас. Я знаю, что подобные мысли даже никогда вас не посещали. Вы понимаете почему Игры должны существовать, - очень долго он, не отрываясь, смотрел на Джоанну. – Вы понимаете это очень хорошо. Непринужденно подняв подбородок он развернулся, открыл стеклянные двери и вышел на балкон. И там не оказалось силового поля, которое могло бы удержать его от этого прыжка. Финник молча застегнул молнию на ее платье. Крепко взял ее за руку и повел прочь из пентхауса на экстравагантный ужин, где их уже ждали. К смерти им было не привыкать. И они знали, как можно поднажать, пользуясь ее близким присутствием. Богатые капитолийцы должны видеть их вместе, и тогда все их мысли будут лишь о влюбленных. Но когда они проходили мимо ассенизаторов на улице, которые замывали кровавые следы на тротуаре, Джоанна решила позволить себе отчаянную надежду на то, что парень из Двенадцатого с серыми горящими глазами был прав: Китнисс Эвердин сможет победить.