По дороге или как я встретил Лилит

В то время как моя малышка скрежетала, напарываясь на малейшую пробоину в дороге и героически ловила несчетное количество мелких камушков в самое лобовое стекло, меня внезапно посетила опустошающая мысль о человеке и роли нестерпимой боли в нем. Приемник как назло начал выдавать заунывные ноты под ввергающий в уныние голос и мой эфир снова унесся на несколько лет назад, летя сквозь тысячи километров переполненной одиночеством страны.       Однажды я как-то писал письмо самому себе.В то мутное время измененного состояния сознания мои глаза были полны токсичной пыли, а легкие выплевывали себя по кусочку каждую пятницу. Я наивно полагал, что выживу один. Уверял себя в том, что люди не нужны, что от них никакого толку. От людей только болит голова и поднимается температура. Ведь все они, как мне параноидально казалось, день изо дня безучастно созерцают мою траурную мину, ни на секунду не задумываясь о том, что один только приветливый жест, одна только незатейливая дружелюбная мелочь могла бы меня спасти. Да какие к чертям знаки внимания могли спасти продавшего своим порокам душу человека? Одиночество в моем сознании проецировалось как огромная кровавая лужа в которой тонешь никому не нужным. Окружающие сами не шли со мной на контакт и я был только рад обвинить их в погибели собственноручно затравленного социального эго и в жалком существовании тени вчерашнего меня. Я умолял, звонил, просил и звал миллион раз, но никто не откликнулся на мои стенания и сейчас я благодарен этим людям. Лицо мое скривила ехидная ухмылка и цитата из вышеупомянутого письма так и всплыла кричаще-красным стоп-знаком в воображении: "Те, кто мнимо был близок оказались вне зоны досягаемости, а те, кто и без того с напущенной заинтересованностью метались у парадной в непонятках, одолеваемые ежесекундными порывами уйти - и вовсе скрылись из поля зрения. Другом мне являлась лишь плоть моя, что то боли в висках противила, вызывая неминуемое отторжение и неприязнь до колик в кончиках пальцев. Разум же враг закадычный и поныне, который из раза в раз выключает весь цветовой спектр реальности и превращает меня в дерганный комок нервных окончаний, которые обрубленные не одной рукой, болтаются на сквозном ветру.       Мне вечно нужен был лишь собеседник, который умел искусно поддержать молчание и замкнуть ваакумную тишину. Теперь же я в нем не нуждаюсь вовсе.       Я уверен, что многих посещали подобного плана вещи, как незваный незнакомец на станции богом забытого автовокзала, что навязчиво предлагает себя в качестве собеседника и свою паршивую жизнь в качестве информационной пищи на ближайшие, как минимум, полчаса до прибытия транспорта. Однако навряд ли каждый воскрешал строчку за строчкой в течении бесконечно душащих дней, убивая себя и заталкивая все глубже и глубже в самые потаенные и мрачные чертоги разума цикличные саморанящие умозаключения, порожденные больным разумом.       Вдруг, откуда ни возьмись, на горизонте замаячила смазанная зноем фигурка с протыкающим беспощадно жарящее мутноватое небо большим пальцем, что выдернула меня с корнем из моих окумаривающих раздумий. Ослабив газ и стремительно приближаясь к ловящему попутку телу я смог различить женские черты.

Двадцать один оборот колеса и скрежет тормозов. - До Орегонской границы подбросишь? - спросила меня белокурая девушка в изумрудно-зеленых авиаторах с неимоверным количеством татуировок начиная от правой ключицы и заканчивая, судя по всему, левой кистью руки, которая была увешана ансамблем бренчащих браслетов, слепящих на солнце. - Валяй. - бросил я, небрежно открывая дверцу автомобиля. - Лилит. Пара ярко желтых глаз пристально уставилась на меня в ожидании рывка мотора и начала долгого, казалось бы, бессмысленного попутнического разговора.       Мотор резво рявкнул. Бледно-бежевый 2RTN120 скрылся в клубе пыли, все более и более внедряясь в чрево приключений окраин северного материка.

Your iron horse is running Your iron horse is running Your iron horse is coming Sixteen coaches long - У меня странные отношения с жизнью. - лениво отозвался я, нарушая скрежетом своего благозвучнейшего голоса равномерное шуршание дороги. Беловолосая рассмеялась, и смех её поразительно был похож на игру малышей-солнечных зайчиков, которые вечно ютились на моем слегка линяющем капоте. Утерев глаза от выделившихся вместе со смехом слез, которые, в свою очередь, успели достичь веснушек на щеках Лилит, она по-свойски откинулась на сиденье. Нагловатым жестом она забросила ногу на ногу, и, наконец, произнесла наигранно протяжный тоном, усиленно жестикулируя руками при этом, пропуская сквозь себя встречный скользящий по лицу ветер: - Даже эта негодница покинула тебя, да?- не дожидаясь ответа на столь театрализованно-риторический вопрос, моя свалившаяся снежная собеседница жестом попросила прикурить. Едва ли выпуская из руки ядовитую кожицу руля, я протянул руку резким жестом вправо, щелчком заставив газовое пламя вырваться на свободу во имя массового убиения дыхательных путей людей. - Знаешь, - вдруг начала она, словно окрасив речь в заговорщицкие тона сплетен парадной старшей школы - имеется у меня одна весьма душедробящая история, какие только слушать на закате дня, прильнув обессиленным палящим днем лицом к ледяной поверхности стола какой-нибудь придорожной забегаловки.       Внезапно мой взгляд упал на её руки. На вид моя нонконформистская попутчица ни дать ни взять - подросток с затянувшимся переходным возрастом и бросающимся в глаза двадцатипяти летним максимализмом, но руки Лилит предательски покрывала нежная, настолько бережливо оттягивающая каждую жилку кожа, что казалось будто она чуть просвечивала синевато-красные хитросплетения венозной и артериальной систем. Задумавшись об этом я впервые начал подозревать за моей новообразовавшейся собеседницей неординарное прошлое и не менее не обыденные мотивы ехать в этом долбанном драндулете здесь и сейчас, со мной. - Одним проклятым днем я преступила границу дозволенного, наплевав на все социальные рамки и моральные нормы современной коммуникации - многообещающе начала белая, приняв чуть более серьезный вид.       С каждым последующим её словом я наблюдал удивительную метаморфозу опечаленного неисправимый ошибкой и влачащимся из года в год, словно проржавевший баласт, горем собственного сценария. Вместе со всяким последующим предложением проженной, черно-белой пленки её повествования, у краешков уже утомленных глаз залегала морщинка одна за другой, губы кривились в предвкушении танца всхлипов и немых слез, тембр голоса становился все тише, едва различимый под аккомпанемент сочувствующей рассказчице дороги. Желтовато-зеленая полоса за окном автомобиля содрогалась в месте с каждым последующим басом магнитолы. Обнаженные деревья вдоль трассы плясали в демоническом танце. Мир виделся как никогда более бескрайним, поскольку именно в этот момент сознание ярко осознавало то, что вид сквозь лобовое стекло лишь мизерная часть его, обрамленная железными дорожными знаками и белой разметочной полосой. От белоснежно-чистого бледного неба невыносимо рябило в глазах, контраст с которым лишь изредка создавали стремительно бегущие по краям дороги кукурузные поля. Мимо проезжающие машины уносились с глухим визгом вперед, словно вырвались из одного воздушного пространства в другое, и от отдачи машину слегка покачивало из раза в раз. Коду нежно грели летние солнечные лучи и казалось, будто даже в голове гуляет попутный ветер. Проездные домишки виднелись дрожаще-мизерными, будто лишь одним взмахом руки было возможно стереть их в небытие. Ободранная водонапорная башня одиноко торчала посреди пустыря, у самой вершины которой суетилась стая диких кровожадных птиц. Небольшие сарайные постройки, что встречались нам на пути, невольно наводили на мысль о мексиканских кортелях, от чьей границы мы, кстати говоря, не так уж далеко и находились. Грязная сточная вода извивалась канавами, свалявшимися кустами хвороста и непроходимыми зарослями всевозможных мастей кустарников. Лица людей в оставленных позади автомобилях напоминали растекшуюся от высокой температуры мороженную субстанцию, которая стекала небольшими скользкими каплями, пока не жадно не впитается во всю поверхность вокруг.