Пульс

      В декабре я стремительно пошел на поправку. С речью проблем больше не было, сил на это хватало. Я мог приподняться на кровати и двигать руками. Я чувствовал себя полугодовалым ребенком, а в Джоан проснулся материнский инстинкт. В такой период любая женщина становится невыносимой. В ней обостряется чувство морали, а самомнение раздувается до немыслимых размеров. Ужиться с ними можно, но только если тотально абстрагироваться и убрать все холодное оружие. Но, к моему несчастью, в случае с Джоан все было не так просто.       — Тебе не кажется, что если ты будешь каждые пятнадцать минут интересоваться моим самочувствием, то лучше мне от этого не станет? — спросил я у девушки.       — Язва, — не глядя на меня и совершенно без обиды сказала Джоан, поправляя жалюзи. – Я, вообще-то, о тебе беспокоюсь.       — Бога ради, Джоан, только не эта фраза! Как будто мне тринадцать и мама отчитывает меня за то, что я гулял допоздна, — я театрально закрыл лицо руками.       — Ты мне больше нравился, пока молчал и страдал, урод, — она щелкнула меня по носу, прыснув от смеха.       — Ты же врач, отключи какой-нибудь провод, убей меня, уничтожь улики, а для большей скрытности устрой короткое замыкание, чтобы отвести подозрения. Тогда, если я не стану полтергейстом, я оставлю тебя в покое, — я старался вывести Джоан из себя.       — У меня будет двухнедельный отпуск, — нанесла удар по почкам Джоан. — Пока меня не будет, здесь будет чаще появляться Аарон или Лиза, с ними я уже переговорила. И все-таки Аарон становится нормальным только тогда, когда основательно надерется, а на это должна уйти минимум бутылка виски. Не пьянеет, хоть ты убейся. Странный человек. Мобильного нет, никаких средств связи, никогда не появляется именно тогда, когда нужен, как это бывает в фильмах в таких случаях. Говорит не всегда понятно и порой называет тебя «своей любимой шлюшкой». Ты долго привыкал к его привычке перескакивать с одной темы на другую?       — Да вы там, видимо, хорошо спелись, — я всегда старался закончить разговоры про Эдди как можно быстрее. Мне было не по себе от того, что я мог сболтнуть лишнего. Однажды я уже за это поплатился.       — Быстро у тебя настроение поменялось, — сказала Джоан, а потом язвительно усмехнулась и, подняв одну бровь, продолжила. — Не бойся, не уведу я у шлюшки главный источник дохода.       Как же она была близка к истине, кто бы мог подумать. Я осознавал, что со мной творится что-то неправильное, запретное, не мое. Иногда казалось, что я всего лишь сосуд, в котором смешаны страх, желание и стыд. Эдди появлялся здесь еще чаще благодаря доверию Джоан, которого он успешно добился. Несколько раз мы даже поговорили, и мне иногда казалось, что в голосе у него проскакивают нотки чудовищного ужаса, которым может обладать загнанный в угол зверь. Он говорил много и красиво, мог углубиться в собственную историю жизни, которую описывал только в общих чертах, потом быстро менял тему и всерьез рассуждал о музыке всех времен и жанров. Я был жалок. Совсем забывая мою Лизу, я позволял ему целовать себя. Потому что я этого хотел. Мне это нравилось, хотя все было слишком бессмысленно и спонтанно. О нет, я не боялся ему отказать. Я просто в очередной раз доказывал себе, что не способен отказать самому себе в чем-то. Я отослал письмо журналисту, потому что заигрался в героя. Я был готов лизаться с психом только из-за того, что это было нужно мне. Самовлюбленный двуличный выродок, которого тошнит от самого себя. И которому в то же время совершенно на это плевать.       Джоан заметила, что настроение у меня совсем испортилось. Она села рядом и положила мне руку на плечо.       — Я знаю, что такое дружеская ревность. Правда, не бойся, мы с ним просто иногда вместе выпиваем. И две недели он будет полностью в твоем распоряжении. А если честно, то ведешь себя как подросток, у которого в заднице играет юношеский максимализм, — она сложила руки и с победоносным видом уставилась на меня, как будто что-то могло испортить мое настроение еще сильнее.       — Нет, Джонни, никакой ревности нет. Он и адрес свой не говорил? На всякий случай…       — Нет, про это я тоже ничего не знаю. И с чего это вдруг ты окрестил меня Джонни?       — Я решил, что буду называть тебя так, — я улыбнулся и протянул к ней руки. Джоан пробубнила что-то вроде «кретин» и обняла меня. Я ожидал несравненных ощущений от полноценных объятий, которых не было около полугода, но ничего особенного я не почувствовал. Преувеличение порождает разочарование.       — Джоан, когда мне можно будет встать? — спросил я.       Джоан заколебалась перед ответом и взволнованно посмотрела на меня. Уголки глаз опустились синхронно с уголками губ, и она вытянула прядь волос из тугого пучка. — Не раньше апреля, это точно. Тебя еле вывели из шокового состояния, потом буквально собирали по частям… — девушка замялась и, испугавшись своей запинки, продолжила. — Ты провел в лежачем положении больше полугода. Подозреваю, тебе придется заново учиться ходить.       Я кивнул. Не хотелось заострять внимание на запинке Джоан. Если это была просто невинная оговорка, то я все равно продолжил бы терзать себя мыслями о том, что мне соврали, и я одной ногой в гробу. Ну, а если что-то все же произошло, то лучше я спокойно дождусь официального заявления. Я слишком ценил спокойствие.       — Лизе еще не сообщали.       Я прекрасно понял, о чем говорит Джоан. Лизу нельзя внезапно радовать точно так же, как и внезапно рассказывать что-то такое, что может выбить ее из колеи. В обоих случаях она выбивается из жизненного течения и все идет под откос. Джоан договорилась с лечащим врачом и некоторыми сотрудниками, которые имели ко мне отношение, чтобы те держали язык за зубами. В прочем, им и без этого было плевать, так что информация не дошла бы до Лизы ни от кого, кроме Джоан.       — Как планируешь рассказать?       — Честно — понятия не имею. Я бы разыграл сцену, где мол ко мне возвращается дар речи прямо при встрече с ней, но так она совсем обезумеет от радости. А нам это не надо.       Джоан нахмурилась и качала ногой, которую закинула на другую, а я старательно изображал повышенную мозговую активность. Вдруг я задумался —, а что мне делать с Эдди? Не верится, что он просто испарится, когда я выйду из больницы. Меня сейчас волновали не вспышки радости Лизы, с которыми можно совладать. Куда более опасным сейчас был именно он. Опять слишком много «но».       Эдди появился под вечер. Он был мрачнее тучи, а мне принесли холодный чай, так что я подумал, что сегодня уже терять нечего. Говорил он несвязно, путался в собственных мыслях и становился то прибитым, то внезапно вспыхивал всеми своими запасами агрессии. Он нервно хрустел пальцами и сжимал кулаки так, что костяшки пальцев белели. Я наблюдал за этим со странным интересом и пытался угадать, что он выкинет дальше. Мне совершенно не было страшно. Наоборот, комната становилась… законченной. Как будто он был недостающей деталью пазла, которая, наконец, встала на свое место.       — Эдди, можно тебя спросить? — спросил я его, пока тот ненадолго замолчал.       — Да? — он посмотрел на меня так, как будто я только что вошел и отвлек его от чего-то сверхважного.       — Что будет, когда я отсюда выйду? — я быстро выдохнул вопрос и на автомате подался назад.       — Я тебя заберу, разумеется. Как еще? — он явно не понял, как мне в голову вообще пришел этот вопрос.       Я шумно выдохнул. Мне это представлялось совсем иначе. Хотелось еще чуть-чуть побыть тем, кем я хотел быть. Хотя бы смелым и хладнокровным. Но почему-то жизнь всегда пинает тебя коленками, и язык начинает заплетаться, и ладони потеют, и вот ты опять закончил, так и не начав, разговор, которым собирался сжечь все мосты.       — Так. Слушай, давай так — мы будем иногда пересекаться после выписки, но я вернусь к себе домой. В семью.       Я почти слышал пушечный выстрел у него в голове. Глаза округлились, а жутко худое лицо вытянулось, от чего он стал похож на привидение. Я не знал, чего ждать. Он смотрел на меня пронзительнее обычного, казалось, что дрожали стекла.       — Какая семья? — голос был совершенно убитый.       — Моя семья. Моя жена. Мои дети.       Ножевое ранение в горло. В глазах застыл немой крик и желание выстрелить себе в голову. Он смотрел сквозь меня, а руки задрожали. Не говоря ни слова, он почти упал на колени рядом с изголовьем кровати, порывисто обнял меня и уткнулся лицом мне в шею. У меня в голове не было никаких мыслей, кроме «блять». На меня накатил приступ жалости и сочувствия, самые жалкие чувства, на которые способен человеческий мозг. Я не мог ничем помочь ему. Я медленно поднял руки и положил их ему на спину. Эдди вздрогнул и только сильнее прижал меня к себе. Но не так, когда хрустят ребра, а когда кто-то падает, а ты просто не можешь позволить себе его отпустить. Да, я действительно падал. Летел в пропасть лжи, грязи и двуличия.       — Почему… Я же люблю тебя.       Что говорят человеку, который снес тебя с ног тремя словами? Что говорят в таком случае полностью поехавшему тридцатипятилетнему мужчине, к которому ты относишься как к нескольким людям одновременно? На основах безопасности в школах давно пора включить что-то подобное в обязательную программу. Мне нечего было ему сказать? О нет, извольте. Я много что хотел выплеснуть именно ему, но смысла в этом было столько же, сколько в наших поцелуях. На несколько минут процесса, на полчаса воспоминаний, и смотри, как растворяется туман. Это проще, чем кажется.       Он лежал так довольно долго. Было поздно, сегодня уже никто не должен был прийти. Мне было тепло. Не казалось странным происходящее, хотелось лишь растянуть этот вечер. Я тихо позвал его. Ответа не последовало. Я позвал громче. Все еще нет ответа. Я слегка толкнул его в плечо. Он повернул голову и положил ее рядом с моей на подушку, все еще касаясь шеи носом и лбом. Сомнений не оставалось. Он просто спал. Меня до страшного умилила эта сцена. Как он на пол не свалился — загадка на века. Решив, что справедливость должна восторжествовать, я стал тормошить его.       — Эдди. Эдди, давай перебирайся сюда.       Он слегка приоткрыл глаза, толком не проснулся, но понял, чего от него хотят, и залез под мое одеяло, скинув ботинки куда-то в небытие. Стало еще теплее. Его дыхание щекотало мне шею, но это можно было терпеть. Потом он приподнялся, оперся на локоть и в темноте нашел мои губы. Свободную руку он приложил к моей щеке, и я готов был отдать все, чтобы эти стертые руки с грубыми мозолями прикасались ко мне как можно чаще, при любой возможности. Он дотронулся губами до моего виска и дал мне лечь удобнее. Я лег лицом к его груди, он приобнял меня, и больше я ничего не помнил.       Ты циничен и готов разнести мир в щепки, пока не поймешь посреди ночи, что тебе есть, кого пнуть коленом. Это я и сделал. Я проснулся от того, что рядом взвыл Эдди, которого я грациозно лягнул во сне в пах. Проваливаясь обратно в сон, я, не отдавая отчета своим действиям, придвинулся ближе к покалеченному мной Эдди и положил руку на его лицо. Ладонь легла прямо на глубокие рубцы. Спать мне пришлось недолго, потому что Эдди начал говорить что-то о Маунт-Мессив. Он смотрел в потолок и спрашивал меня, почему я тогда не остался с ним. Мне страшно хотелось съязвить, но я понимал, что могу поплатиться жизнью. Я только сказал, что был не готов. Часто нейтральный ответ успокаивает лучше, чем советы и нелепые попытки помочь. Иногда важно сохранять безразличие. В своей зоне комфорта, рядом с источником эйфории ненависть к себе и отвращение к поступкам пропадают. Нет желания себя корить и приходит любимая отговорка гнилых людей — надо уметь себя прощать. Так же рассуждают и лентяи, ссылаясь на уважение к себе и полное приятие своего внутреннего ничего. Как же я люблю отговорки, которые всем известны, но действуют на каждого без исключения.       — Дорогая, почему бы тебе не сбежать отсюда? Давай, через окно и из штата, проще простого, — он немного взбодрился, но в голосе ясно слышалась грусть, захлестнувшая все его существование.       — Я уже говорил, что выйду отсюда только после выписки и только к себе домой, — тут я понял, что сделал самый опасный промах. – Нет, ты, конечно, очень мне дорог…       Я не успел договорить. Стекла опять задрожали, а он резко смел одеяло мне в ноги и навис надо мной, чем перекрыл мне все возможные выходы. Секунда — тяжелой рукой он схватил меня за горло и приподнял над кроватью. Я трясся всем телом и смотрел на него, а глаза у меня стали настолько круглыми, насколько это возможно. Он почти шипел мне в лицо от злости, а я уже слился цветом со стерильной комнатой.       — Все женщины — от рождения шлюхи. На месте всемогущего Господа Бога я бы скорее наделил мужчин способностью рожать детей, чем терпеть неверных сук, — проскрипел он медленно, выделяя каждое слово. Он говорил тихо, но у меня в ушах его голос грохотал как сигнальный колокол.       — Эдд…       Я уже хрипел. Воздуха не хватало, я забился, но он только отвесил мне свободной рукой пощечину. Меня не настолько часто били по лицу, чтобы я мог сравнить это с чем-то. На несколько секунд в глазах потемнело, а потом закружилась голова. Я попытался отодвинуть его голову от себя, чтобы он не смотрел мне в глаза, но сил хватало только на сдавленное клокотание в глотке.       — Скажи, что не оставишь меня. Поклянись всем, чем можешь! — он переходил на крик. Он отпустил меня, чтобы я смог сказать то, что он хотел. От вдарившего в голову кислорода у меня заслезились глаза, я жадно глотал воздух, как будто только что вешался. Мое молчание совсем сорвало сумасшедшему крышу. — Не молчи, грязная потаскуха! — после этих слов последовал удар в солнечное сплетение.       К горлу подступила тошнота.       — Я никогда тебя не оставлю. Никогда, слышишь ты, ублюдок?! — от отчаянья я почти кричал.       Он выхватил из-за пояса нож, и в свете уличных фонарей я увидел блестящую вспышку, пронесшуюся прямо перед моими глазами. У него не дрожали руки. Воздух как будто разряжался около его руки, сжимающей рукоятку ножа у моего горла. Я чувствовал холодное, хорошо заточенное лезвие, которое впилось в кожу. Мня парализовал ужас. Перед глазами был стол с циркулярной пилой, трупы в спортзале, предсмертные крики «дорогой», которая была незадолго до меня. Сработал инстинкт самосохранения, открылись запасы смелости, и я заорал, что есть мочи.       — Убери от меня руки, больной ты сукин сын!       Я молился всем богам, которых был в состоянии вспомнить, чтобы дежурная приняла мои крики, которые уже невозможно было не услышать, за ночной кошмар. Глускин, ошалев о ярости, схватил меня за волосы и с размаху приложил меня ей об край кровати. Я знал, что сейчас либо заблюю весь пол, либо отключусь. Перед глазами все поплыло, звуки доносились издалека. Гудение аппаратов превратилось в рев реактивного двигателя, а тиканье часов в адский молот, бьющий по наковальне и моим барабанным перепонкам. Все-таки я потерял сознание.       Не знаю, сколько конкретно я был в отрубе, но явно недолго, потому что за окном все еще было темно. Острота зрения возвращалась медленно, но когда я смог скомпоновать все увиденное в законченную картинку и увидел сидящего напротив Эдди, я сразу же метнулся к противоположному краю кровати. Он снова сменил настрой. Я ясно понимал, что он сумасшедший, неспособный контролировать приступы ярости и перемены настроения, но я ни разу не увидел монстра. Это не то чудовище, которым привыкли считать безумца. Передо мной сидело совершенно обреченное создание. Он пытался убить меня, но ему никогда не победить внутренних демонов, которые разъедают его мозг своим дьявольским шепотом. Он аккуратно взялся за мои плечи и уложил на прежнее место. Его лицо было очень близко, и мне удалось рассмотреть его получше, благо под окном стоял уличный фонарь. Смертельно уставшие глаза казались больше из-за нездоровой худобы Эдди. Наверное, после больницы долго приходилось голодать без всякого заработка. Нос с небольшой горбинкой четко выделялся, как и широкие скулы. Шрамы на правой стороне лица, наверное, служили лучшим описанием его мучительного срока на этой планете.       — Почему ты всегда заставляешь меня прощать тебя?       — Я не знаю, я ничего не знаю.       С этими словами я обнял его за шею и поцеловал. Я почувствовал у себя на поясе руки, которые около часа назад едва ли не убили меня. Мне казалось это забавным. Да по сути жизнь и смерть — это одно и то же существо с разных сторон. И никто еще из ныне стоящих на этой земле не знает, какая из сторон лучшая.