"Hot boys". Love me right

      В клубе очень многолюдно для обычного вторника, что реально удивляет. Перед кабинками раньше толпились альфы, заезжая друг другу в лица кулаками вместо спора, ведь мужики не спорят, но на этот раз там ветер гуляет. Все зрители же протиснулись в зал к большой сцене. Омега думает, что им делать нечего, а когда взгляд падает на туда…       — Удержи Минсока! — Кричит Сухо Тао, впервые за последний месяц покидая своё законное место крутого диджея. — Вот чёрт!       Суматоха поднимается сильная, среди которой Сэхун теряется. Он опустевшим взглядом наблюдает за танцующим на сцене Луханом и думает о словах родителей. Думает, правы ли они… но…       — Огребёт наш оленёнок по полной скоро, — Дио смеётся, умилённый картиной, где Терминатор-Тао и Сухо не могут удержать разъярённого владельца клуба. — Таймер? — Предлагает он, отправляя в рот какой-то фрукт, который Сэхун и в жизни-то не видел. Кажется, яблоко в кетчупе…       И омеге становится вдруг хорошо, потому что здесь, в этом богом забытом месте, чёрт возьми, совершенно обычные люди, и с ними жизнь приобретает смысл. Они разные, каждый действует по-своему, выражается своими танцами и остаются такими, какие есть. И пусть Сэхуна будут называть шлюхой, как думают все, но в окружении таких людей ему совсем не стыдно.       — Издеваешься? Десять секунд, — усмехается он, присоединяясь к отчего-то радостному омеге. — На барной стойке или в кабинете?       — Может, импровизация?       — Ты про Минсока сейчас?       — Ох, чёрт…       Омеги переводят взгляд на сцену, где Лухан безупречно справляется с шестом и переходит к танцам, а из одежды на нём только нижнее бельё, точнее — стринги. Его взгляд не выражает ничего, на что Дио спокойно прикрывает глаза.       — Сцена ревности. Я же ухожу, а Мин надумал проводить кастинг на свободное место. А припёрлись толпы молоденьких мальчиков со смазливыми лицами, у которых горел план: залезть владельцу в штаны. А он что… Мин у нас добрый, так что флирт не отличил от пустых блондинистых головок, но Лухан-то идёт на красный диплом в искусстве отношений и соблазна. Тут-то и понеслась… Я его понимаю — нечего глядеть в сторону, когда за спиной такой омега, — Дио видимо решил пофилософствовать.       Сэхун переводит взгляд на него и отмечает, что время, проводимое с Паком, не уходит бесследно: Дио меняется.       — Так Хань сам попал в клуб именно таким образом, — вставляет он в диалог, отчего двое сразу же прыскают со смеху.       Лухан рассказывал, что пришёл в клуб в восемнадцать, когда ветер в голове гулял, лишь для того, чтобы подцепить богатого спонсора и не учиться. Он набрал информации на владельца, так как отзывы о клубах Минсока были лучшими, выучил танец, технику и пришёл. Пришёл да признал своего истинного прямо среди членов жюри. Кстати, член ему понравился во всех смыслах этого слова, потому что Лу станцевал пошлее, чем опытная шлюха, раздевался, словно жил этим искусством и смотрел только на удивлённого таким поворотом Минсока, который возбудился настолько, что омега потом не мог ходить дня три. А после началась их бурная личная жизнь.       — Какой горячий, — весело замечает Дио, когда Минсок добирается-таки до сцены, зарывается пальцами в растрёпанные волосы Ханя, сжимает их и припадает к губам в яростном поцелуе.       Омега сопротивляется, под крики зрителей пытаясь уйти от прикосновений, но альфа очень силён. Его мышцы напряжены до предела, в глазах горит пламя, которое, дай волю, испепелит всех, кто бросил взгляд на его Лухана. Омега принадлежит только ему и он это доказывает: поднимает Ханя к себе на бёдра, прижимает голой спиной к шесту и делает поступательное движение бёдрами, заставляя того задыхаться. Лухан обессиленно бьёт его кулаками по сильной груди, где слабые удары, словно укус комара, всхлипывает, когда Минсок кусает его губы, разрывая поцелуй.       — Ты мой, слышишь? Мой! — Альфа сжимает острый подбородок, невольно замерев взглядом на красивых ключицах, а потом ниже… ниже…       — Пошёл к чёрту, кобель, — цедит сквозь зубы Лухан, совсем нехотя отталкивая его, потому что Минсок — гора. И он будет всегда стоять за ним или впереди, чтобы никто не трогал омегу. Его омегу.       — Ты — мой личный дьявол.       — У которого нет таких длинных ножек?       Альфа улыбается, отметив милое совсем не в тему морщащееся личико.       — Я люблю только тебя, чертёнок, твою попку и… твоя вина — хочу до одури, — Мин сильнее вжимает Лухана в шест, давая почувствовать его возбуждение, и омега стонет в предвкушении.       — Боже, я сейчас кончу, — иронично замечает Дио, когда парочка покидает сцену, чтобы уединиться в более подходящем месте.        — Без моей помощи? — Звучит над ухом низким басом.       — Шест тебе в руки, Пак Чанёль. Смазку одолжить?       В глазах Су столько мыслей, что Сэхун решает поскорее свалить: извращенство передаётся воздушно-капельным путём.       Вот только у него на лбу написано слово секс, да ещё и горит вывеска «всегда готов». Он это понимает, когда оказывается прижат к стене красной комнаты.       На этот раз омега с жадностью отвечает на глубокий поцелуй, играя с чужим языком, питаясь полными губами, которые выжигают на коже метки. Ему не хватает альфы ни в поцелуях, ни в прикосновениях, ни в запахе. Сэхуну хочется взять больше, отдать всё без остатка, а потом не жалеть. Ведь Кай единственный, на кого у него вообще встаёт. И Сэхун теряется во взгляде шоколадных глаз. — Привет, Тао, новый заказ? — Да, Тэмина в красную. — О! Его?! — Какой-то Кай… — Надолго? — Всю ночь...       Альфа ослабляет напор, нежно обвивает талию руками и тихо, словно его на самом деле волнует, шепчет:       — Что-то не так?       Всё в порядке, если не учитывать, что Сэхуна доводят до оргазма только руками или только в одежде. Там, где мокро и некомфортно, всё горит от желания, но его даже не касаются. Омеге почти больно от удовольствия, стоит полным губам коснуться шеи. Он вообще какой-то гиперчувствительный, раз одно прикосновение — и кончает. Это немыслимо: Сэхун никогда ещё так сильно не возбуждался.       — Я хочу тебя, — вместо ответа выдыхает он в поцелуй и толкает Кая на кровать.       Альфа тяжёло дышит, когда по его бёдрам бегут подушечки пальцев, пытается поймать их, но Сэхун играет. Он почти невесомо касается его всем телом, нависает, словно бесшумный ветер и растворяется в нём. Впервые он может позволить себе опуститься губами к шее, где запах ударяет в голову хуже синтетического наркотика. Оно разъедает кожу, проникает острыми когтями внутрь и убивает каждую клетку. Сэхун задыхается, когда несильно прикусывает кожу, а альфа сильно сжимает его бедро. Это слишком.       — Сэхун, — Кай зовёт его, но омега уже расстегнул пуговицы на рубашке и зачаровано проводит пальцами по сильному телу.       Он вообще не понимает, какого чёрта альфа скрывает такое совершенство за строгим костюмом. Хочется обводить языком контуры ореолов тёмных сосков, дразнить их покусываниями, спуститься поцелуями к низу живота и дать себе свободу действий. Он так и делает. Повторяет всё точь-в-точь как в голове, но особенно чувственно, что сам едва сдерживает стон. Он любит это тело.       — Сэхун, потом, — строго говорит Кай дрожащим голосом, когда нежные поцелуи доходят до ремня на брюках. Он садится, тянет омегу на себя за волосы и целует. От Сэхуна почти пахнет им, что будоражит сознание.       Альфа проводит большими ладонями по щекам парня, целует жадно, словно свою пару, наконец добираясь до поясницы. Пальцы осторожно ложатся на ягодицы и несильно сжимают их через ткань брюк. Реакция следует бурная.       — О Боже! — Стонет омега, подставляясь под прикосновения и лихорадочными движениями стаскивая с себя одежду.       Белоснежное тело открывается по кусочкам, рисуя на острых плечах следы их близости. Они почти отошли, но сегодня ночью снова ярко засияют. Сэхун уверен в этом, когда остаётся полностью обнажённым. Глаза альфы прожигают кожу, оставляя алые пятна, а возбуждение почти невероятное.       — Ты же не мазохист, — тихо шепчет Сэхун, разводя колени и утыкаясь лбом о смуглое плечо. Он крупно дрожит, но Кай обнимает его с «потом» на губах. Но омега хочет сейчас же, полностью.       — Ну пожалуйста, — Сэхун почти хнычет, падает на альфу, потирается о его тело, но мало. Слишком мало. Он выгибается, находит в полумраке сильную ладонь и прижимает её к ягодице, после чего облегчённо выдыхает.       Со стороны альфы никаких движений, только тёплое дыханием в макушку и сильное сердцебиение отзывается эхом в тишине. Сэхуну больно. Из-за Тэмина, родителей, а больше всего, почти полностью из-за равнодушия Кая. Смущение стирается в порывистом дыхании и омега готов отдаться. Он бы жил дальше так, без близости, пары, вообще не давая никому себя коснуться, потому что боится, но Кай другой. Он не смотрит на него взглядом, на дне которого плещется похоть. Там лишь ясные шоколадные оттенки и в них читается только забота, тепло. Но альфа снова не касается его.       — Если тебе противно, можешь не приходить больше, только в посл… — продолжить ему не даёт жадный поцелуй, которым сминают его несопротивляющиеся губы, проникают языком в рот, а пальцами наконец проходят между ягодиц.       Сэхун выдыхает прямо в губы альфе, скулит, а в груди как-то щемяще-нежно. Он пытается понять, что между ними происходит, но Кай уверенно нажимает на колечко сжавшихся мышц, и мысли со свистом вылетают из головы. Колени разъезжаются, когда смазки становится больше и пальцы с надлежащим звуком поглаживают вход. Ласка мучительна.       — Ка-а-ай, — жалобно тянет Сэхун, хватаясь за сильные плечи и пытаясь сохранить равновесие, но выходит из рук вон плохо.       Он, кажется, понимает, почему реакция столь сильная — течка. И каждый миллиметр кожи жаждет соприкосновения с горячим телом альфы. Альфы, который бережно поддерживает его, доводя до грани несколькими касаниями. В мыслях только Кай, перед глазами Кай и целует его только Кай. Но это бессмысленно: думать о чувствах, если учитывать, кем и где он работает. Сэхун кукла, используемая только для близости. Он не из нормальных.       Поэтому ночь с желанным альфой — подарок судьбы.       Но Кай снова шепчет тихое: «Потом, Сэхун» и отправляет его в полёт лишь поцелуями и поглаживаниями. Омега боится открывать глаза утром, потому что падать бесконечно долго; потому что у неба нет границ; потому что он больше не придёт.