Сказка, рассказанная на ночь

Кто это ?.. не надо мне… воды…и ничего не надо…- Рене приоткрыл глаза. Он лежал на диване, Маршан сидел на краешке со стаканом в руке. За его спиной, поодаль, прижимая руками бешено колотящееся сердце, стоял Риварес. - Уйдите, уйдите пока! А то ему опять плохо!..- Маршан замахал рукой, и Феликс, задыхаясь и улыбаясь, вышел из комнаты. . Париж. Две недели спустя. Рене Сегодня я смотрел на небо. Потрясение, вызванное его голубизной, ослепляло. Высота, ставшая для меня за последние годы недоступной, вызвала такое сильное головокружение, что пришлось прислониться к стене какого-то здания. Только однажды я чувствовал себя так же беспомощно-ужасно... Примерно три года назад, когда... когда все перестали его ждать. Все, кроме меня. Я валялся в полнейшем безумии и лихорадке у нашего доктора дома, а он не мог понять причину этой чертовщины в таком могучем, как моё, теле. Я ничего не смог тогда ему рассказать, да и вряд ли кому расскажу. Если бы я мог тогда всё бросить, попасть в ту крепость, раскопать голыми руками могилу и убедиться, что он там, - боже! я бы успокоился подобно существу в инвалидной коляске, некогда бывшему моей любимой Ромашкой... Тёмные и красные пятна ещё плавали передо мной, когда я почувствовал прикосновение. Кто-то поддержал меня за локоть. Благодарю Вас, со мной всё... Я обернулся и замолк. Ему пришлось обнять меня за талию, ибо я оступился и чуть не упал. - Рене... Его голос был тих, и я вновь подумал, что это всё чудится, я во власти галлюцинаций, ненавистных и проклинаемых, и это мягкое объятие, этот почти шёпот, - игра весеннего , уже жаркого ветра. Просто этот голос, его зовущий голос, я слишком часто слышу во сне, и потому слыву терпеливейшим из мужей, - меня радует громкий ночной плач моих детей, который будит... Он обнял меня крепче: - Рене, Вы ещё слишком слабы, чтобы... Я обернулся на него, и он осёкся, а потом, запинаясь, как всегда от волнения, закончил: - ... чтобы п-прогуливаться одному. Я осмелился посмотреть ему в глаза. Они лучились и темнели. Мои губы высушило солнце... - Феликс... Я уткнулся в его плечо, с этого момента его рука не покидала мою. Мы медленно прогуливались. Это была очень странная прогулка. Мы чувствовали друг друга, и молчали. Как будто всё ещё каждый в своём ужасном воспоминании, в этом внезапном облегчении, в ещё пока неполном понимании совершенно новой весны... - Нет-нет, Феликс! - я сжал его руку, когда он снова тревожно посмотрел на меня. - Я пока ещё не готов с тобой расстаться!!! Он опустил глаза. На бледную кожу упала густая тень ресниц. Он выглядел таким немыслимо, потусторонне уставшим... Рассматривал неровные глянцевые камни мостовой, влажные трещинки меду ними, как будто решаясь на что-то. Всё дрогнуло во мне прежним кровавым затмением. - Простите меня, г-н Риварес, я не должен настаивать, у Вас свои планы тут, я понимаю... Я прервался, дыхания не хватило, и чтобы дождаться ответа, требовалось всё моё мужество. Я понимал, если он сейчас отстранится, откажется, я никогда не узнаю , зачем он вернулся и почему уходит снова,- в моём сердце умрёт искра радости, я буду вынужден искать спасение в работе, в книгах, а потом, когда, измотанный бесполезными попытками утешиться, сдамся, боль одиночества лишит меня разума. На сей раз - точно... Мы молчим оба, и это продолжается недолго, но если бы он знал, что возникни вот сейчас кто угодно и пожелай убить меня, я бы сам бросился на нож или пистолет. Но происходит чудо. Он поднимает на меня глаза, и я оказываюсь на самом их дне. Они так глубоки, что я вижу сквозь густую синеву не золото солнца, а мерцающее серебро. И его улыбка для меня, подаренная мне, особенная улыбка, спасает меня навсегда. - Я хотел бы посидеть с Вами где-нибудь, выпить вина, г-н Мартель. И мы нашли кафе. Мы пили и молчали опять. Его пальцы подрагивали, гладя резной хрусталь, а я следил за его рукой. Я видел всё ярче каждую вновь нанесённую ему судьбой черту, внутренней дрожью предчувствуя и те, нанесённые смертью... Я удалялся от действительности, загипнотизированный этими мягкими повторяющимися движениями. Я мысленно покрывал его тело поцелуями. Его рука замерла и плавно накрыла мою ладонь. ........................................................................................ Я постепенно привыкаю к мысли, что он рядом. В Мартерель было отправлено совершенно честное сообщение о моей внезапной, но не опасной болезни. Нет, пожалуй, опасность всё же есть. Я очнулся от тепла его руки и улыбки, и снова начинаю жить. Очень медленно, как бы после бездны лет беспамятства в совершенно другом мире... Или наоборот. Хуже того, я страшился, что проблеск оживления вдруг сменится прежней пустотой. И тем не менее я оказываюсь к нему всё ближе. Может быть, нестерпимо медленно и робко, но... Мы словно заново узнаём друг друга. Я боюсь спрашивать, он - говорить. Он замирает и ждёт, когда я приближаюсь. Я вижу только трепет ресниц. Наступит день и час, когда я опущу руки ему на плечи, когда я осмелюсь сделать это. Он смотрит на меня, он - трепет и ожидание. Я знаю, что на этот раз право первого шага принадлежит мне. Я знаю, он не просил Маршана о нашей встрече. Но он хотел её... Мы словно девственники, которым природа дала желание откровения, но не объяснила рассудку, как этим воспользоваться. Его целомудрие меня тревожит, ибо и я сам столь же неискушён. Господи. Я - мужчина, и потому с каждым днём подхожу к нему всё ближе. Вчера я коснулся его блестящих посеребрённых волос... Нет, было не так. Я стоял у него за спиной, совсем близко, так близко, что нас разделяла тонкая мембрана жара и страха... Незримый барьер рухнет, и что тогда?! Ветер бросил прядь его волос на мои губы, я поцеловал её, как поцеловал бы его висок. Я знал, как он опустил глаза... Я изнемогаю и слабею, чтобы не сорваться, и если сегодня от примет приглашение, мы пойдём ко мне... Я знаю, он примет. Принял бы уже давно. Не помню, как мы оказываемся лицом к лицу. Мир исчезает. Мы оба умерли, и воскресаем. Мы всё начинаем с нуля. Не знаю, что было страшнее - потерять тебя, или обрести вновь. ................................................................................................. Париж. Август, вечер. 1849 г. Рене, Феликс. " Я хочу узнать так много, Но не книги и не люди Мне на это не ответят..." Даниил Хармс Когда Рене подходил к особняку, ему встретился экипаж. Рене посмотрел вслед с подозрением, поскольку безупречная стать гнедой пары заставляла приписать этот экипаж его изысканному другу... - и бросился наверх, по лестнице, остановился у его дверей перевести дыхание, и подумать, что этот неконтролируемый внезапный страх становится уже навязчивым. Ведь в особняке, где снимал этаж его друг, жили ещё по меньшей мере десять человек, и кто угодно из них мог отъезжать в дорогой повозке с зашторенными окошками. Решив не впадать в маразм, он открыл дверь, как всегда теперь, своим ключом. В холле горничная смахивала пыль с зеркальных рам, - она присела в полуреверансе отчасти от неожиданности. Красотка. Ну а как же... - Добрый день, господин Мартель! - в её полуулыбке мелькнуло что-то уж очень кокетливое. - Господин Риварес у себя. В кабинете, - и она вернулась к своим обязанностям, уже изучив привычки этого особенного гостя своего не менее особенного нанимателя. Рене облегчённо вздохнул, пригладил у зеркала слегка растрепавшиеся кудри прошёл насквозь несколько комнат. Господи, как он любит запутанные планировки, эти лестницы... Рене легко взбежал на второй полуэтаж, миновал тёмный коридор и постучал в чёрную резную дверь. - Войдите... А, это Вы, Рене... Как прошло заседание? - Феликс выглядел каким-то грустным и подавленным, и даже голос, которому он пытался придать беспечность ( следуя своему странному упрямству, как часто бывало), не скрывал его настроения. - Что-нибудь ... не в порядке? А, Феликс? - Рене придвинул себе кресло, принялся раскуривать сигару, предложенную другом, пытаясь одновременно вспомнить, зачем спешил сюда. Пошарив по карманам, он наткнулся на сложенное письмо из дома, и сразу вспомнил всё. Вчера примчался курьер из Мартереля... - Нет-нет. Я задумался... Что это у Вас? - А, это... письмо от Жанны. Морис очень болен. У отца опять какие-то проблемы с земельным комитетом, просит меня вернуться.... Анри, как всегда, плачется тётушке и жёнушке в передники, от него толку...- Рене помедлил, внимательно вглядываясь в затенённое волосами лицо друга. - Я уеду совсем ненадолго. Это семья... Он встал, быстро подошёл к столу, за которым Феликс до того что-то писал, и при его появлении накрыл белым листом. - Вы ничего не хотите мне сказать?- голос Рене был тих, но почти строг. - Возможно. Когда Вы вернётесь. Мы поговорим. Хотя - ничего нового. Последние пару лет, Рене, я не говорю ничего нового... Он встал из-за стола, белый чистый лист упал, шелестя, как бы сам собой. Он снова хочет невозможного – обмануть себя. Он придумывает себе другую жизнь. Которой не было и не могло быть. Он снова пишет несуществующему божеству, забывая, что давно разлюбил ушедшего из этого мира носителя его ослепляющих возвышенных иллюзий… Мне больно и мне обидно за него с этой его слабости, единственной, раздражающей меня до злобы. Потому что я знаю каждое слово в этом ненаписанном никогда письме, и желаю, чтобы оно однажды сгорело легко и бесследно. Ненаписанное никогда письмо. «Я так и не смог ничего сказать Вам… Мне понадобилось снова воздвигнуть между нами десятки миль и лет, чтобы сатанинский огонь , сжигающий меня, сделал необходимостью исповедь моей Любви… Я помню, как Вы вытаскивали меня из того бреда…Я вижу Ваши слёзы и ужас безнадежности на Вашем белом лице… Я слышу осторожные и трепетные, как шаги по битому стеклу над обрывом, уговоры остаться…одуматься…поверить…понять…принять… Я ощущаю Ваш страх спугнуть того неведомого зверя, которым я стал… В истрёпанной шкуре которого по-прежнему живёт нежное сердце Артура… Я знаю всё это, и молчу, упорно, непрошибаемо, почти жестоко. Потому что… Ваша близость, и тепло – это слишком…невероятное… Это ошеломило, почти сломало меня… Я молчу, сжав себя в железных тисках воли, чтобы не сорваться…не испугать Вас ещё больше… не отвратить чудовищностью своих притязаний… Я не знаю, ЧТО именно Вы услышали тогда и поняли, но даже если половину… О! Разве могу я теперь без стыда смотреть в Ваши глаза, если прячу сейчас лицо даже от этого листа бумаги?! Сколько раз я мечтал о том, как Вы раскаетесь! Я говорил за Вас непрестанные монологи прозрения и любви, которые так страстно, фанатично стремился услышать наяву. И вот я воочию вижу Ваши слова. Я даже верю, что Ваши чувства теперь искренни… и Вам не нужно ничего из прежних ценностей, ставящий непреодолимость между нами… Но, Padre, что мне делать с собой?! Я целую вечность разбивался вдребезги и бессильно отползал, пытаясь добиться этих признаний… И каждый раз не хватало, казалось, всего одного верного слова, аргумента, события… И я понял, что это “одно верное” – моя смерть. При одном свидетеле и зрителе – моём Боге. Моя религия – только моя, в ней преступлены все границы и запреты, и мой кумир повержен моей Любовью. И я решил умереть… Ибо, если не поможет даже это, не поможет ничто… Что же делать нам, отец мой? Как смирить себя, как принять с благоговением и облегчением то, что стало для меня вечной пыткой?! Я люблю Вас. Поэтому я должен был уйти. Уйти снова. Теперь – навсегда. Если я могу чем-то исцелить и Вашу боль, скажите… скажите. Быть может, Мне по силам гораздо большее, чем кажется мне самому. Артур » Его ум требовал живой сказки, душа просила покоя. Александр Грин. Месяц спустя Рене. Много дней на ослепительных скалах Коста-Брава сверкали брызги шторма в разъярённом солнце. Оно - солнце - не могло перебороть ледяного ветра, и всего его - солнца - палящего сияния, превращающего срединные земли в ад для земледельцев и дикарей, здесь не хватало, потому что синева и громадные пенные возгласы у тенистых стофутовых обрывов берега были ледяными по законам всех миров. И по единственному закону Красоты, который делает из любого, даже безжизненного камня, летящего в вечности, шедевр естественной гармонии. Из камня. Но вот человека я всегда ставил под сомнение. И, с тех пор, как узнал Его... - я только лишний раз убеждаюсь в этом. Мир совершенен, ибо не подозревает о своих несовершенствах. Мир всего, что исключает "человека якобы разумного". Даже инструментов и машин, механизмов, так, кажется... А вот человек - сознающий, созидающий, разрушающий ... - он до последней степени наполнен порочностью. До последней. И я , который считал себя не самым закоренелый грешником на свете, вдруг и отчётливо увидел себя самого, как и их всех... Пока не встретил Его снова. Обыденные слова даются мне с трудом. Мне думается рядом с ним. И все слова от этого кажутся бесполезным мусором... Он утверждает, что мой мусор полезен, и более того - необходим. Ему необходим... Многим. А мне он совсем не нужен. Я в состоянии молча быть рядом. Когда Морису совсем полегчало, (наши тревоги оказались напрасны, к счастью!!!), я набросился на столетних кредиторов Мартереля с энергией новых времён, и - пусть временно тоже - победил. Мой отец всю жизнь мечтал, чтобы его оставили в покое в его библиотеке... Он уже так стар, что мне хочется создать ему иллюзию этого. Маргарита... - ну, если быть честным, а я всегда славился честность ( как пОшло прозвучало!), - она... Нет, не могу. Если бы меня тогда не потащили на кладбище, а оставили при ней, ничего бы... Я стотысячный раз обрываю себя на этом месте. Я виноват - и не виноват. Конечно... И я завидую Анри. Его девизом всегда было "Убереги меня, Господи, от полного разума!" - и ему удивительно легко удаётся следовать сему врождённому правилу. Он мой брат, я не должен говорить о нём зло, - да я и не говорю. Он осёл и болван, а это, говорят, не зло вовсе, а наказание господнее. Ну уж не знаю, что лучше... Феликс ничего не ответил тогда на то, что дал прочесть мне письмо. "Я люблю Вас..."... А после, не давая мне ни слова сказать, позвал в Испанию. Но - на север. И вот мы смотрим на береговой маяк Коста -Бравы. И в лица нам бьёт ледяной ветер Атлантики. Мы стоим рядом, я не могу пока взять его за руку, - он как статуя. Только волосы кидает на лицо, и - вдруг всё назад. Ему скоро станет холодно, я подбираюсь ближе, потому что после его не согреть будет... Он показал мне свой Ад, и я ... я не оставлю его там одного. У меня тоже есть свой Ад. Но ведь и он меня не оставил... Он дал мне шанс иной радости... И я его уже не оставлю. Он не знает, но я не оставлю его даже там. И мне ещё предстоит исповедь. Только перед ним одним... Во имя его. - Феликс! Ты же... не танцуешь?! - Это с кем посмотреть... - мягкий шёпот со странным акцентом сленга на границе чего-то жилого... ....................................................... Неистовое солнце напоило всех. Вечером воздух густел и тяжелел в долинах и у подножия гор, шторм стихал, и теперь звучал страстный сильный тревожный вызов фламенко на берегу. Цветы у женщин в волосах, сигары мужчин, яркие юбки среди отточенных до спонтанной красоты движений и певучих резких вскриков - слов - Всё дышит одним мощным дыханием моря, одним вечным обещанием ночи. Автор. Рене казалось, что всё это из другого мира, и нет ни памяти, ни слёз, ни сожалений. Ни тревог, ни сомнений. Есть только голос, сильный и страстный, единственная истина этих дней. Рене пил вино, следя из тени за танцорами. Гас над морем пылающий закат. Ещё один. Феликс неторопливо, спокойно, безжалостно и страстно танцевал со смуглой испанкой. Рене никогда не думал, что он может ТАК танцевать. Казалось, музыка сама подстраивалась под движения пары, и было не заметно, что он хромает. Испанка, требовательна, безупречно-покорна и горяча, как гитара. Но он смиряет её силой медленных движений и строгостью лица и глаз. В его жестах нет изъяна, хромота растворилась в гармонии безупречной уверенности ведущего. Рене наблюдает это каждый вечер, до позднего утра, Феликс также безжалостно и строго расставался со своими партнёршами, подходя к улыбающемуся из тени Рене с трофейным цветком в волосах, алым или белым. День за днём, глядя в костёр, Рене не решался в него войти. Он не помнил Феликса таким. Хотя теперь ему казалось, что именно такой он и есть. Невыразимое словами, огромное, как паруса, полные ветра, ощущение. Феликс молча брал из моей руки сигару; казалось, он всё время собирается что-то сказать. Но только глаза дико сверкают, и губы кривит странная усмешка. Феликс достал портсигар, раскрыл и протянул Рене. Удивлённый, тот отложил свою, и принял предложенную. Марихуана. Сладкие мурашки по спине и ногам. Он глубже затянулся сиреневатым дымком, рассматривая силуэт друга на гаснущем небе. С цветком бархатной гвоздики, приколотым чьей-то "шпагой" к чёрно-серебряной пряди над виском. Феликс обернулся к Рене и положил руку ему на плечо. Тугая дрожь этого прикосновения была тяжела. И ещё он понял, как много силы, нерастраченной, которой тесно в нём, как много этой силы он, Рене, может сейчас отдать, чтобы успокоить эту дрожь... День за днём, глядя в костёр, Рене не решался в него войти. Это было жутко, дико, притягивало и обжигало, но неистовство, с которым костёр по имени Феличе смотрел в него, танцевал, дышал морем, было молчаливо, неуправляемо и не несло ни капли той нежности, которая могла бы помочь Рене обнять его и назвать своим. Боль случайных и намеренных прикосновений изливалась в ночном бреду, от которого оба просыпались измученными. Улыбка на лёгкое касание волос, и - ни слова. Блеск глаз и тяжёлое дыхание. Мокрая на груди и спине рубаха, сигара после танца. Снова - день. Это был скрытый разговор, и оба понимали в нём каждое слово. Ночью Рене просыпался с болью в груди и в руках. Он гладил волосы спящего Феликса, и целовал, едва касаясь сухими губами. Утром, устав от бешенства и нежности, засыпал, уже ничего не соображая. Но он не знал, что Феличе, чувствуя эти ласки сквозь цветное стекло сна, еле сдерживает рвущееся с губ слово, замирая от ужаса и почти физического счастья... Ещё до конца не понимая, что с ним происходит, он тайно молча принимал невероятное состояние Рене - в ответ на свои молитвы. Он ждал, он знал, как всё будет. Он боялся спросить, действительно ли Рене ночью назвал его "мальчик мой "... Рене. Нельзя быть привязанным к мёртвому. Нужно его отпустить - и тогда отпустят тебя. Но ты рискуешь, ты не договорил тогда, или нет, не так - это он не договорил тогда. А ты был бесстрашен и щедр до конца. И теперь тебе кажется невозможное. Что вы всё ещё связаны. Некромания эта тебя убивает. Я ощущаю, как она проникает и в мои вены, ночами, подобно медленному яду. Ты требуешь от меня утешения, всё в тебе болит, я знаю, и только я это способен увидеть и понять, и ... и преломить себя ради твоего единственного вздоха покоя. Да, я действительно сказал это. Мальчик мой... Автор. Вечером, когда они курили марихуану, и Феликс опустил руку на плечо Рене, они поцеловали друг друга в губы в тени цветущих камелий. Рене рванулся вперёд, но невыразимая тоска вдруг сковала его и остановила. Сорвавшись, он оттолкнул Феликса и убежал куда-то на берег.... Он смеялся и плакал, и женщины сторонились, оглядываясь, и тоже смеялись под сдержанно-неприличные шутки своих сопровождений, и кричали что-то ему вслед, что-то тёплое и нежное. Они понимали, что мужчина, бегущий по берегу и сжимающий в руке цветок алой гвоздики, влюблён. Обратная дорога была легкой и странно тоскливой, как расставание. Как внезапное наступление сентября. Они почти не разговаривали; их существа, облачённые теперь в строгую красоту светской одежды, всё ещё дышали морем и безвременьем Лета, но всё уже опалила Осень. Новая, ещё юная, и совершенно незнакомая. Они нашли пустую белую часовню почти случайно. Когда день уже совсем расплавился и залил всё поздним солнечным янтарём. Великолепная строгость ослепительной белизны стен, и, главное - окна, сквозь пыльное стекло и пустые проёмы которых лучи шли нежным сильным потоком ровного тепла, - заставили обоих молчать, точно в гипнозе, и подняться на зелёный холм к тяжёлым дверям. И тут Феликс впервые открыто остановился вплотную, лицом к лицу, заглянул в глаза друга, ибо они прибыли в Фонтевро. Нет, не в бывший монастырь, и не в нынешнюю колонию несовершеннолетних, и не будущий памятник готической архитектуры на территории Франции. В свой личный Фонтевро. Здесь будет сказано и выявлено всё, и - поставлена точка. Рене дрожал всем телом, но ничего нельзя было изменить. Нельзя было отказаться. Да и он сам желал этой развязки, этих окончательных признаний, после которых будет только одно - ... свободный Путь. ( продолжение именно этого откровения следует уже в иной авторской новелле под названием «Дорога»)