Солнце нещадно палило

Все чаще Сурану сторонились остальные. Все чаще он приходил к Зеврану и слушал, слушал. О далеких землях, об изощренных убийствах и покушениях, о лучшем оружии, о крепком вине. Зевран, следивший с самого начала, видел теперь, как боязливо Сурана льнет к нему, боязливо отвечает своей поломанной улыбкой, боязливо говорит и спрашивает. Боязливо, но с этим неизменным, завораживающим блеском в огромных черных глазах. С доверчивым, по-детски наивным трепетом. Теперь Зевран разглядел этого ребенка, обреченного на смерть. Теперь он видел. Теперь сердце учащенно билось. Теперь так трудно давались вдохи. Трепетала душа. Если только душа могла быть жива в грешном убийце. «Идеальная парочка» - с ухмылкой бросала им вслед ведьма. И все внутри Зеврана кричало: «Да! Да! Несомненно!». Он сам не понял, как угодил в эти силки. *** Зевран не знает, не может вспомнить, как они оказались в палатке. Он завороженно следит, как Сурана стягивает мантию, остается совершенно нагим, и, не капли не смущаясь, стоит пред Зевраном, ожидая. Выдыхает горячий воздух, и волнительно трет запястья, не стыдясь чужого взгляда, но стыдясь своего тела. Ворон следит, разглядывает каждую черточку, каждый изгиб тела. Волосы Сураны путанные, черные как глаза, отросшие, про них он говорил «как у девчонки», стыдился, но не хотел расставаться, собирая в неловкий пучок на затылке. Сейчас они струились по спине, черными венками пересекали тонкую шею, заправленные за ухо, плавно очерчивали заостренный кончик. Сурана весь черно-белый. Молочный, с черными мешками под глазами, с черной родинкой на щеке, черными струящимися прядями, черными очами, черными уродливыми синяками на коже, черной скверной внутри. Зевран придвигается ближе. Очерчивает кончиками пальцев ребра. Сурана тонкий, призрачный. Его кости можно пересчитать. У Сураны длинные руки, длинные пальцы. Словно лебединые крылья. И если сжать Сурану в объятиях, то кажется, что он вот-вот сломается напополам. Проломится в позвоночнике и замрет в руках поломанной птичкой, хрупкой бабочкой. И сердце пропускает удары от одной только мысли об этом. Зевран зарывается в нечесаные волосы, вдыхает запах. Сурана пахнет молоком, кровью, мелиссой и дождевой водой. Запах нежный и кружащий голову до невозможности. Ворон не понимает, как все это время не замечал его, как ему не ударил в голову этот аромат. Как он не поймал этот солнечный удар? Он прижимается ближе и рвано выдыхает от неожиданности. Сурана весь ледяной. Эльф с тревогой поднимает взор. В чужих глазах Зевран видит отражение собственных. В огромных агатовых глазах плещутся золотые искорки. Зевран думает, что это ужасно похоже на ночное небо. Он улыбается. Не так, как обычно. Искренне, нежно. Он ловит губы Сураны своими. И Сурана мелко дрожит, раскрывается и льнет ближе. Боясь и жаждая. Губы Сураны соленые, в трещинках и ранках. Мальчишка совсем не умеет целоваться. Но отчаянно кусает губы. Он так изголодался по теплу. Он так продрог в своей магической ледяной клетке. Зевран впервые боится за своего любовника. Боится любого неловкого порыва. Его движения тягучи и нежны. Он опускает юношу на спальный мешок, нависая. Разглядывает из-под полуопущенных ресниц. Смотрит нежно. Он с замиранием ощущает на щеке ледяные пальцы, ладонь скользит по его скуле, касается свисающих прядей, едва-едва проходится по золотистым ресницам. - Как будет «солнце»? Его голос тихий, сегодня переполнен лаской, она плещется через край, топит шумное сердце. Ворон перехватывает руку, трется об ладонь, утыкается носом, целует. - Sol. - Mi sol? Сурана тянется, путает тонкие бледные кисти в золотых прядях, тонет в медовых глазах, прижимается к смуглому телу. - Mi sol, mi sol, mi sol, mi sol… Он твердит простые слова словно заклятие. И Зевран готов поверить, что в его устах они становятся волшебными. В груди ноет от щемящей боли, а воздуха совершенно не хватает. Он впивается в тонкую шею, оставляя красочные цветы. Сурана под ним сладко стонет, хнычет, жмется сильнее и выдыхает едва-едва: - Солнце мое. Какой же ты красивый… какой красивый… мое… Ворон склоняется ниже. Тянется цепочкой поцелуев от груди, ниже, берет полностью. Сурана под ним содрогается. Как этот хрупкий мальчишка, эта бабочка, способна разрушать? Разве это Страж? Разве это не ошибка? Кто способен на такое кощунство: залить прекрасное чернильной тьмой скверны? Зевран поднимается, целует губы, совсем невинно, зализывает ранки, тянется за лаской. Прикрывает глаза, когда тонкие пальцы нежно скользят по щекам, путаются в волосах, притягивают ближе, не разрывая объятий ни на секунду. Так сложно дышать. Так больно бухает сердце в груди. Ворон подхватывает Сурану под коленки, острые, выступающие. Он сцеловывает слезы, слизывает влажные дорожки, собирает губами соль. Он движется медленно, но Сурана кусает смуглое плечо, рычит совсем не трогательно, насаживается, двигает бедрами. И Зевран подчиняется. Он срывается. Целует лицо. Зарывается в волосы. Вдыхает аромат. - Сурана… Мальчишка протестующе кусается, тут же зализывает, трется. Он стонет, выдыхает, и Зевран ловит его дыхание, повторяя, смакуя, наслаждаясь: - Эйнар… Эйнар…