Заточенный топор

На следующий день она проснулась на своем диване, придавленная рукой Финника, уткнувшись носом в его грудь – она не помнила, как здесь очутилась. У нее было похмелье и головная боль от долгих слез, самое ужасное из всех видов похмелья на земле. Сам Финник тоже еще спал, закинув вторую руку себе за голову и немного свесившись дивана. В его кулаке была зажата тонкая ракушка со сколотым краем. Внутри нее, насколько могла Джоанна разглядеть из-под его большого пальца, нетвердой рукой было нарисовано сердечко. Джоанна резко встала, повернулась и протаранила головой живот стоявшего над ней Чумы. Рядом с ним маячил Андерс. Оба глядели сурово. - Скажи-ка нам, что происходит. Финник тут же пробудился. - Ах-х, всем доброе утро. Мне надо уходить, чтобы подготовиться к завтрашнему интервью. Я должен написать стихи. На лице Андерса отразилось смущение с небольшим налетом брезгливости. Выражение лица Чумы не изменилось. Финник сделал шаг вперед и с совершенно несвойственной ему неуклюжестью опрокинул бутылку можжевеловки прямо на панель связи. Ее замкнуло. Мужчины в комнате сверлили его яростными взглядами. Они планировали растянуть эту бутылку на весь день. - Простите. Должно быть, нервная трясучка перед Играми. Джоанна, за сим я тебя покидаю. Увидимся со всеми позже! Когда за ним закрылась дверь, она скрестила руки на груди и окинула своего ментора и напарника оценивающим взглядом. - Мальчики, как вы смотрите на то, чтоб замутить старую добрую большую бучу? Чума улыбнулся.

***

Остаток дня пронесся как в тумане. Почти все утро она провела, растолковывая Чуме и Андерсу все, что знала о грядущей революции. Никто из них не был заметно удивлен, но, как и она, они засомневались - можно ли положиться на поддержку Тринадцатого Дистрикта - впрочем, сомнения были и в том, что он вообще существует. - Даже если он не стерт с лица земли, он ведь позволил нам тут загнивать семь с половиной десятков лет, - Чума был, конечно же, прав, но что еще они могли бы предпринять? Она им обоим так и сказала. - Ну, Джоанна, ты всяко можешь на нас положиться. Ты по сути все, что у нас есть, хоть это и немного, и мы не собираемся тебе позволить ввязаться в эту заваруху в одиночку. - Андерс, ты сентиментальный придурок. Старик достал еще ликера. - Пойду-ка я еще посплю, - сказал Чума. На том и порешили. Они были в деле. В какой-то момент она собралась на крышу и даже до нее доехала, но через стеклянные двери лифта увидела там Пита и Китнисс, вдвоем, вместе. Вспомнив, о чем говорил ей Финник, она не стала портить им момент. А пока тащилась обратно через пентхаус, она подслушала, как Хэймитч и Эффи ссорятся. И заглянула в приоткрытую дверь как раз вовремя, чтобы увидеть, как Хэймитч прижал дамочку к стене и, прорычав «Заткнись, принцесса», обрушил на нее безумный поцелуй, а она зарылась золотыми ноготками ему в волосы. Дело явно принимало крутой оборот. И вот как все обстояло для нее: скорее всего, это был последний относительно свободный день ее жизни, а она была решительно одна. Финник захотел уединиться или побыть с Мэгз, в противном случае он бы давно уже ее нашел. Хэймитч был занят. И после того, что она только что увидела, она не готова была идти искать общества Тронутой и Долбанутого или Сидер и Рубаки. Насколько она знала, они все сношались как кролики. Чума спал. Андерс был пьян. Все же остальные были либо слишком старые, либо под кайфом. Она не хотела провести последние часы жизни, бесцельно слоняясь по Тренировочному Центру. Но именно этим она и была занята. В конце концов, она оказалась в подвале. Никто в этом году особенно не заботился о том, чтоб запирать все двери, раз уж трибутами оказалась не кучка тупых детишек. Победители все знали, что произойдет, стоит им выйти за рамки. А, поскольку никто ее не останавливал, она шлялась по комнатам, забитым костюмами трибутов минувших лет. Некоторые из них даже пожелтели от времени. Многие ужасающе воняли, впитав в себя пот напуганных детей, идущих навстречу смерти. За последней дверью, в самом дальнем углу, она обнаружила Цинну, склонившегося над швейной машинкой и сшивающего темный наряд из перьев. - Джоанна, что ты тут делаешь? - спросил он мягко, подняв глаза от работы. - Ты позволил Китнисс надеть одно из моих платьев в Туре Победителей, - промолвила она вместо ответа. - Да, - признался он, вновь посмотрев на то, что делал. – Они настаивали на чем-то подраматичнее, а у меня совсем ничего не оказалось под рукой. - На мне бы оно смотрелось лучше, - сердито продолжала она. - Конечно. Ведь я же его сделал для тебя. - Последняя нарядная вещь, которую я надену перед смертью, будет очередной ужасной тряпкой, наспех склепанной Лавинией, – она не знала, почему ее голос звучит как у напуганной малолетки. Сначала Цинна ничего ей не ответил, а потом, будто что-то припомнив, бесцеремонно заметил: - Ох, да. Порция только что понесла что-то Лавинии, чтобы та смогла справиться со своим пищевым отравлением. Какое-то средство, которое помогает остановить рвоту. - Моя стилистка чем-то отравилась? - Еще нет, - Цинна встал. - А теперь давай посмотрим. Твой размер же с прошлого года не изменился, ведь так? Джоанна улыбнулась. - Тогда ладно, у меня кое-что есть. Позволь мне закончить с этим, но, обещаю, скоро я кое-что тебе занесу. Утром, еще до того, как явилась ее подготовительная команда, он постучал в дверь, неся с собою платье. Такое, что у нее перехватило дыхание. Темно-изумрудное, с огромным вырезом на спине, струящейся юбкой и самыми тонкими бретельками, какие только можно было себе вообразить. Когда она поворачивалась, оно сверкало как лесная речушка на клонящемся к закату солнце. Когда она его надела, он сам наложил ей макияж, хотя с этим легко могла бы справиться ее подготовительная команда. Но, когда он ушел, она смогла разглядеть – почему он взялся это сделать сам. На правой щеке, прямо у нее под глазом, Цинна нарисовал четыре тоненьких полоски. Они были темно-бурыми, цвета запекшейся крови. - Спасибо, - прошептала она опустевшей комнате. Это был тот самый наряд, в котором она была готова шагнуть навстречу смерти.

***

Она увидела Финника впервые за прошедшие сутки только за сценой, когда они готовились выйти на свои интервью. Он был облачен в светло-голубой костюм и темно-синюю рубашку, расстегнутую на груди. Наряд выгодно подчеркивал его глаза. Рядом с ним стояла Мэгз в просторном фиолетово-бирюзовом платье. Когда они были вместе, можно было разом наблюдать такие разные цвета морских просторов. - Дописал свои стихи? - спросила Джоанна. Финник держал что-то в кулаке и сжал это еще сильнее, уловив ее вопрос. Она уже знала, что это была ракушка. И теперь уже не было сомнений, кто ему ее вручил. - На данный момент, - ответил он мягко. Потом он посмотрел за ее плечо, и его лицо омрачилось. - Только не говори, что это была идея Цинны – так тебя одеть, - сказал он с отвращением той, что стояла за ее спиной. Она и сама повернулась, чтобы увидеть Китнисс, облаченную в то, что при другом раскладе считалось бы роскошным капитолийским свадебным платьем. В данных же обстоятельствах это было ни что иное, как изуверство. И никому другому это не было известно так хорошо, как парню в смокинге, который стоял возле своей невесты. Он смотрел куда угодно, но не на девушку, которую держал за руку. Каждая клеточка его тела предательски кричала о тщетности его попыток не замечать присутствия Китнисс. Финник приблизился к нему и молча сжал его плечо. Потом что-то жесткое произнесла Кашмира, и Джоанна ощутила непреодолимое желание порубить эту тупую сучку в капусту. Потому что после ее слов Китнисс стала выглядеть именно такой, какой на самом деле и была: печальной, запутавшейся девочкой, на которую навалилось столько всего, что она под этим грузом могла запросто сгинуть. Джоанна хотела бы сорвать с нее это платье, швырнуть его на землю и каким-то образом унестись с ней на легких крыльях – прочь от всего этого. Недолго думая, она к ней подошла и осторожно поправила жемчужное ожерелье. - Заставь его заплатить за это, да? Взгляд потрясенной благодарности, которым ответила ей Китнисс, безмолвно говорил о многом. И вот пришло время начинать. Все, казалось, происходило слишком быстро, но, может, она просто была слишком рассеяна перед своими предпоследними Играми. Может, так оно все и ощущается в день перед тем, как ты собрался умереть. Блеск и Кашмира удивили ее страстностью своих речей. Теперь, когда Финник и другие наступали им на пятки в плане внимания зрителей, они изо всех сил старались поддержать свой статус-кво. Однако при всем при том снова на Арену им не хотелось, и теперь они выбивали из капитолийцев слезу, вспоминая какой любовью все их здесь даривали. Битти углубился в разложенный по полочкам анализ законности нынешней Квартальной Бойни и трактовку Договора об Измене. Наверно, для него и прочих блестящих научных умов это что-нибудь да значило, но, зная капитолийских жителей, Джоанна полагала, что вряд ли те уловили хотя бы слово. Она сама уж точно не врубалась. Но и его попытка не канула втуне, раз он сумел еще чуток открыть дверь той симпатии, которую в начале вечера едва приотворили Кашмира и Блеск. Стихи Финника, были, конечно, для Энни. Она-то это знала, но больше никто в Капитолии. Однако бушующая, отчаянная любовь и боль разлуки казались чем-то лично близким каждому из тех, кто был в зале, ведь многие любили его лично, а многие – на расстоянии. Несколько женщин на передних рядах попадали в обморок, и было от чего. Стихотворение вышло ошеломительно цепляющим. Теперь Джоанна осознала - остро как никогда прежде, что тот Финник, которого она знала, который был ее лучшим другом, теперь потерян навсегда. Они больше не смогут оставаться лишь двумя подкошенными людьми, все еще пытающимися бороться и время от времени тянущимися друг к другу. Если прежде они и вправду могли еще что-то друг в друге пробудить, то теперь он целиком был с Энни. И она должна его отпустить. Чувство утраты было ледяным и горьким. Хотя, если учесть, что они все они вот-вот умрут, это вообще уже неважно. А вскоре совершенно неожиданно очередь дошла и до нее. Она была готова орать на зрителей, повырывать их имплантаты и поджечь все их костюмы. И ничто не обрадовало бы ее больше, чем возможность оттаскать за сиреневые волосы Цезаря Фликермана и размазать его лицо по краю сцены. Кого на самом деле она собирается из себя изобразить? Она могла бы вести себя как слабая и напуганная женщина – ни разу не проблема. Могла бы предстать Победительницей, которой так комфортно и привычно в своем теле, что она его вовсе не стесняется показывать. Она даже могла бы притвориться, что влюблена в Финника Одэйра, ведь, в самом деле, живи они иной жизнью, не будь она сама так сломлена и отравлена горечью, может быть, она смогла бы что-нибудь к нему испытывать. Но она не чувствовала в себе сил изображать все это. Изображать, что ей есть дело до всех этих людишек. Целое море зрителей волновалось перед ней, угрожая разметить ее о скалы. Цезарь оказал ей теплый прием и сказал что-то приятное, мол, как же она хороша в своем платье, и каким же запоминающимся станет этот вечер. Она же думала и все копила силы для финального броска. Нет. Сейчас самое время на что-то решиться. Она ведь все равно умрет. Я хладнокровна поубивала четверых детей. Одну из них я медленно разрубила на кусочки. Я убила свою мать. Я убила своего ментора, который, возможно, даже был моим любовником. Я никому не нужна. Никто не рассыплется на части, если я умру. В мире не осталось ничего, что я могла бы потерять, потому что нет в нем больше тех, кого я здесь любила. Для меня теперь все уже неважно. И внезапно сделать все стало ужасно легко. - Ну, Цезарь, мне кажется, что на этот вечер следует смотреть гораздо более печальным, мрачным взглядом, - говорит она грустно, и он поощряет ее продолжать. - Буду с вами честной, мне не хотелось оказаться здесь. И никому из нас. Я не имею ввиду – в Капитолии. Вы все знаете, как мы прежде здорово тут с вами веселились. На самом деле, это как… мы стали чем-то вроде семьи. Но я не хотела оказаться здесь, чтоб вновь идти на Игры, быть вынужденной убивать других славных Победителей – людей, которых я ценю и уважаю. Мне кажется, что создатели Квартальной бойни, которые установили это правило, не предполагали, что между капитолийской публикой и победителями возникнет столь прочная связь, разорвать которую было бы бесчеловечно. И как невозможно трудно будет для нас вас покидать. Цезарь печально покачал головой: - Знаешь, Джоанна. Твое замечание справедливо. Не думаю, что они когда-то понимали, что будет, как сейчас. - Нет, не понимали, - она глядела прямо в объектив. - Никто бы не стал поступать так жестоко, и заставлять нас это делать, если бы они и впрямь об этом думали наперед. И вот уже все кончилось. Она почувствовала, что наполняется светом и воздухом, вовсе не как человек, только что прозакладывавший свою душу. Кашмир и Блеск мрачно ей кивнули, когда она проходила мимо них, а Финник стиснул ее руку. - Я так тобой горжусь. - Ага. Хорошие стихи. Я думаю, что даже плакала. Он стукнул ее по плечу. Оставшиеся интервью она едва могла разобрать, все было словно в дымке. Чума ничего толком не говорил, как обычно, но некоторые из трибутов подняли все то же знамя, брошенное ею, и задавались вопросом, мог ли Сноу просто поменять правила, раз он такой уж всемогущий. Они говорили, может быть, он просто не желает этого делать. А платье Китнисс каким-то чудом вдруг стало полыхать, и она вдруг обернулась птицей, которую протестующие малевали на стенах и на своих плакатах. Толпа обезумела от горя из-за отмены ее свадьбы, но все-таки чего-то не хватало. Она видела, как Пит стоит один, в сторонке. Он наблюдал за Китнисс, одетой как его невеста, и глаза его сияли. Все было написано у него на лице: сейчас он был не здесь, а в неком параллельном мире, представляя, возможно, что было бы, если бы весь этот фарс, через который их вынуждали проходить, мог оказаться правдой. На краткий миг мученье в его взгляде испарилось, и на его место пришел покой, какой возможен лишь во сне. Быть может, он и спал с открытыми глазами. Потом он набрал в легкие побольше воздуха и ступил на сцену, медленно прошествовав вперед лишь с крошечным намеком на хромоту. И он заговорил о своей самой сокровенной, самой лелеемой мечте так, будто это было правдой. Ребенок. Он снова подошел к своей жене и взял ее за руку. Каким-то образом они все взялись за руки. Рука Чумы была влажной от пота. Зрители же были безутешны. Они принялись отрывать сидения и бросаться ими через весь зал, требуя, чтобы это прекратилось. Некоторые разбивали светильники на стенах, и помещение погрузилось в темноту, только аварийные огни горели. Через открытые двери Джоанна замечала разрушение и дым повсюду. Капитолий восстал против Голодных Игр.

***

Китнисс и Пита толкали к выходу, а Хэймитч вдруг возник рядом с ней и Финником. Он сорвал золотой браслет с запястья и протянул ему. - Твой талисман. Убедись, что она его увидела. Ты должен сохранить Пита в живых. Без него она вас всех до одного поубивает… возможно, заодно еще сойдет с ума. Тебе не надо ведь напоминать, что без нее наше дело не выгорит. Вы не выберетесь, а у нас не появится армии, чтоб поддержать это восстание. Схватив Джоанну за плечо, он подтащил ее к себе и посмотрел – глаза в глаза. - Она хочет в союзники Битти и Вайрес. Ты должна сохранить их в живых. Без них она не сможет тебе доверять. Плюс, без этой штуки Битти мы вас не сможем вытащить вообще. Рубака и Сидер постараются расправиться с ребятами из Первого и Второго. Они будут пытаться потом к вам присоединиться, но лучше их не ждите. Вообще не ждите никого. Эффи потянула его прочь, что-то нашептывая ему на ухо, но вскоре и ее саму оторвала и потащила куда-то группа миротворцев в каких-то масках на лицах. - Считайте, сколько будет хлеба! – это последнее, что успел крикнуть им Хэймитч, прежде чем Эффи успела вырваться и втолкнуть его в закрывающийся лифт. Толпа вокруг лишь сгущалась, и все больше миротворцев с закрытыми масками лицами врывалось в помещение из каждого прохода. Они сграбастали ее и разлучили с Финником. Все вокруг стало как будто распадаться. Она слышала, как Финник безумно выкликал Мэгз, а Эффи визжала, чтобы кто-то убрал от нее руки. Под ноги ей покатился баллончик, и из него сочился сладковатый газ. Потом же мир вокруг нее захлопнулся и перестал существовать.

***

Схоронив мать, она переехала жить к Хвое. Капитолий отстроил ее дом заново, но она отказалась туда возвращаться. Деньги приходили раз в месяц, но они доставлялись только в новый дом. Если они были ей нужны, ей приходилось заходить внутрь и открывать там сейф. Вполне прозрачное послание от Сноу, дающее понять, что она все еще принадлежит ему как Победитель, и так оно всегда и будет. В ее жизни больше не оставалось смысла, и она ничем не могла себя занять. Игры закончились, она победила. И умудрилась как-то дважды укокошить свою мать. Она была богата и одна, как перст. Что еще можно делать после всего этого? Она складывала бумагу и рубила деревья. Она колола дрова и складывала их в поленницу так, чтобы людям было легко их растащить. Она перестала беспокоиться о том, что все о ней подумают, и чаще всего носила минимальное количество одежды. Она тренировалась. Каждый день бегала по восемь километров, а потом упражнялась до тех пор, пока ее мышцы почти уже отказывались ей служить. Хвоя никогда не задавал вопросов, зачем она тренируется. Она бы и сама не знала что ответить. А когда опускалась ночь, она шла в город и провоцировала пьяных лесорубов с ней подраться или хотя бы дать ей повод съездить им по морде, но это редко удавалось, так что обычно она просто бродила в городе или в лесу. Она кое-как почти под ноль обстригла себе волосы, теперь они торчали как неровная стерня. Каждую ночь, вернувшись, наконец, домой, она ложилась на диване, хотя в доме была целая куча спален. Да если бы даже их и не было, в глубине души она знала, что Хвоя был бы счастлив пустить ее в свою постель. Но она не желала, чтобы он ее утешил. Она не забывала, из-за чего была убита ее мама. Примерно через месяц после похорон, в течение которого она его жестоко игнорировала, она вернулась домой и застала Хвою на кухне: он сидел за столом и мелко дрожал. Его лицо было омыто ужасной синеватой бледностью. Когда она дотронулась до его лба, то поняла, что он весь бьется в лихорадке. Ее охватил ужас. Он был единственным, кто у нее остался, и она все еще не была уверена, что же он для нее значил. Он не мог. Не таким вот… - Нет, Хвоя, нет. Ты должен побороться. Он слабо улыбнулся, закашлялся и проговорил: - Я никогда особо не умел бороться, Джоанна. Пришли лекари, пощупали его горящий лоб и печально развели руками. Финник, хоть его и не просили, и даже ничего не сообщали, прислал врача из Капитолия. И та, хотя считалась лучшим специалистом в своей области, была совершенно огорошена симптомами, которых не встречала прежде. Она вколола ему самую эффективную вакцину, какую только могла, но та совсем не возымела действия. Хвоя Макалистер, полузабытый Победитель 66-х Голодных Игр, умер через три дня от невероятно агрессивного вируса, с которым никто не был знаком. Но для Джоанны Мэйсон, которая сидела рядом с ним, сжимая его дрожащие руки, поглаживая его посиневшую кожу и жутко фальшиво напевая ему песенки, было очевидно, что он просто до смерти замерз.