Заточенный топор

Джоанна проснулась от невыносимых ощущений: ее тело вопило от боли во всех без исключения мышцах. Болели даже те из них, о существовании которых она и не подозревала: какие-то в ее грудине, которые прежде сокращались только от смеха, и те на лбу, что помогали ей нахмурить брови – все-все молили об избавлении от страданий. Охваченная этим яростным мучением, она пыталась понять, способна ли еще передвигаться, но сосредоточиться было возможно на одной лишь нескончаемой агонии. Было ясно только, что она лежит плашмя на холодном бетонном полу и что она не связана. Когда она попыталась пошевелиться, то поняла, что способна на это, хотя от движения боль в ее мышцах, и без того невыносимая, вдруг многократно увеличилась. Было ли это следствием того, что с ней сотворили, пока она лежала без сознания, или же чего еще, она не знала. Ведь эта боль была совершенно не похожа на все, что ей доводилось испытывать прежде, и боли удалось скрутить Джоанну почище любых веревок. Не без помощи трясущихся рук она перекатилась на спину, сглотнув болезненные стоны, когда приложилась макушкой об пол. Она находилась в маленькой камере, площадью метра в три, в которой не было ничего кроме стока в полу прямо возле ее уха и пластикового ведерка в углу – оно одно лишь и составляло ей компанию. Пластикового. Чтобы она не могла с его помощью совершить самоубийство. Все было ужасно паршиво. Еще была дверь с маленьким окошком, но оно было расположено нелепо высоко и даже наполовину скрыто, как будто ее камера была утоплена на полтора метра ниже уровня земли. Вот для чего такая камера служила – чтоб заключенный в ней узник не мог сбежать. Казалось, микрофонов или видеокамер здесь тоже не было – может, потому, что они решили - она могла бы попытаться с их помощью покончить с собой. Потому что одна лишь смерть была тем выходом из этой ситуации, на который она могла бы уповать. Она повернула голову набок и даже от такого едва заметного движения испытала дикий дискомфорт, хотя, возможно, он теперь был меньше, чем несколько минут назад. Это свидетельствовало о том, что боль, которая ее терзала, была, возможно, что и временной, во всяком случае не неизменной. Она озиралась по сторонам с мыслью о Финнике, когда из трубы водостока послышались болезненное шипение и стоны. Это был Пит. Он находился в соседней камере. И, судя по звукам, чувствовал себя не лучше, чем она каких-то несколько минут назад, но, кроме того, он издавал отчаянные звуки, как будто порывался встать, но был не способен даже самым мощным волевым усилием заставить себя это сделать. - Боль постепенно уйдет, но тебе надо тихонько полежать, - сказала она громко. Сейчас ей было все равно, кто еще может ее слышать. Его стоны от боли несколько стихли, и потом он ей ответил напряженным голосом: - Где Китнисс? Что произошло? Конечно, именно об этом он собирается в первую голову поговорить: о том, о чем она, возможно, не сможет ему в жизни рассказать. Хотя теперь как минимум было понятно, что Капитолий догадался, что лишь Тринадцатый сумел бы забрать всех остальных с арены. Ведь больше ни у кого в Панеме не могло сыскаться собственного планолета. - Она в Тринадцатом. С восставшими. Должно быть, от шока Пит задвигался, потому что все, что она могла услышать из трубы, было криками нешуточной агонии. - Угомонись-ка, булочник. Это все, что мне известно. Каким бы он ни был, но Пит был явно не дурак, чтобы спрашивать ее еще о чем-то, пока они на пару торчат в капитолийском узилище. - А с нею там… все хорошо? - Будь я проклята, если знаю. Сама я там и не бывала. Но наверняка ей лучше, чем нам здесь, так что, может быть, тебе стоило бы побеспокоиться хотя бы на секунду и о себе? Несколько секунд было тихо, и потом Пит пробормотал: - Они забрали мою ногу. Вот это было попросту жестоко. - Наверняка они боятся, что ты попытаешься себя при помощи нее убить, – ответила Джоанна невозмутимо. Но Пит ее не понял. Во всяком случае, не сразу. - Почему я должен…? – и он затих. Ну, она даже обрадовалась, что хотя бы не делит это заточение на пару с полным идиотом. - Ага, веселье для меня и для тебя еще толком и не началось, Мелларк. Нам предстоит с тобою насладиться всем самым лучшим, что только может предложить нам Капитолий. - Я готов был умереть на арене, - сказал он тихо. - Ну… ты еще сильно пожалеешь, что не умер. Какой бы ответ ни собирался дать Пит, он был внезапно прерван странным скрежетом. Неожиданно камера стала приподниматься, и дверь на глазах удлинилась. - Пора знакомиться с надзирателем, - прошептала она.

***

- Ну, я никак не могу справиться с чувством, что уже бывала здесь раньше, - заявила Джоанна своей явно равнодушной аудитории. Она была прикована наручниками к стулу в совершенно белой комнате. Ощущение было уже очень знакомым, ведь она бывала здесь по нескольку раз за прошедший… день? Два дня? Она не была уверена. Комната была раза в три больше ее камеры, и плотно напичкана следящими устройствами, тогда как стол был завален явно рассчитанными на ее испуг орудиями пыток. Но Джоанна пребывала в уверенности, что, пожелай Капитолий ее пытать, у него нашлись бы технологии далеко превосходящие по крутизне пару ржавых окровавленных плоскогубцев. А это все была сплошная показуха. Первые попытки психологического прессинга. Но с ней такое не работало. В комнате постоянно находились трое – миротворец в светлой униформе в дверях, тощий, расслабленный, одетый в белое мужчина и устрашающая на вид женщина в черной облегающей одежде. А раньше несколько часов назад с ней здесь беседовал высокопоставленный миротворец, который пытался из нее выпытать хоть что-то о восстании – так долго пытался, что это показалось просто вечностью. В любом случае, большинство вещей, о которых он спрашивал, она все равно не знала, как, например, какого типа защитные системы есть в Тринадцатом, какова была роль Китнисс, и как все было организовано в глобальном плане. Все, что она знала, уже на самом деле и произошло. Но даже знай она все это, будь она проклята, если бы сказала что-нибудь тому ублюдку. А может, они теперь уже и сами это поняли? - Ну, я смотрела достаточно тупых капитолийских шоу, чтобы знать, что здесь такое происходит, - попробовала она снова. - Ты, - она показала подбородком на женщину в черном, - будешь здесь мельтешить и спрашивать, чего я знаю. Конечно, я ни слова не скажу, как и в прошлые разы. Потом ты нереально разозлишься и заявишь мне, что рассказать все – в моих же интересах, тогда как ты, - они кивнула на мужчину в белом облачении, - начнешь здесь отсвечивать с этими жуткими на вид инструментами в руках и всячески изображать, что я вам мало интересна, чтоб убедить меня как холодно, жестоко, бессердечно вы собираетесь меня пытать. Оба ее собеседника вообще ни слова не сказали. - Конечно, потом вы в своей манере а-ля вамп будете спрашивать меня «в самый последний раз» не собираюсь ли я начать говорить. И я отвечу "нет". И потом вы скажете, что у него есть множество способов мне быстро развязать язык, заставив выть от боли. - Так и есть, - в конце концов, ответила ей женщина. Мужчина промолчал. - Ладно, в этой гипотетической ситуации у меня найдется лишь один ответ для вас, и вы можете не париться и выслушать его прямо сейчас. Женщина медленно сложила руки на груди, даже не пытаясь скрыть удовольствия, которое озаряло ее лицо. Мужчина же все с тем же равнодушным видом взял в руки очень тонкий, сгибающийся нож и начал им вращать с привычной легкостью. Джоанна же скривила губы от презрения. - Так покажи мне, что у тебя есть, малыш.

***

- Семнадцать разных надрезов, все на моих ребрах. Заняло у него пару часов. Он и впрямь никуда не торопился, - лениво ответила Джоанна, прижимаясь этими порезами к прохладному цементному полу, пытаясь успокоить боль. - А у тебя что? - Они примерили мне костюм и сделали одну из этих процедур для тела, ну, вроде полировки. Джоанна ответила лишь немного погодя. - И это все? – она услышала скрежет дерева об пол. - Погоди-ка, у тебя там есть стул? - Стул. Стол. Лежанка. Они даже дали мне колоду карт. Хотя еще не отдали моей ноги. - А у меня сегодня выкачали как минимум пол-литра крови. А из тебя они сделали красавчика и дают тебе пораскладывать пасьянсы? Пит продолжал неловко. - Ага, но после всех косметических процедур я давал интервью Цезарю Фликерману. - Ты делал что? - джоаннин голос упал на целую октаву. - Я делал то, что должен был, чтобы она была жива и в безопасности, - резко ответил Пит. - Ты правда думаешь, что Сноу выполняет хоть какие-то свои обещания? - зашипела она. Что, черт побери, этот парень вообще себе надумал? - Нет. Но что еще могу я сделать? - в его голосе слышалась горечь. – То, что я сказал, не было ложью. Вся эта схватка ведет нас к вымиранию. Хэймитч и повстанцы тоже попользовались нами, не менее, чем раньше Капитолий. Но каждый, кто увидит интервью, наверняка еще больше расстроится по поводу того, что меня так несправедливо разлучили с женщиной, которая носит под сердцем моего ребенка, – и он не так уж был не прав. Ну, кроме одного аспекта своей речи. - Она ведь не беременна, разве не так? - Конечно, нет. У меня даже не было… то есть… нет, - по голосу в сточной трубе Джоанна почувствовала, как он стыдливо запылал. – Она не беременна. Мы еще с ней даже не женаты. Мы даже с ней по-настоящему не вместе. - Что за бред собачий, - она же наблюдала их вместе на арене, видела, как они постоянно глядели друг на друга, и как полностью и без раздумий готовы были всем пожертвовать ради другого. Подделать это невозможно. Во всяком случае, не так, чтобы не заметила такая изощренная обманщица, какой была Джоанна. - Знаешь, у нее ведь есть кузен в Двенадцатом… О, конечно, тот парень в этом был замешан. - Я полагала, что он вовсе ей не чертов кузен. - Они с ней лучшие друзья, и я… ну, я полагаю, я-то умру по-любому, но я ожидал, что я погибну на арене, а она останется с ним. Я думаю, она сама этого хочет. Возможно. Я точно не могу сказать. Наверное, это та единственная вещь насчет нее, которую мне никогда уже не выяснить. - А раньше она с ним была? - Раньше чего? - о, да ладно. Как будто есть какое-то другое «раньше» в жизни любого Победителя. - До Игр, конечно, идиот. - Нет. Да и после них по правде не была. То есть, он поцеловал ее однажды. Может, было что-то еще. Не знаю, - несмотря на то, что они оба сейчас гнили в тюрьме, а Джоанна еще и оставляла за собой кровавые полоски на полу, Пит говорил сейчас с ней как любой нормальный семнадцатилетний парень. - Ага, ну, вообще-то он чертовски хорош. Только идиотка могла этого не заметить. Но, по моему опыту, Китнисс именно что идиотка и есть… - Это так ты мне пытаешься помочь? - прервал он ее недоверчиво. - А кого сегодня нарезали на полоски? И кому сделали маникюр? Тебя совсем не лишне проучить, потому что ты себя сейчас ужасно жалеешь, хотя мог бы много чему порадоваться. Да я просто пытаюсь до тебя донести, что ты зря ждешь эмоциональной зрелости и окончательных решений от человека, который прошел через такой ужасный опыт. Поверь мне. Это очень все запутанно, – и почему она взялась заступаться за Китнисс перед мальчишкой, который, вероятно, умрет под пытками в ближайшие несколько дней? Недель? Месяцев? Ну, наверно это «скоро умрет под пытками» и было ей ответом. Она очень надеялась, что речь идет о днях, если его начнут пытать. - Почему я тебе должен доверять? Ты не сказала нам ничего о том, что там должно было случиться. Могла бы нас предупредить, по меньшей мере. - Знаешь что скажи мне, булочник. Как ты собирался расправиться со мною на арене? Он ей не ответил. - Да ладно, парень. Я знаю, у тебя должна была быть заготовлена стратегия. Его голос, когда он ей ответил, звучал тихо и печально: - Я полагал, что свернуть тебе шею будет самым быстрым и безболезненным приемом, на который я способен, – шея, свернутая словно у индюшки руками кроткого Пита Мелларка, который бы еще, наверно, плакал, когда ее приканчивал. Что за нелепый способ покинуть этот мир! - Вот и ладненько, - ответила она ему самым обычным голосом. – Просто держи это в уме, когда опять станешь рассуждать на тему, почему ты мне не доверяешь. Или наоборот. Но скажу тебе как на духу: то, что чувствует к тебе Китнисс, вполне сравнимо - если не намного сильнее - с тем, что она чувствует к тому горячему Красавчику, который сидел дома. - Ты, пожалуй, меньше всех способна утешить кого-нибудь на этом свете, - вздохнул Пит после продолжительной паузы. - Давай-ка, покромсай себя ножом как следует, и я посмотрю, сильно ли ты будешь склонен к сочувствию? Пит рассмеялся. Она не ожидала от него такой реакции, однако же он рассмеялся. Она смеялась и сама, по крайней мере, попыталась, пока мучительным огнем не напомнила о себе слегка отступившая боль в ребрах. - Ты говоришь так, как будто знаешь все об этом по себе. Джоанна зашипела. Из-за вспышки смеха у нее открылось много ран, и кровь была теперь повсюду. - Ага, они меня полосовали на протяжении нескольких часов. И это было страшно, уж поверь, - она скорчила рожу. - Нет, я имею ввиду – о том, в какой я ситуации. О Китнисс, - а он оказался настойчив. Этого у него было не отнять. - Я не хочу об этом говорить. - Если бы ты сама подобного не пережила, то не стала бы ссылаться на это, - она хотела бы сейчас оказаться рядом с этим парнем, чтобы как следует вмазать ему по лицу. - Тебе что, не с кем больше поговорить о своих чувствах? - Вообще-то мы в тюрьме, Джоанна. Но даже если бы и не были, то… нет. Ну, может, кроме Хэймитча, но он просто обожает говорить мне, какой же законченный дурак. - Он не так уж и не прав. Пит не стал на это обращать внимание и продолжил: - У меня был такой человек, мы с ней вместе выросли, она была мне как сестра… - Да что с вами такое со всеми в Двенадцатом, что вы тут же назначаете своих лучших друзей членами своей семьи? Нельзя что ли просто оставаться друзьями? - Как вы с Финником? - Вот именно. - Думаю, вы с ним не просто друзья… - сказал он осторожно. - Финник влюблен кое в кого другого, - отрезала она. - А я вообще влюбляться не способна, и точка. Так что, если ты настаиваешь, можешь продолжать мне изливать свою унылую историю, только ко мне в душу не лезь. - Ладно, конечно. Как скажешь, - ответил Пит, но она могла точно распознать, что он в этот миг улыбался. - Так вот, мой друг дома, в Двенадцатом, Делли. Я раньше мог всегда с ней говорить о Китнисс. Только она и папа знали, хотя, я думаю, и у моих братьев тоже закрадывались подозрения. Но после этих Игр… ну… - Никто не знал, что тебе сказать, а ты не знал, что сказать им. - Да. Именно. Для Китнисс это не было так тяжело. Ее по большей части не волнует, как люди с нею обращаются, а ее семья была просто счастлива, что она вернулась к ним. Но вот моя… не знаю. Они начали так себя вести, будто бы я стал другим. И, может, так оно и было. Кончилось тем, что я перебрался в Деревню Победителей один. Моя мать настояла, чтобы они продолжали держать пекарню, что означало, что они не могли ее оставить, и мой отец он как всегда сделал так, как она велела. Интересно, что они думают обо мне сейчас. - В Седьмом нас просто ненавидели, - отметила Джоанна. - Мы уезжали вместе с их живыми детьми и привозили тех обратно в гробу. И одним только своим видом заставляли людей все время думать о том, о чем они хотели бы забыть. Так оно и было. Ужасно много ненависти. Она помнила, что испытывала к Победителям сама до того, как ее выбрали на Жатве. Они немного помолчали. Джоанна наблюдала, как на животе у нее темнеют и сворачиваются капли крови. Голос Пита, когда он, наконец, нарушил тишину, прозвучал надтреснуто: - Поэтому ты ненавидишь Китнисс, ведь так? Потому что она тебе напоминает о том, о чем тебе хотелось бы забыть? Джоанна же в ответ не удержалась от издевки: - Ты ослеплен любовью, малыш. Она просто не так уж мила и приятна. - Как, собственно, и ты, - сказал он ласково.

***

Ее дни проходили в обществе мужчины с ножом, но Джоанна лишь крепче стискивала зубы и по-прежнему ни слова не говорила, раз за разом. Если как следует сфокусироваться и отстраниться, она могла задвинуть свою боль куда-то вдаль, в особое место, где боль превращалась в нечто совершенно иное. Она испытывала странную благодарность к своим прежним знакомцам – завсегдатаям "Бриллиантового Шила". Насмотревшись там, что они творят друг с другом, она убедилась, что человеческая особь может пережить любого рода истязания и увечья, и это знание в комплекте с ненавистью к Президенту Сноу давало ей силы держаться. Пит же, с другой стороны, оставался в своей подземной камере совершенно один по много часов. Они забрали его карты. Забрали стул, стол, лежанку. Одиночество и полное бездействие медленно сводили его с ума. Без всякого общения он становился усталым и раздражительным, хотя уставать ему было не из-за чего. Как человеку, который высоко ценил одиночество, Джоанне было сложно это понять, однако не было сомнений – душевное здоровье Пита оказывалось под угрозой и медленно подтачивалось. Она слышала по ночам, как он зовет во сне Китнисс по имени, а потом просыпается в одиночестве своей камеры. Иногда он плакал. В другой раз приходил в безумную ярость, и она слышала, как он колотит кулаками по полу снова, снова и снова. Она уже почти желала, чтобы они начали его мучить, и у него вновь появилась хотя б такая пища для ума. Когда ее приволакивали из белой комнаты, и пол ее камеры опять, скрежеща, уходил под землю, он немедля набрасывался на нее с вопросами о внешнем мире, как будто бы ее мучители давали ей подробный обзор всего происходящего в стране. Но, стоило ему вновь убедиться, что она не может удовлетворить его потребность в новостях, и он пытался разговорить ее на какие-нибудь другие темы. Он настаивал, что ей нужно поговорить о чем-то вслух, чтобы не забывать, зачем ей еще нужно оставаться в живых. Джоанна понимала, что он старается уберечь ее от желания сдаться, но она сознавала также и то, что, если ее самой не станет, невыносимая тяжесть заточения станет для этого мальчишки еще невыносимее. - Да я не знаю, черт подери, - простонала она, практически без чувств валяясь на полу. Она едва могла вспомнить вопрос, который он сейчас ей задал. Хотя она могла еще выдерживать боль, ее тело становилось с каждым днем все слабее и слабее. Перед каждым новым кругом пытки, медик внутривенно вводил ей какую-то жидкость и покрывал ее старые раны чем-то вроде плотной гелеобразной повязки, которые почти мгновенно их заживляли, но кожа после него оставалась нежной и чувствительной. Такое быстрое принудительное восстановление требовало от ее тела невероятного количество энергии, а внутривенные вливания явно не компенсировали эти потери, и она чувствовала себя теперь ужасно слабой. Волосы у нее стали обильно выпадать. - Расскажи мне о Седьмом. Какой он из себя? – он все время заводил с ней такие разговоры, пытаясь заставить ее вспоминать о том, как она жила до Бойни, до тюрьмы. Он не подозревал, как крепко мысли о доме были замешаны в ее сознании с теми вещами, о которых она так отчаянно пыталась не вспоминать. - Мне нужно поспать, Пит. Я потеряла, наверное, почти литр крови. Все вокруг вращается. А ты и сам бывал в Седьмом. - Но не так долго, как ты. Давай, Джоанна. Прошу тебя. Это важно. Скажи мне только о чем-нибудь, о чем-нибудь одном, что ты там любишь, и можешь спать. - Дождь. - Что? - Я любила дождь. Он успокаивал. Пит сдержал свое слово. Дал ей заснуть. Но когда она проваливалась в беспокойную дремоту, она расслышала, как он сказал: - Я бы очень хотел сделать так, чтобы они перестали тебя терзать, Джоанна. Капитолий хорошо, просто отменно умел пытать людей. Причем пытать он начинал порой не сразу. Джоанна и Пит так и предполагали, но вот чего они никак не могли предполагать – того, как именно мог Капитолий подобраться к человеку, чтобы потом его разрушить. Если бы они могли - возможно, они вели бы себя по-другому. А более всего было достойно сожаления то, что они не догадывались о микрофоне, вмонтированном внутрь сливной трубы.