Пульс

      Меня разбудил стук оконной рамы. То место, где лежал Эдди, было еще теплое. Часы показывали шесть утра, самое верное время сбежать из больницы. Мне казалось, что я еще слышал его шаги. Хотелось подышать сигаретным дымом. Я ощупал лоб и те места, которые больше всего хотелось лишить возможности чувствовать. На лбу красовался здоровенный синяк, а на щеке были ссадины. Я решил сказать Джоан, что неудачно упал ночью с кровати. Главное, чтобы не осталось следа от руки Эдди, тогда я уже одним падением не отделаюсь. Вдруг меня как молнией ударило. Он же пытался меня убить. Уже во второй раз и не менее зверски. Тишина и утренний туман заставляли навострить уши и вцепиться мертвой хваткой в кровать. Я ненавидел его. Я должен ненавидеть его. Но почему что-то обрывается каждый раз, когда я думаю о том, что его могут засунуть в куда более ужасное место, чем Маунт-Мессив? Слишком сложно, слишком много всего. К глазам подступили слезы. Я стиснул кулаки еще сильнее и зажмурился, что слезы вкатились обратно. Когда я был уверен, что совладаю с собой, а неприятные ощущения в горле от подступающих рыданий утихли, я посмотрел на окно, которое было порталом в ту жизнь, которой я на самом деле ждал после выписки. Рама не была закрыта плотно.       — Не похоже, что ты устала, но вид у тебя знатно потрепанный, — я никогда не умел общаться с женщинами.       Джоан должна была по своему обыкновению назвать меня истинным кавалером и дать легкий подзатыльник. Но этого не последовало. Она только удрученно посмотрела на меня, как будто говорила — «И ты действительно думаешь, что удивил меня?»       — Джонни, что случилось?       — Не называй меня так, — она пыталась выглядеть строго, но получалось у нее плохо. Она глубоко вздохнула и сказала то, что не давало ей покоя. — У тебя какая-то хрень с ногой. Сегодня тебя ждет рентген, куча обследований, а в ближайшее время операция. Скажу сразу, я не знаю, что там будут делать, но надеяться на лучшее у меня не получается. Прости.       Это было громом посреди ясного неба.       — Как? Почему этого не сказали раньше? Что со мной?       Джоан сложила руки на коленях и продолжила.       — Сначала все было хорошо. Но после последнего обследования обнаружили прогрессирующее заражение. Мне не оглашали подробности, чтобы я ничего тебе не рассказала. Я очень плохой сотрудник, — она пыталась как-то разрядить обстановку, но у нее мало что вышло.       Вскоре меня забрали на срочное обследование.       Я чувствовал себя трупом, когда меня везли в операционную. Хирургическое вмешательство было необходимо. Что со мной будет, должно было выясниться только во время самой операции. Краем глаза я увидел Джоан, у нее по щекам текли слезы.       Врачи готовили инструменты и оборудование. Добродушный пожилой мужчина, который, как выяснилось, и проводил операцию, решил немного подбодрить меня.       — Не волнуйтесь, мистер Парк. Не все так страшно, мы сможем вас вылечить, — он подмигнул мне и стал натягивать резиновые перчатки.       — Мистер Спенсер, сэр, вы же понимаете, что тут никак не успокоишься, — я смотрел ему в глаза и старался подавить жалостливое выражение лица, которое меня перекосило.       — Вам нечего бояться, самое страшное вы уже пережили.       — Пережил. Как же, — сказал я уже самому себе.       Я лежал на операционном столе во второй раз в своей жизни. Понятия не имею, после какого раза мне действительно хотелось бороться за жизнь. Мне вкололи наркоз, и пока я проваливался в искусственный сон, я успел улыбнуться тому, как же все-таки в жизни много крайностей и палок о двух концах.       Джоан не приходила после операции. Ко мне вообще никто не приходил. Стерильная палата была слишком пуста. От наркоза осталась отвратительная слабость. Я чувствовал серость своего лица, такого цвета, наверное, человек может быть только во время апокалипсиса, когда перед его носом поднимают трап последнего корабля с беженцами. В коридоре было на удивление тихо, а за оконным стеклом падали крупные хлопья снега. Около меня стояла капельница, и мне страсть как хотелось вытащить иглу из вены, чтобы побыстрее умереть от недостатка очередной очень важной субстанции. Нога болела ужасно, но у меня не хватало смелости посмотреть, что там натворили хирурги.       Джоан я ждал до вечера. Она пронесла под медицинским халатом бутылку шоколадного ликера и отпила из горла. Все было ясно.       — Много отрезали?       Джоан поставила бутылку на пол и без лишних слов и движений скинула с меня одеяло. На колене нога заканчивалась. Я смотрел и никак не мог заставить себя в это поверить.       — Вейлон, они ничего не смогли сделать. Началось бы заражение крови, и тогда пиши пропало. Сейчас будут добиваться приличного протеза за счет государства, но будет трудно, хотя тебе может повезти из-за Маунт-Мессив.       Она замолчала и накрыла меня одеялом. Я был благодарен ей за молчание, за отсутствие рыданий и других любимых женских драматичных выходок, которые только все усугубляют. Она просто снова была рядом, не давая мне свихнуться.       — Почему у меня все еще болит то, что от меня отрезали? — спросил я после долгой паузы.       — Фантомная боль, мозг не может осознать, что части ноги нет, но скоро это пройдет, — она откинулась на спинку стула, закрыла глаза и продолжила. — Сегодня придет Лиза. Я не могла больше скрывать, тебе нужно с ней переговорить. Скажешь, когда мне ее позвать, она ждет в холле. Как будешь готов…       Она замолчала на полуслове, дав мне время собраться. Я очень давно не видел Лизу. Что мне ей говорить? Я решил быстрее встретиться с ней лицом к лицу, возможно даже поговорить. Поэтому я кивнул Джоан. Девушка ничего не сказала, взяла бутылку с ликером и направилась в холл, чтобы привести Лизу. Я увидел ее рыжие локоны за спиной Лизы, которая была ниже Джоан головы на полторы. Лиза стояла в дверном проеме, не решаясь зайти внутрь, и теребила свитер. Докторский халат, который ей выдали, был ей длинноват и походил на ее плечах на шторы. Лиза оглянулась и боязливо посмотрела на Джоан, ожидая помощи. Джоан что-то тихо ей сказала, кивнула и подтолкнула вперед, как ребенка, который боится сделать сам несколько шагов. Лиза опустилась на стул и закрыла лицо руками. Ее плечи тряслись от рыданий, а мне нечего было с этим поделать. А что тут сказать? Я слабо себе представлял, как себя чувствует женщина, которая не может вылезти из долгов, тащащая на себе двух маленьких детей и у которой в придачу одноногий муж, уже полгода не выходящий за пределы палаты самостоятельно.       — «Меркоф» забирают служебную квартиру. Не знаю, почему они не сделали этого раньше, — сказала она, немного успокоившись.       — Это не странно. Их управляющий мертв, а без него в компании наверняка началась смута. Сейчас они, видимо, пришли в норму и наверстывают упущенное.       — Кто мертв? Блэр? Вейлон, он живее всех живых и сейчас ведет активное восстановление компании. Не знаю, где он был те полгода, но с ним все в порядке.       — Как?! Да я сам видел, как его разорвал Волрайдер! — я повысил голос, отказываясь верить словам жены.       Лиза понуро опустила голову и взяла меня за руку. Я забыл, насколько у нее узкая ладонь.       — Меня предупреждали, что у тебя могли быть галлюцинации на нервной почве. Блэр исчез из лечебницы сразу после объявления тревоги, по всем каналам новость прошла. Мы уедем из Колорадо сразу после твоей выписки, — голос Лизы дрожал, она знала, что я еще нескоро выйду отсюда. Женщину всегда можно успокоить, просто поцеловав ее. Я приобнял ее и слегка прижал к себе, чтобы не нарушить дистанцию, которую никогда не соблюдал. Целуя ее, я делал механические движения, не испытывая ровным счетом ничего. Меня отталкивала ее жалость, я вспомнил, сколько раз она рыдала, сидя у моей кровати. В поцелуе с ней не было ничего, что напомнило бы былую страсть. Жалость убивает любовь. Но тогда я еще был уверен, что люблю жену. Ее подвиг был неоценим, но такая жизнь сломала ее, чего уж тут утаивать. Это была уже не та, кто похлопает по плечу и убедит, что все пойдет к лучшему, она теперь не сможет подставить плечо и просто быть рядом, не выводя из себя бессмысленными рыданиями. Черт, как же Джоан похожа на прежнюю Лизу. Пока я целовал ее, мне вспоминалась сегодняшняя ночь, гонимый только безумием и чувствами человек, который был живее Лизы. Она не была виновата в том, что погрязла в сменившей русло кипящей смоле, именуемой жизнью. Ее вина заключалась в том, что она позволила себя сломать.       Я отстранился от ее губ слишком резко, потому что она с недоумением посмотрела на меня и отвернулась. Я вспомнил, как меня целовал Эдди. Псих, но человек. Ни одна девушка, ни одна из этих пластиковых кукол с раздутым самомнением, даже Лиза — никто из них не мог вложить в поцелуй все, что наболело, все свои чувства к человеку. Им обязательно нужно говорить, говорить много, ожидая, что этот поток слов кто-то будет слушать.       — Вейлон, как же я скучала по твоему голосу, — Лиза присела на край кровати и провела рукой по моим волосам. — Дети скучают. Я подумываю взять кредит и поставить тебе нормальный… протез.       Господи, поверить не могу, все это так ужасно, так ужасно! Скорее всего, меня опять выгонят с работы, а мальчиков уже кормить бывает нечем, но с Джоанной все равно легче.       — Ее зовут Джоан, это совсем другое имя. Я думаю, тебе стоило уже давно уехать с детьми к сестре в Виргинию, так тебе будет проще, — сказал я, терпеливо выслушав ее монолог. Во мне все жарче разгоралось отвращение к ней.       — Я не могу, здесь еще осталось немного времени…       — А о детях ты думала? Ты ждешь, пока Блэр сам придет и выведет вас троих под руку на улицу? Тем более, здесь может быть опасно. На «Меркоф» сейчас накинулись все проверки и службы из-за моего видео. Лучше уезжайте. Так действительно будет лучше.       Не знаю, чего я добивался, но теперь чувствовал полное удовлетворение. Мне не хотелось, чтобы что-то мешало моему увлечению, да и в то, что Блэр жив верилось с трудом. Мне даже стало немного лучше. Лиза согласилась, что сейчас ей стоит на какое-то время переехать в Виргинию. Когда она уходила, она попыталась еще раз поцеловать меня на прощание, но я сделал вид, что смертельно устал, поэтому отделался поцелуем в лоб, после чего Лиза ушла.       — Как все прошло? — в дверях стояла Джоан все с той же бутылкой.       — Она уезжает в Виргинию. И слава богу, — сказал я ей, сложив руки на груди.       — Надеюсь, там ей буде легче. Для нее жить по соседству с тобой — настоящая пытка. Она придет в норму, не бойся, — Джоан подмигнула и на ее лице застыла озорная улыбка.       Странно, но мне захотелось рассказать ей про Эдди. Она непременно назовет меня подонком и сволочью, мерзким педиком, заявит, что я не уважаю жену, которая «столько-для-меня-делает-и-так-страдает». Я бы сказал, что я Лизе благодарен, но никто не заставляет ее нести это крест, за что получил бы каскад из унижений и претензий. Любая женщина при таком раскладе становится ужасной сторонницей морали, хуже только споры о детях.       — У меня точно больше ничто не заражено? — я попытался сменить тему.       — Точно. Пока будешь ходить с костылями, а потом выбьем тебе протезирование. Момент очень удобный, пока «Меркоф» стала эпицентром проверок и судебных разбирательств, их внимание полностью сосредоточено на внутренних проблемах. Надо делать все как можно оперативнее, пока Блэр не очухался.       — Так он на самом деле жив? — убитым голосом спросил я.       — Такие шишки просто так не умирают, — она смотрела озабоченно, ее явно что-то тревожило.       — Меня предупреждали, что последствия публикации видео будут непоправимы для моей семьи. Ладно, это подождет, мне сейчас намного интереснее каким образом выжил Блэр. Джоан, я видел собственными глазами, как Волрайдер его схватил и разорвал пополам, такие вещи просто так не приглючатся, — я старался говорить как можно более убедительно, но еще ни одному человеку, которому только что отрезали полноги, это не удавалось.       — Ты хоть понимаешь, какой это был удар по твоей психике, Вейлон? Тебе и не такое могло померещиться. Ты хотел смерти Блэра, боялся собственной… в общем, считай, что на минуту ты сошел с ума.       — Спасибо за поддержку, ты в этом как всегда великолепна. Но все же, как думаешь, сколько у меня еще осталось времени на спокойную жизнь, раз Джереми жив?       — Не знаю. Но то, что он до тебя доберется — совершенно точно. На самом деле, тебе лучше скрыться после выписки, только не говори мне, куда пустишься, а то я тебя сразу сдам, ты меня знаешь, — Джоан смогла зажечь у меня внутри какой-то огонь, подогревший дрова в печи оптимизма. — Тебя Аарон пустит, я почти уверена. Что-то мне подсказывает, что он живет в Бермудском треугольнике.       Я задумался. Что если пуститься во все тяжкие и вместе с новой ногой прибрать к рукам еще и новую жизнь? Что если удастся ужиться с Эдди? Идея совершенно неразумная, лишенная здравого смысла и элементарной безопасности, но почему бы и нет? Я так вдохновился, что почти поверил в то, что Эдди можно приручить. Его не могла не обрадовать новость о том, что в семью я не возвращаюсь.       — Может быть, очень даже может быть, — с энтузиазмом сказал я Джоан.       — Для человека с наполовину отрезанной ногой ты держишься молодцом, так держать. Я завтра принесу тебе костыли, и ты у нас будешь учиться ходить, — сказала она.       Мы помолчали несколько минут, думая каждый о своем, а потом Джоан в голову пришла одна из самых сумасбродных идей.       — А зачем нам ждать? Сегодня ночью, джедай, ты у меня выйдешь в свет! Давно на улице не был, да?       Я не сразу воспринял ее слова всерьез. Но в ней как будто завели механизм. Джоан не шутила.       — Ты серьезно? Напомню, что у меня только полторы ноги, — я все еще не мог до конца поверить ей.       — Вейлон, повторю в сотый раз — ты вышел из Маунт-Мессив. Тебе еще что-то в этой жизни кажется безумным, странным или опасным?       Она умела убеждать. Я согласился. Когда она принесла костыли, мне показалось, что все-таки моя жизнь повернулась еще на девяносто градусов. Пора признать, что ничего не будет как раньше. Я уже не найду работу, похожую на прежнюю, семейная жизнь потеряла всякий смысл, черт возьми, я испытывал нездоровую симпатию к мужчине, да еще в придачу мне ампутировали ногу по колено. Я никогда не верил неполноценным людям, говорящим, что они живут полной жизнью. Вы поверите слепому, что он испытывает наслаждение от кино? Это даже не лицемерие, это пустая надежда, самообман, иллюзия. Я не собирался жить этой «полной жизнью» и светиться счастьем двадцать четыре на семь. Но у Джоан были другие планы и мое мнение в них явно не учитывалось.       — Возьми один вот так, обопрись на меня и вспоминай детский сад. Вставай на ногу, — раскидывалась приказами и указаниями Джоан.       — Я и без тебя прекрасно знаю, что и как делать, не ты тут эксперт по стоянию на одной ноге, — проворчал я в ответ, все же облокотившись на девушку.       Медленно я попытался сделать забытое движение, которому особого значения никогда не предавал. Это оказалось сложнее, чем казалось на первый взгляд. Проклятый костыль никак не хотел вставать как надо, и я чуть не разбил от злости выключенную машину, некогда подключенную ко мне. Джоан шипела, что я нервный и периодически хлопала меня по спине, напоминая, что я в ее временной власти. Еще одно короткое движение, и я стою на целой ноге почти вертикально не в самой кошерной позе. Вся трагичность и прозаичность момента улетучилась, как будто их и не было. Джоан согнулась и подтолкнула меня вверх, что было задачей не из легких, девушка была намного миниатюрнее меня. Но все-таки я победил земное притяжение и впервые за полгода стоял. Это было тяжело, нога подкашивалась из-за отвыкших от активности мышц. Джоан быстро сунула мне второй костыль и показала, что с ними делать. Я чувствовал себя Нилом Армстронгом, когда сделал первый шаг. Он показался мне слишком быстрым, и у меня закружилась голова. Джоан помогла мне с горем пополам дойти до двери. А потом я увидел холл и выход из больницы. Внезапно я настолько проникся моментом, что почувствовал ком в горле. Все это время я был уверен, что выйду из этой палаты только вперед ногами. И сейчас, стоя на пороге своей камеры, я ощутил, насколько плоское существование в этом мире, в котором есть только два пути, ни один из которых от человека не зависит.       Проходя мимо вахты, Джоан сказала всем, кто там был, что берет ответственность за меня, что-то наскоро чиркнула в журнале и подвела меня к выходу. Придержав меня, она открыла дверь. В лицо мне подул прохладный ночной ветер, растрепав волосы. Тот ветер, который нагоняет теплую меланхолию, от него чувствуешь себя дома, где бы ты ни был. Темное небо больше не казалось куполом. Рядом шумела пустая дорога. Автомобильные трассы всегда слегка гудят, даже когда по ним никто не едет. У зимних ночей всегда был особый шарм. Бесшумно на землю опускались мелкие снежинки. Джоан стала замерзать, а я уже промерз до костей, но это несильно-то беспокоило.       — Джоан, это наяву?       — Ага, — протянула Джоан, не задумываясь над моим вопросом. Она тоже смотрела в небо, раскуривая сигарету.       — Давай пройдемся? — тихо сказал я в пустоту, но обращаясь к Джоан.       — Погоди, схожу за куртками, а то околеем, — сказала Джоан и скрылась за дверью.       Когда она пришла, она помогла мне спуститься с лестницы, и мы двинулись к главным воротам. Огонек сигареты девушки то загорался, то опять гас. Желтый свет фонарей по-домашнему лился вдоль неширокой дороги. Джоан периодически придерживала меня, не давая потерять равновесие, и закуривала одну сигарету за другой. Мне на лицо падал снег, а я был абсолютно счастлив. Больница осталась далеко, а впереди — а я не знаю, что было впереди. Вспомнились мечты юности уйти по прямой дороге пешком, пропасть без вести и чтобы в мою честь через много лет после моей кончины назвали мост или переулок.       — Я знаю тут один неплохой бар, можем зайти, — предложила Джоан, когда больница уже совершенно потерялась из виду. Она сильней закуталась в куртку, и я согласился пойти, только чтобы ей не было совсем холодно.       В баре за столиком сидел одинокий официант, но, завидев нас, резко встал, делая вид, что все это время ждал именно нас. Но, увидев приветливо помахавшую ему Джоан, успокоился и спокойно подошел к нам.       — Джоан, дорогая, сколько ты сюда не заглядывала? А это…       — А это капитан Сильвер, — закончил я за него. — Одноногий морской волк и гроза всех местных сирен и русалок.       — Зато теперь мы под надежной защитой, — сказал официант с ярко выраженным немецким акцентом и протянул мне руку, которую я еле смог пожать, зажав костыль подмышкой.       — Алмерик, у тебя есть что-нибудь безалкогольное? — спросила его Джоан, садясь за ближайший к выходу столик.       — Обижаешь, разумеется, нет, — отозвался Алмерик из-за барной стойки.       — Я так и знала. Тогда будь другом, принеси капитану стакан виски, а его попугаю оставшуюся бутылку.       Алмерик усмехнулся и присоединился к нам, принеся бутылку и три стакана. Джоан опять закурила, а Алмерик решил занять меня разговором.       — А если серьезно, то как мне вас называть?       — Вейлон. Теперь можно и на «ты», — тепло бара разморило меня, виски потек по венам, и атмосфера дружелюбия проникла в даже в те места меня, которые отвечали за неспособность к общению.       — Я о тебе наслышан. Это же ты поднял скандал вокруг той психушки? Да, в страшное время живем, — сказал Алмерик, снова разливая виски по стаканам.       — Да не такое уж и страшное, подумаешь, ноги режут направо и налево, — включилась в разговор Джоан. — Действительно страшно то, что эти самые ноги отрезают не тем, кому надо. Да и вообще люди стали какими-то особенно злыми, не находите?       — Боже, да этот век корни пустил в злобе и стереотипах, а его плоды — распад общества и вечные разговоры о политике, — Алмерик театрально прикрыл глаза тыльной стороной ладони.       — Выпьем за самый отвратительный из веков, в котором, черт побери, интересно жить даже с одной работающей ногой! Ура! — я поднял стакан, и звон стекла перемешался с возгласом «ура» в три голоса.       Мы сидели почти до утра. Уйти пришлось только из-за того, что нас с Джоан могли хватиться в больнице, а проблем мы бы огребли за это вагон и маленькую тележку. Уже в палате, помогая мне лечь обратно, Джоан пошатывалась от усталости и виски.       — Ты смотри, не попадись Эксвиллу, — предупредил я девушку, когда она ставила костыли возле кровати.       — У него выходной, а больше мне тут бояться некого, тут многие даже в лицо меня не узнают, — ответила она с легкой усмешкой.       Еще немного полежав молча, я опять заговорил.       — Сейчас я чувствую себя как фараон в гробнице. Здесь слишком тесно, мне осточертела эта палата. Когда меня уже выпишут?       — Не бойся, до фараона тебе далеко. Выпишут тебя, как только решится вопрос с протезом, а тут я уже ничего не могу сказать наперед.       Джоан выгнулась, разминая спину, и направилась к выходу. Стоя у открытой двери, она обернулась и еще раз подмигнула, одарив меня той мальчишеской улыбкой.       — Если увидишь Аарона, скажи, чтобы заглянул ко мне, — попросил я ее напоследок.       — Если я его увижу, мне и говорить ничего не надо будет, он сам придет, — ответила она.       — И еще. Спасибо, Джонни.       Она ничего не ответила. Только опустила глаза, а ее улыбка сменилась той, по которой в толпе вычисляют умных женщин. Ей она совершенно не шла. Джоан закрыла за собой дверь, а я остался встречать рассвет.