На грани

POV Джейсон

Когда я просыпаюсь, рядом со мной никого нет. Я понимаю это, потому что один раскинулся на всю кровать и мне не жарко, как это обычно бывает рядом с Ваасом. Где-то поблизости гудит вентилятор, разгоняет вокруг меня удушливую духоту. Порывы прохладного воздуха ощущаются целительными на фоне противной тошноты где-то в горле. Глубоко вдыхаю и чувствую, что голова будто набита чем-то тяжелым и кажется неподъемной. — О боже… Я хриплю это, а во рту вместо языка грёбаная наждачка. Губы слипаются, а в висках тупая боль. Не припомню, чтобы мне хоть раз было настолько хреново когда-то прежде. Это что, похмелье? Перевернувшись с живота на спину, приоткрываю один глаз и тут же со стоном зажмуриваюсь. Солнце уже вовсю светит, пробивается сквозь деревянные старые жалюзи, но даже это не спасает меня от рези в глазах. — Блять. Полежав ещё немного в попытках вспомнить, сколько вчера выпил, наконец-то, пытаюсь сесть и мир вокруг начинает покачиваться. Будто я снова плыву на теплоходе или болтаюсь на волнах после его крушения. Вцепившись в кровать одной рукой, невольно берусь второй за голову. Странно, я помню не больше одной бутылки пива… Зато вдруг припоминаю самокрутку, которую мне предлагал Ваас. До танцпола и, кажется, прямо на нём, я затягивался будто какой-то бывалый курильщик. Остальные воспоминания такие размытые, что, чем сильнее я стараюсь их уловить, тем больше болит голова. Точно был танец с девушкой. Она смеялась, её волосы летали, мы прыгали как ненормальные. Потом рядом был Ваас. Его руки на моей талии, дыхание на шее, мы много танцевали. Ещё был поцелуй и его я помню уже хуже, отрывками. А потом… потом мы куда-то шли, кажется, в комнату. И всё, дальше — провал. Я морщусь, сглатывая, и с трудом встаю. Слегка качнувшись, вдруг понимаю, что на мне вообще нет одежды. Вот блин… Мысли двигаются медленно, как-то лениво. Кажется, я должен переживать от того, что между нами с Ваасом было что-то, чего я не помню. Но я чувствую какое-то странное, пофигистичное умиротворение, и беспокоит меня лишь то, что теперь мне нужно найти свою одежду. Осмотрев комнату мутным взглядом, джинсы нахожу прямо возле кровати. Футболка валяется у стены, ботинки расшвыряны в разные стороны… Похоже на то, что я раздевался в спешке. Носок под тумбочкой находится всего один. Трусов же вообще нигде не видно. — Блять, — шепчу я снова, потому что других слов сегодня, кажется, не будет. Натягиваю джинсы прямо так и нюхаю футболку. Она сильно воняет потом и куревом, от чего тошнота подступает к горлу сильнее. Недолго думая, швыряю её в кучу с грязным бельем и достаю из спортивной сумки последнюю чистую. Обувшись прямо так, на один носок, я тру глаза и лениво выхожу на лестницу. Мне нужно освежиться и раздобыть воды. И узнать у Вааса, что вчера произошло. Холодная вода кажется райским подарком. Несколько минут я стою, нагнувшись к раковине, держа голову под краном, и чувствую, как постепенно затухает боль в висках. Потом полощу рот и горло, выдавливаю на щётку зубную пасту, и поднимаю взгляд к грязному зеркалу. Я так и застываю с щеткой на полпути и со стекающей с волос на плечи водой. Мой охуевающий взгляд прикован к шее. На ней по меньшей мере пять багровых засосов, один из которых особенно яркий, прямо под самой челюстью. Будто Ваас специально старался, чтобы его было видно всем. Нахмурившись, провожу по засосу пальцами. Когда Ваас его оставил? Точно помню его губы на моей шее, помню, что мне была по кайфу жгучая боль от засосов, но… Это было на танцполе или после? Всё так странно, время в мыслях совсем перепуталось. Но когда бы это ни было, мне было хорошо, потому что у меня в животе вдруг расплывается что-то приятное, от чего я перестаю хмуриться. Не могу объяснить сам себе, откуда знаю, что ничего ужасного вчера не произошло. — Пиздец, — выдыхаю для разнообразия что-то новое и надеюсь, что это хороший знак. Мозг постепенно начинает работать. На улице солнце бьёт по глазам так, что я на несколько секунд слепну и жмурюсь. Глаза неконтролируемо слезятся и мне приходится прикрыть их рукой, чтобы хоть как-то защититься от этого слепящего кошмара. Наверное только через минуту я, щурясь и вытирая новые слёзы, могу осмотреться и замечаю, что в лагере будто прошел апокалипсис. Тут и там под ногами валяется мусор: пустые бутылки, крышечки, окурки, где-то чья-то скомканная футболка и использованные презервативы. На ящиках в отдалении сидят пираты с мутными глазами и лениво потягивают пиво. Один из пиратов и вовсе уснул прямо под сценой… Он вообще живой? Омег уже нигде нет, впрочем, как и Вааса. Может, он в столовой? В первую очередь пойду туда, мне срочно нужно влить в себя ведро питьевой воды. По пути к столовой я стараюсь держаться прохладных теней и особо не смотрю по сторонам, но меня вдруг окликают: — Эй, Броди! Я оглядываюсь и вижу двоих пиратов. Лица уже знакомые — один снайпер, что обычно патрулирует на вышках, второй из тех, что обычно сторожат пленников. Я запомнил уже многие лица в этом лагере. Хотя некоторые из них иногда меняются, большинство остаются теми же. Эти оба пялятся то ли на мои раскрасневшиеся глаза, то ли на шею, и скалятся как придурки. — Нехило ты вчера подставлял Ваасу задницу! — орёт снайпер. Я даже не знал, что он умеет так громко. — А проведешь нам танцевальный мастер-класс? Нам вчера на дежурстве нихрена не досталось, а так может и вокруг нас потрёшься? Второй высовывает язык изо рта и мерзко изображает, кажется, как я целовался с Ваасом, и оба ржут. Меня всего обдаёт жаром. Вот мудилы. От стыда мне хочется исчезнуть, я ведь никогда не веду себя так откровенно, как вёл вчера. Но где-то глубоко под стыдом закипает непривычная злость. — Идите нахуй, — огрызаюсь я, снова идя в сторону столовой. — Развлекайте друг друга сами. Они ржут громче прежнего и кричат мне вслед что-то вроде «охуевшая шлюшка», но я уже вхожу в столовую, потому что не могу думать ни о чём, кроме воды. Внутри прохладно и почти пусто, за стойкой снова играет радио. Женский напев на фоне медленно тренькающей лютни и чего-то ещё национального делает атмосферу почти уютной. Хосе сидит перед ведром и что-то чистит. Когда подхожу ближе, он поднимает на меня взгляд, а я вижу, что в руках у него картофель. — Живой, мучачо? — Пить, — хриплю я. — Ещё бы, все вы как после пустыни. Вон там ищи. Он кивает головой на холодильник, где я нахожу несколько литровых бутылок воды и несколько банок пива. Видно, Хосе сделал запас заранее, зная, что на утро пиратов накроет сушняком. Многие из них предпочли бы пиво, но я хватаюсь за воду и выпиваю половину залпом. Вода такая ледяная, что обжигает горло, но это именно то, что мне нужно. Я почти мычу от облегчения. Голова немного проясняется, когда отрываюсь от бутылки и делаю глубокий вдох. — А где Ваас? — спрашиваю Хосе, наконец отдышавшись. Мужчина пожимает плечами. — Уехал утром. Черт его знает, куда, он передо мной не отчитывается. Только выпил свой кофе и увинтил. Я киваю и снова пью уже медленнее, но внутри неприятно ёкает. Значит, уехал. Не разбудил, ничего не сказал. Ваас и не обязан был, но всё равно как-то странно. Если у нас все-таки был секс, то тогда это значит, что он воспользовался и свалил? Нет, я сам не верю в то, что думаю. Но он еще не уезжал вот так без предупреждения. — Есть будешь? — вдруг спрашивает Хосе, вырвав меня из размышлений. Я думаю про еду и меня снова слегка подташнивает. — Нет, спасибо. Но может, раз мне пока нечего делать, я помогу тебе с овощами? Хосе поднимает на меня взгляд и откидывается на спинку скрипнувшего стула. В его глазах я вижу явное недоверие, но при этом ему любопытно. — Ты хоть раз чистил картошку, парень? Умеешь срезать тонкую кожуру? — Ну… — я пожимаю плечами. — Я научился ещё в детстве у матери и иногда готовил дома. Так что да, умею. Он хмыкает, но я вижу, что всё ещё сомневается. Может, ему не очень хочется отдавать мне нож? — Хосе, я обещаю, что никаких фокусов. Мне просто правда больше нечем заняться. К тому же тут спокойнее, чем посреди осмелевших без Вааса пиратов. Хосе хотя бы общается со мной по-человечески. Всё это я думаю уже про себя, но, мне кажется, мужчина и сам обо всём догадывается. — Только если не порежешься и не испортишь мне картошку, — говорит он наконец и показывает лезвием на ящик с посудой. — Ножи там. И руки сначала помой. Слегка оживившись, я оставляю недопитую бутылку и иду к раковине, чтобы вымыть руки. Не знаю, почему Хосе вдруг мне доверился, видимо, я выгляжу совсем уж беспомощным. И я не могу с ним не согласиться, если я попытаюсь на кого-то наброситься, то порежу разве что самого себя. Такая себе из меня угроза. Вернувшись, я придвигаю ещё один стул и сажусь напротив, рядом с ведром перемытых клубней. Хосе наблюдает за мной краем глаза, когда я беру первую картофелину. Желая оправдать его доверие, я чищу аккуратно, стараясь срезать тонкую шкурку, как учила мама. Так странно снова заняться чем-то обычным и человеческим. Когда-то это казалось мне занудной рутиной, теперь я наконец чувствую себя полезным и так стараюсь, будто чистка картофеля самое важное занятие в жизни. Представляю эту нелепость, если я однажды вернусь домой и заявлю маме, что заслужил уважение пирата потому что ровно срезал кожуру. Ну и глупость… Надеюсь, она там в порядке и Грант с Райли не дают ей свихнуться после моей пропажи. Хосе смотрит, и я вижу, как его лицо постепенно меняется — от недоверия к лёгкому удивлению. — Неплохо, — признаёт он. — Для белоручки из Америки даже очень неплохо. Я усмехаюсь, не поднимая глаз. — Спасибо. Какое-то время мы работаем молча, пока на улице разрастается адское пекло. В столовую то и дело заходят взмокшие пираты, то берут остатки пива из холодильника, то накладывают себе застывшую кашу из кастрюли на плите и иногда косятся на меня. Некоторые усмехаются и перешептываются, но при Хосе не решаются что-нибудь сказать. Он только поднимает взгляд и они быстро убираются. — А ты молодец, — кряхтит он, разгибая спину, когда я заканчиваю с очередной картофелиной. — Не шумишь и работаешь аккуратно. Ваас говорил, ты художник? — Типа того, — подтверждаю я. — Рисовал картинки для детских книг. — Детские книги? — он громко хохочет. — Вот уж чему точно нечего делать на этом острове, детей тут почти не бывает. Никто не решается заводить и правильно делают. И как ты такой сюда попал? — Случайно, — отвечаю я со вздохом. — Как и все. Хосе кивает, больше ни о чем не спрашивая. Я бы хотел спросить его в ответ, как попал сюда он? Он слишком адекватный для этого места, хотя изначально пугал меня, как и остальные. Но мы еще не настолько близки и мне не хочется всё испортить из-за бестактных вопросов. Мы чистим картошку ещё минут десять. Когда ведро почти пустеет, Хосе вдруг говорит: — Слушай, мучачо, ты всё ещё не голодный? — Не хочется, — признаюсь я. — А кофе? Кофе хочешь? Сам себе сваргань, вон там всё есть, — он кивает на стойку, где стоит автоматическая кофемашина и банки с чем-то похожим на кофе. — Думаю, не сломаешь, как эти болваны в лагере. Только и умеют, что возиться со своими пушками. Я смотрю на кофемашину, которая так и отдаёт цивилизацией. Наверное, откуда-то стащили. Даже кнопки ещё не стёрлись. — Чёрт, да, кофе был бы кстати, — соглашаюсь я и заканчиваю с картофелиной. — А откуда вы берёте зерно? — Контрабанда прямо из Тайланда, — хмыкает он себе под нос. — Обжаривают там же. Понятия не имею, как называются сорта. Но считай, что местное производство. Я встаю, вытерев руки, и заглядываю в банку с кофейными зёрнами. Яркий запах на секунду возвращает меня в Калифорнию, в кофейню недалеко от дома, где мы с моей подругой Лизой любили иногда завтракать. И тут вдруг вспоминаю, что Ваас уже говорил мне про Тай — вчера вечером. Значит, мы действительно где-то рядом с Таиландом? Хотя эта информация для меня бесполезна, она заставляет меня ненадолго заволноваться. На то, чтобы разобраться с устройством кофемашины, уходит не больше пяти минут. Вскоре та пищит прямо под ухом. Я беру стакан и дую, поднеся кофе к губам. Делаю глоток и от удовольствия почти обмякаю. Пожалуй, теперь кухня — моё любимое место во всём лагере. После нашей с Ваасом кровати. — Ну и запах, аж отсюда бодрит, — комментирует Хосе. — Ладно, мучачо, вот тебе предложение. Поможешь мне сегодня с готовкой, а я тебе потом подкину немного сластей из города. Я тут один с этим завалом не справлюсь, а дежурные по готовке сегодня всё равно что зомби, скорее всё засрут, чем помогут. Я обалдевше поднимаю брови. Не уверен, что удивляет меня больше: то ли обещанное вознаграждение, будто Хосе всерьез решил меня опекать как какого-нибудь племянника, то ли то, что меня снова подпускают к пиратской еде. Но я киваю. Нельзя упускать такую возможность. — Конечно… Да, без проблем. — Вот и договорились, — довольно кивает он и возвращается к картошке. Я задумчиво пью кофе, слушая по радио тайский рэп, и столовая постепенно наполняется пиратами. Вскоре, когда я почти заканчиваю, заваливается ещё один, в этот раз незнакомый. Видимо, с какого-то другого поста. Он окидывает взглядом помещение, замечает меня и его лицо расплывается в понимающей ухмылке. — О, тот самый Белоснежка собственной персоной! — тянет он, подходя к холодильнику. Его глаза блестят, будто он уже успел затянуться. — А чего это ты тут, а не с боссом? Ты что, ему уже наскучил? Я сжимаю кружку крепче, но молчу, глядя на него исподлобья. Пират всё не унимается: — Я слышал, ты вчера так отжигал на танцполе, что все офигели. Даже шлюхи вокруг завидовали. Некоторые пираты, что всё ещё завтракают за столиками, прыскают со смеху, а я снова начинаю беситься и сжимаю челюсти. Но тут Хосе со стуком откладывает нож и встаёт. — Слушай сюда, амиго, — говорит он негромко, но чётко. Так, что в столовой прекращаётся галдёж. — Если тебе так скучно, могу найти дело. У нас унитазы в сортире уже неделю никто не драил, как раз дожидались тебя. Белоснежка хотя бы помогает, в отличие от некоторых, которые устроили себе долбанный выходной как только уехал босс. Пират, явно растерявшись, нервно чешет плечо и топчется на месте. — Да я ничего такого… — Вот и вали отсюда, пока я добрый, — перебивает Хосе. — И друзьям своим передай: кто ещё раз тут рот откроет — лично прослежу, чтобы они познакомились с ершиком для унитаза и остались без жратвы. Пират быстро ретируется, так ничего с собой и не прихватив. Я удивлённо смотрю на Хосе. Он уже снова сидит и чистит картошку со дна ведра, будто ничего не было. Прикусываю губу, чтобы не улыбнуться, но получается плохо. — Спасибо, — говорю тихо. — За что? — он даже не поднимает глаз. — Я просто правду сказал. Ты хотя бы помогаешь, а они, недоумки, без дела болтаются, будто без Вааса в лагере нет никакой работы. Я киваю и допиваю свой кофе, искренне и окончательно проникаясь к Хосе уважением. Решено — по возможности, буду заглядывать сюда и помогать. Наверное, Ваас удивится, когда узнает, что я приложил руку к их обеду и ужину. Интересно, и всё же, когда он вернётся?

***

Ещё полдня я помогаю Хосе на кухне: чищу, режу, мою посуду. Вместо завтрака вливаю в себя четыре стакана кофе и так бы продолжалось и дальше, если бы Хосе не заставил меня проглотить остатки застывшей каши: «Тебя уже трясет, мучачо, будто ты ширнулся. Скоро пальцы себе отрежешь или посуду начнёшь ронять, живо садись за еду». Постепенно тошнота и боль в висках совсем затихают, вот только всё это время меня не отпускают мысли насчет вчерашнего. Так что всё-таки было? Мы с Ваасом трахались? Засосы на шее, трусы куда-то делись, это странно-приятное чувство в теле — всё говорит о сексе. Вот только задница у меня не болит и я не знаю, должна ли. К вечеру я уже готов лезть на стену. Голова всё ещё тяжёлая, но мучает меня теперь только одно — непонимание, я всё ещё девственник или уже нет. Когда дел в столовой больше не остаётся, я, прихватив фруктов и небольшой мешочек с обещанными сластями, иду к клетке с попугаем. Птица смотрит на меня чёрным глазом и выдаёт привычное: — Задница! Задница! — Сам ты задница, — отвечаю я со смешком, отламывая кусочек забродившего манго, которое Хосе выдал для птицы, и сую в клетку. Попугай клюёт, довольно щёлкая клювом. — Давай научу тебя чему-нибудь новому, — говорю я ему и сажусь на стул рядом. — Скажи «мудила». Попугай молчит, кромсая фрукт. — Ну давай: «му-ди-ла». — Задница! — радостно отвечает птица. Я вздыхаю. Нам предстоит много работы, но время есть. Солнце уже почти что село, когда я слышу вдалеке рёв мотора. В лагере сразу начинается оживление. Сидящий тут же Карлос, который последний час перебирал за столом какие-то бумажки, поднимает от них голову и смотрит в сторону распахнутой двери. Я чувствую всеобщее волнение и от чего-то волнуюсь сам, но не оборачиваюсь, продолжая совать попугаю фрукты. Скоро шум мотора совсем стихает, сперва глохнет один автомобиль, затем другой. Отсюда слышны голоса и приветственные выкрики, чей-то смех. А потом я четко различаю приближающиеся шаги. Тяжёлые и уверенные, грубыми ботинками по земле. Я замираю, прежде чем отломить от фрукта новый кусок. — Ну прямо две принцессы в башне, — раздаётся насмешливый голос Вааса с другой стороны помещения. — Чего сидим такие кислые? — Я перебирал накладные, Ваас, как ты и сказал. Всё сходится, только в «Терновнике» опять какая-то лажа с цифрами, поставка от них была меньше, чем по бумагам, — качает головой Карлос, показывая пальцем куда-то в блокнот. Не выдержав, я всё-таки оборачиваюсь на стуле полностью. Ваас стоит у стола, поставив руку на пояс, придвигает к себе блокнот и через минуту звонко цокает языком. — По-хорошему, суки, не понимают. Завтра с утра навестим их, заебали пиздить всё подряд. — Как скажешь, босс. Выпрямившись, Ваас переводит взгляд на меня и в его только что серьезных глазах вспыхивает веселье. — Свободен, — бросает он Карлосу, больше не повернувшись к нему. Меньше чем через минуту мы с Ваасом остаёмся одни. — Привет, — выдыхаю я первый, чувствуя неловкость под его пристальным взглядом. Мне странно стыдно за вчерашнее, по крайней мере за то, что я смог вспомнить за день. Ваас осматривает меня с ног до головы, задерживается взглядом на шее, и всё это время на его лице сияет довольная улыбка. Он подходит вплотную и берёт меня за подбородок, чуть поворачивает голову, чтобы рассмотреть шею при свете лампы. — Красиво, — говорит он тихо, даже как-то восхищенно. — Тебе идёт. Кстати, как голова, амиго? — Нормально, — выдыхаю я. — Уже… — Нормально значит, — тянет он, касаясь пальцами там, где должны быть засосы. — А что насчет вчерашнего, м? Мне вот интересно, ты хоть что-нибудь запомнил? — Ну… Только некоторые моменты. Помню музыку, танцы, девушку, которую ты подозвал… — я на секунду запинаюсь, потому что вижу, как его бровь ползёт вверх. Спешно добавляю. — И тебя. Помню, что мы целовались, когда танцевали. — И всё? — И всё, — признаюсь я. Ваас смотрит на меня пару секунд, а потом засовывает руки в карманы и задумчиво склоняет голову вбок. — А про то, как ты на мне виснул и просил, чтобы я тебя трахнул — это тоже помнишь? — Я… ч-чего? — тут же чувствую, как моментально вспыхиваю. Даже сглотнуть получается с трудом. Он наклоняется ближе и хрипло продолжает, почти касаясь губами моего уха. — Ты вчера так хотел меня, что готов был на всё, — шепчет он. — Умолял, стонал, обещал, что будешь самым послушным омегой на острове… А я взял и не дал. Ваас отстраняется и теперь смотрит на моё лицо с нескрываемым удовольствием. А я, глядя на него в ответ, не могу выдавить ни слова. В голове вдруг всё перемешалось. Он шутит или нет? Я правда всё это говорил и у нас не было? Ваас наблюдает за мной с явным весельем, потом берет из моих рук фрукт и отламывает, чтобы покормить попугая. — Догадайся, почему я не дал. Я слежу за тем, как птица подцепляет фрукт из его пальцев, и в голове возникает только одна мысль. Голос всё ещё не слушается, но я выдавливаю: — Потому что… я был не в себе? — Дзынь! Бинго! — он кивает головой, а я всё никак не могу осознать. — Ты был в хлам, амиго. Ты же не думал, что я из тех мудил, которые накачивают веществами, чтобы трахнуть? — он вдруг смотрит на меня серьезно и пристально, будто подозревает в самом непростительном оскорблении. Я открываю рот, но не успеваю подобрать слов, чтобы ответить, как попугай в клетке выдаёт неожиданное: — Мудила! Я застываю в ужасе. Серьезно, именно в этот момент он решил обучиться? Мой взгляд перебегает от птицы к Ваасу, который ахере от услышанного не меньше меня. — Это… — начинаю я, но Ваас поднимает руку, останавливая меня. Он медленно поворачивается к клетке. Попугай смотрит на него своим чёрным глазом, наклоняет голову и снова выдаёт: — Мудила! Мудила! — Ты… — голос Вааса звучит как-то странно и сипло. — Ты научил моего попугая говорить «мудила»? — Я… ну… — чуть ли не заикаясь, пытаюсь объяснить, сдерживая накатывающие порывы смеха. — Я хотел научить его фразе «дай еды, мудила», но он никак не хотел повторять за мной даже одно слово! А тут он, видимо, услышал твой голос, и вот… Ваас удивленно смотрит на меня, потом возвращает неверящий взгляд к птице. — Этот засранец, чтоб ты знал, не хотел говорить ничего кроме «задница» несколько месяцев, — заявляет он самым возмущенным тоном. — А ты взял и обучил его новому слову за один день! Может, ты и моих людей начнёшь обучать, Джейсон, до которых не доходит с первого раза? Пока я смотрю на Вааса и пытаюсь не рассмеяться, попугай, явно вдохновлённый новыми познаниями, выдаёт друг за другом: — Мудила! Задница! Мудила! Задница! — Заебись, теперь эта тварь надо мной издевается, — говорит Ваас с кислым лицом, а я не выдерживаю и фыркаю. — Он не тварь. Он просто… талантливый. — Талантливый, — передразнивает он меня, но и сам уже начинает посмеиваться, потому что попугай в клетке не просто горланит друг за другом два слова, но и качает головой, будто танцует. Ваас выплёвывает «Заткнись уже!», но птица не слушается. — Пиздец, — комментирует он, сунув попугаю оставшийся фрукт, чтобы прекратить эту вакханалию, и вытирает руки о штаны. — Ладно, Белоснежка, пошли уже жрать. Из столовой пахло чем-то охуительно вкусным, хочу посмотреть, чего там намутил Хосе. Он разворачивается, идёт к выходу и я смотрю ему вслед. Смотрю на его широкую спину и на то, как он на ходу поправляет кобуру, и вдруг понимаю, что не хочу никуда идти. Не хочу жрать. И ждать тоже не хочу. — Ваас. Он останавливается, обернувшись через плечо. — Чего надо? Окончательно решившись, я подхожу к нему ближе. Останавливаюсь в одном шаге и засовываю руки в карманы штанов. — Слушай, я правда не помню, как просил тебя вчера. Он приподнимает бровь. — Я в курсе, мы это выяснили. И? — Но я знаю, что правда этого хотел. Смотря на меня уже внимательнее, он медленно поворачивается ко мне всем корпусом. — Потому что, — говорю я, глядя ему в глаза, — я до сих пор этого хочу. На его лице отражается новое удивление, которое быстро перерастает в заинтересованность. Ваас шагает ко мне ближе и смотрит пристально, голодно. Но этот голод — не до еды из столовой. — Джейсон, ты, блять, уверен? — спрашивает он хрипло, заглядывая мне в глаза. — Потому что если ты сейчас скажешь да, то я устрою тебе ёбаный траходром и больше сдерживаться не буду. Вместо ответа я отступаю от него на шаг. А потом берусь за края своей футболки и стягиваю её через голову, бросаю рядом. Ваас медленно шагает ближе, а я снова отступаю, теперь в сторону лестницы. — Я не говорил тебе, что сегодня утром не нашел свои трусы? — спрашиваю я, почти незаметно улыбнувшись. — Мне было лень доставать новые и я весь день проходил без них. — Да неужели? — он вскидывает бровь, а его глаза совсем темнеют от расширившихся зрачков. Ещё один шаг. Я поднимаюсь на первую ступеньку спиной вперёд, не сводя с него глаз. — Ага. Думал, вдруг, ты мне поможешь? — Помогу? — Ваас идёт за мной, не ускоряясь. — И как, по-твоему, я должен тебе помочь? — Ну, — я перешагиваю ещё одну ступеньку, — не знаю. Может, поможешь мне найти их? Ты мог вчера видеть, куда они делись. — Нахуй трусы. Больше я не успеваю сделать ни шага. Ваас подхватывает меня за талию, дёргает на себя и одним движением закидывает на плечо. От неожиданности я выдыхаю резкое «блять», а он хмыкает и шлёпает меня по заднице. — Ты допрыгался, Джейс. Уже в спальне меня бесцеремонно сбрасывают на кровать. Пружины жалобно скрипят, как только я приземляюсь на спину, Ваас тут же нависает сверху и упирается руками по бокам от моей головы. — Ну привет, сахарок, — выдыхает он мне в губы. — Так значит, захотел потрахаться? — Захотел, — отвечаю я в тон ему тихо, будто нас могут подслушать. Смотрю то на его губы, то в глаза, и укладываюсь поудобнее. — Я хотел давно, но сегодня ты не выматывал меня тренировками и у меня ещё не закончились силы. — Ты мне хочешь втереть, что мы не трахались только из-за тренировок? — он опасно щурится, а я улыбаюсь, обнимая его за шею. — Из-за тренировок и твоего терпения. — Ну заебись. Это комплимент или осуждение? Вместо ответа я тянусь к нему и касаюсь губ своими, но только поверхностно, чтобы побыстрее приступить к делу. — Трахни меня уже, — говорю я уже серьезнее. — Но я не обещаю, что буду самым послушным омегой на острове. Для этого тебе придётся снова меня накурить. Ваас хмыкает и встаёт на колени, чтобы одним движением стянуть с себя майку и отбросить её в сторону. Затем расстёгивает кобуру на поясе. — А сам чего, без травки уже не хочешь? — Хочу, — выдыхаю я, разглядывая его тело снизу вверх. — Просто… предупреждаю. Я не знаю, чего от себя ожидать. — Зато я догадываюсь, — он усмехается и теперь стягивает джинсы и с меня, а вместе с ними и ботинки. — Видел вчера, когда тебе отсасывал, чтобы ты угомонился. Я растерянно моргаю, не веря своим ушам. Ваас мне отсасывал? Серьезно? Так вот от чего мне было так хорошо. — Я… — только начинаю, но он перебивает, наклоняясь ближе. — С тебя отсос, амиго, — его голос низкий, почти мурлыкающий. — Но, так уж и быть, не прямо сейчас. Ваас тут же поднимается и встаёт с кровати, подходит к одному из ящиков и достает презервативы и флакон с чем-то мутным, похожим на смазку. Он бросает всё на кровать рядом со мной, полностью раздевается сам и я впервые вижу его голым. Черт. Одно дело — догадываться о размерах члена, другое — увидеть. И осознавать, что это сейчас будет во мне. Мы так и смотрим друг на друга, я на него — взволнованно и с жадным интересом, он на меня — самоуверенно и довольно. Меня разрывает между желанием, наконец, попробовать, и отодвинуться, когда Ваас снова забирается на кровать между моих ног. Он берётся за упаковку презервативов и отрывает один квадрат. Я приподнимаюсь на локтях и чувствую, как под задницей становится влажно. — Ваас, — вдруг заговариваю, с трудом отрывая взгляд от резинки в его руках, и смотрю ему в глаза. — М? — Спасибо, что не стал тогда. — Не стал что? — Что не стал со мной спать, когда я не соображал, — я снова опускаю взгляд вниз, туда, где он раскатывает резинку по стояку. — Было бы отстойно пропустить свой первый раз. Ваас усмехается и берётся за флакон, закончив с презервативом. — Согласен, амиго. Для первой ебли важна полнота ощущений, — он отщелкивает крышку, выдавливает на ладонь и размазывает по своему члену. Я смотрю на это, почти не шевелясь, когда Ваас спрашивает: — Нравится? — Я… — голос сдаёт, от напряжения я сжимаю пальцами простынь. — Он большой. — А ты думал, — он задирает мои ноги и наносит остатки на задницу, смешивая гель с моей собственной смазкой. Я инстинктивно сжимаюсь, но сразу стараюсь расслабиться. Ваас ведёт пальцами по анусу медленно, глядя на меня с нескрываемым предвкушением. — Но ты справишься, Джейсон. Твоя омежья задница для этого и создана. Ох, блять. Прозвучало жёстко, но от предвкушения у меня сильнее тянет в паху. Ваас нависает сверху, задрав мои колени выше. Я чувствую его член у входа и дыхание перехватывает. — Смотри на меня, — командует он. — Руки на задницу и разводи в стороны. От такого положения меня обжигает стыдом, но я делаю, как он сказал. Не отвожу взгляд от глаз и раскрываюсь шире, натянув кожу пальцами. Ваас входит медленно, сначала только головкой. Я шиплю сквозь зубы. Ощущения странные, какие-то чужеродные. Сразу чувствуется лёгкая боль. — Терпи, — говорит он, не останавливаясь. — Если расслабишься, пройдёт быстрее. Он продвигается глубже и боль вспыхивает ярче. Я стискиваю пальцы на заднице сильнее, сведя брови у переносицы. — Ваас… — Терпи, я сказал, — он смотрит строго и не прекращает движения. — Ты хотел — получай. И когда входит до конца, я не могу сдержать стона. Из-за боли и наполненности с непривычки хочется отодвинуться, извернуться задницей, чтобы уменьшить давление. Но Ваас держит меня за бедро и останавливается сам. Даёт привыкнуть. Я шумно дышу широко раскрытым ртом. — Можешь убрать руки. С огромным трудом не отвожу взгляд, теперь вцепляясь в его широкую спину. Такое ощущение, будто меня разрывают изнутри и одновременно заполняют чем-то нужным, от чего по телу пробегает мелкая дрожь. Ваас смотрит на меня сверху и за своими ощущениями я чувствую его желание контролировать, а ещё смесь восторга и какой-то гордости. Сложно понять, когда мою задницу натягивают на член. Я ещё не успеваю до конца привыкнуть, а он уже начинает медленно и настойчиво двигаться. Выходит почти полностью и снова толкается, каждый раз глубже, чем в прошлый. Я вскрикиваю, впиваясь ногтями в его плечи. — Расслабься, — шепчет он и уже сам дышит тяжело. — Я ещё даже не начал. — Да пошёл ты, — посылаю я, но выходит жалобно. Ваас только усмехается. — Куда, в жопу? Я уже там, Джейсон. И мне там просто охуительно. Я хочу ответить, но выстанываю только «Блять!», когда он поднимается и начинает набирать темп. Каждый толчок внутри отдаётся вспышкой боли и удовольствия. Ваас ебёт размеренно, настойчиво, держа меня за задницу и под коленом. Чем дольше, тем сильнее удовольствие выступает на первый план. Я невольно сжимаюсь на его члене и Ваас шипит, сцепив зубы, будто из последних сил старается не сорваться. — Ваас… — шепчу я. — Ты обещал… что не будешь сдерживаться… Тогда он замедляется, всё так же смотря мне в глаза, и в его взгляде мелькает что-то дикое. — Ты сам напросился, Белоснежка. Он выходит почти полностью и со шлепком вбивается обратно до самого основания. Я вскрикиваю, вжав затылок в кровать. Боль вспыхивает снова, но вместе с ней волна такого острого удовольствия, что темнеет в глазах. — Блять! — ору я, вцепляясь в простыню. — Давай, Джейс. Пусть весь лагерь слышит, как я тебя трахаю, — говорит он хрипло и вбивается снова. Ваас больше действительно не сдерживается, ебёт жестко и быстро. С дикой настойчивостью сжимает меня руками, чтобы я не сдвигался с места. Его бёдра бьются о мою задницу, у горящего ануса пошло хлюпает смазка, стекает по моему копчику куда-то на простынь. Старая кровать скрипит так, будто вот-вот лопнут пружины, на улице какие-то пираты победно вопят и улюлюкают «трахни его, босс!», но мне плевать. Я выгибаюсь и едва способен вдохнуть между толчками. Каждый из них отдаётся во всём теле, уже непонятно, где боль, а где кайф. Всё смешалось в пульсирующий комок где-то внизу живота. — Блять… Ваас… Боже… — выстанываю я, чувствуя, как подо мной скатывается простынь. Ваас наклоняется, обхватив мою шею, кусает за нижнюю губу и тут же зализывает. — Нравится, когда жёстко? — Да… — выдыхаю я, с трудом делая новый вдох. Он тут же отпускает шею и меняет положение. Перехватывает за талию, приподняв мою задницу, и вбивается под таким углом, что из меня вырывается жалкий скулёж. — Охуенно, — шипит он сквозь зубы. — Блять, ты как создан для меня. Вот так, принимай, Джейсон, это всё твоё. Моё. От этого слова внизу живота собирается жар такой силы, что неожиданно для себя я кончаю изогнувшись, с протяжным стоном откуда-то изнутри. Мой член пульсирует и заливает спермой живот, задница горит, но Ваас не останавливается. Он крепко держит меня за талию и продолжает трахать с тем же напором. Вскоре я уже не понимаю, где верх, а где низ, у меня плывёт перед глазами и теряется ощущение времени. Пару раз Ваас меняет презервативы, одна за другой сменяются позы. И каждый раз я чувствую его член по-новому, каждый раз он давит иначе. Мои стоны смешиваются со словами «блять», «да» и «пожалуйста», которые вырываются сами. Боль из ануса уходит совсем, но Ваас добавляет хлёсткими шлепками ладоней о ягодицы. В какой-то момент он переворачивает меня на живот и задирает мою задницу. За руки тянет на себя, от чего я прогибаюсь в спине, едва касаясь грудью кровати. Входит сзади одним глубоким толчком. Я дёргаюсь и у меня закатываются глаза. Голова сильно кружится от переизбытка. — Ваас… — всхлипываю в который раз и у меня разъезжаются колени. — Я не могу больше… — Можешь, — он тянет меня за руки и насаживает так глубоко, что я вскрикиваю. — Ты вообще можешь гораздо больше, чем думаешь, Джейсон. Я не верю ему, тело уже на грани. Но всё-равно слушаюсь — я всё ещё хочу, подставляю задницу, хотя сил почти нет. Он снова ёбет, размашисто, быстро, мой налитый стояк качается, потираясь головкой о влажную простынь. — Какой же ты ебливый, Джейс, — хрипло комментирует Ваас. — И это даже без травки и течки. Вместо ответа я со стоном сжимаюсь вокруг него, уткнувшись взмокшим лицом в кровать, и он рычит, грубее насаживает на себя. Я жмурюсь со стиснутыми зубами. Не знаю, сколько ещё это продолжается. С моих губ капает от того, что я забываю сглотнуть, плечи и поясница болезненно ноют, но думать я могу только о том, что вот-вот, наконец-то и снова кончу. В какой-то момент напряжение внутри достигает предела. Волна кайфа вышибает воздух из лёгких, простреливает от задницы до затылка и перед глазами белеет. Мои колени то пытаются сжаться, то разъезжаются снова, член дёргается и толчками выстреливает спермой на простыню. — Блять… — выдыхаю я тихо и это больше похоже на всхлип. Задница сжимается вокруг Вааса так сильно, что тот стонет и глухо рычит: «Сука, Джейсон…». Он не выходит, продолжает трахать, удлиняя мой оргазм до изнеможения. А когда я обмякаю, берётся за мои бёдра, удерживая их на весу, и частыми резкими толчками доводит себя до предела. Я уже не могу даже стонать, только мычу что-то нечленораздельное, уткнувшись лицом в скомканную простынь. Когда он кончает, я чувствую это задницей: как до боли сжимаются его пальцы, как он замирает и пульсирует его член внутри. Ваас громко гортанно стонет, матерится хрипло, срываясь, и это самый сексуальный звук, который я когда-либо слышал. Выходит он меньше чем через минуту. Я хмурюсь от тошнотворного, непривычного ощущения пустоты. Во мне даже находятся силы, чтобы возмутиться и поелозить бёдрами, подавшись назад, но Ваас останавливает, в этот раз сжав мою задницу мягче. — Тшш, полегче, принцесса. Если останусь, начнётся сцепка. Для первого раза с тебя хватит, — говорит он слабым голосом и со все ещё сбитым дыханием, будто оргазм не отпустил его до конца. Он гладит мои ягодицы, раздвигая их в стороны. Кожу жжет от частых шлепков, я чувствую, как пульсирует анус, который теперь не может до конца сжаться. Ваас мягко проводит по нему пальцем и продолжает почти ласково: — Ты бы видел, как это, блять, красиво. В следующий раз я сфотографирую и тебе покажу. Я уже почти в отключке, чтобы на это протестовать. Тело слишком ломит, задница слишком горит, а в голове у меня такой туман, что даже если бы он сфотографировал прямо сейчас, мне было бы всё равно. Кровать качается, когда он с неё встаёт. Я не вижу, что он делает, но слышу, как с чем-то возится, включает вентилятор. Затем в комнате гаснет свет и Ваас, подвинув меня, разваливается рядом. Судя по щелчку зажигалки, кажется, закуривает сигарету. — Эй, Броди, — тихо спрашивает он после нескольких затяжек. — Ты как? Сначала я мычу что-то невнятное, но затем выдавливаю: — Нормально. — Нормально? Это значит «тебе охуительно понравилось» или «могло бы быть и лучше»? Я слабо фыркаю от смешка и из последних сил подтягиваю к себе подушку. — Я кончил два раза… куда ещё лучше? Ваас усмехается, я слышу это по голосу. — Два раза, говоришь? — он выдыхает через губы и табачный дым тут же рассеивается вентилятором. — Я сам так давно не трахался, что еле продержался. Ты сжимался так, что я думал — всё, хана. — Рад, что угодил, — бормочу я в подушку. — Ещё бы, — он касается моей ступни своей и то ли поглаживает, то ли просто дурачится. — Отдыхай давай. Завтра с утра по новой. — Убей меня сразу. — Не-а, — он наклоняет голову и целует меня в плечо. — Будем тренироваться, чтобы тебя хватало на три и четыре раза. Я пытаюсь ответить, что это невозможно, но вместо слов только мычу и наконец вырубаюсь, больше не слыша ни его, ни вентилятора, ни шума в пиратском лагере.