Наши девять месяцев

      «Мы должны знать, что делаем, и, если уже сделали что-то незапланированное, — отвечать за свой поступок. Нельзя делать что-либо несерьезно, необдуманно. Только так, как хочешь ты. Совсем не факт, что-то, на что ты решаешься, каким бы делом это ни было, — правильно и обещает всем радужные последствия. Совсем нет… Всё гораздо хуже. Гораздо сложнее. А что ты думала, Паркинсон? Жизнь — это полоса радостных событий, удачных начинаний и приятных знакомств, в последующем гарантирующих настоящих друзей, счастливых браков и много детишек, которые потом будут любить тебя с мужем всю вашу жизнь? Ложь. Мерзкая, грязная, жалкая и подлая ложь. Кто-то в неё верит. Надеяться на что-то прекрасное в этом необузданном мире. Наивные дураки. Нет, пожалуй, в этой ситуации я отмечу одну наивную дуру, которая именно так и думала. Завела отношения с Блейзом Забини — главным бабником и ловеласом всего нашего факультета — и вдруг подумала, что сможет построить с ним личную жизнь после первого секса! Ты вроде бы не такая уж и тупая, Паркинсон, и прекрасно его знаешь, потому что мы втроем дружим на протяжении всех лет учебы, твою мать, а в его ловушку все равно умудрилась попасть. Может, ты и думала, конечно, что все его чувства — это настоящий и светлый поток тепла по отношению к тебе только потому, что дружба вполне может превратиться в любовь. Но, отвечу сразу, ты глубоко ошибалась и ошибаешься сейчас, если продолжаешь так думать».       Кажется, сейчас половина второго. Уже около двух часов я лежу на кровати и смотрю в одну точку, размышляя о последнем событии, которое узнал вчера утром. Комната пребывала в густой темноте, лишь центр этого просторного помещения освещался из маленького окна, обставленным каменными стенами, слабым сиянием луны, недавно вышедшей из тени воздушных облаков. Я нервно докуривал четвертую или, возможно, пятую сигарету, но табак никак не хотел отгонять дурные мысли. Лишь одурманивал и заставлял вдыхать в себя все больше и больше едкого дыма. Дебильная маггловская привычка. Хотя, я не лучше. Пристрастился к этой заразе благодаря чернокожему итальянцу и с каждым разом она овладевает мной, как безмозглым девственником.       Сбоку от меня стоит пустая кровать Блейза Забини, этого самого чернокожего итальянца, а также чертового урода и по совместительству моего друга, который даже не представляет, во что он вляпался. Хотя, наверное, в данный момент ему наплевать на все, кроме той похотливой девчушки, которую он подцепил днем на занятиях. Лейси с Когтеврана, кажется. Она младше его на год. Как раз во вкусе Забини. Сомневаюсь, что Паркинсон нужен такой муж и, что ещё важнее, отец ребёнка. Нет, Блейз — отличный друг. И мне в принципе было абсолютно все равно, с кем он там трахается, пока я не узнал одно. Они с Панси, оказывается, с самого детства поклялись друг другу, что их будут связывать исключительно дружба, а также, что Паркинсон будет девственницей, ибо её родители прибьют, если узнают, что она прыгает в постель к каждому, кто ее хочет. А они ужасно строгие. Даже мои родители — цветочки, по сравнению с ними. И знаете, что? Я должен быть нянькой Панси, пока та не выйдет замуж! Клево, да? Главное, что мне об этом вообще никто не говорил, кроме мамы, которая прислала письмо на днях, чтобы спросить о моей учебе и «друзьях». Ненавижу это слово. Только у этих облезлых гриффиндорцев могут быть друзья, а у меня есть люди, с которыми я вынужден общаться, чтобы не подвести отца. Исключение — Забини. С ним я общаюсь, потому что хочу общаться, а не потому, что меня кто-то заставляет это делать.       Перебираю свои платиновые и абсолютно грязные волосы, но чувствую, что скоро они превратятся в и так безжизненный оттенок из-за огромного смога дыма, нависающего над моей кроватью. А идёт третий час моих раздумий. Все бестолку. Черт, черт, черт… Что делать? Думаю, такой вопрос мучает и Панси. Панси… Что же ты наделала… Подставила свою семью и меня заодно. Я бы не переживал так сильно, если не был бы частично к этому причастен. Нет, я прекрасно помню, что она ничего не планировала. Может, это Блейз ее соблазнил? Несмотря на то, что я всегда был, есть и буду на стороне Забини, что-то пугает меня в его поведении на ее счет. Готов поставить целое состояние на то, что она просто поддалась его соблазну. Но я все равно ничего не понимаю. Зачем она согласилась? Как у них вообще все это произошло-то? Паркинсон, зараза, естественно ничего не хочет мне рассказывать. Боится еще больше опозориться в моих глазах. Лучше бы думала об этом раньше, да мозгов, увы, не найти в ее бездарной головушке. Как я зол… Злость буквально пожирает меня изнутри, выворачивает все позитивные эмоции и сжимает их в кулак, говоря: «Фигушки тебе, Малфой, хорошего настроения». Понимаю, что ничего уже не исправить, все произошло, и поэтому это надо либо принять, либо отвергнуть. Я за второе. Да поскорее бы. Она еще не готова к появлению ребенка. Она сама ребенок, честное слово. А отдать дитя в приют родители Паркинсон не позволят. На них в любом случае обвалится море критики, стыда и позора.       Однако, мысли медленно, но верно взвалили всю власть в моей голове на себя и подчиняли все, что можно. Даже воспоминания, черт бы их побрал, которые я так усердно пытаюсь скрыть от них, от себя, ото всех. Нет, невозможно. Уже невозможно. Я снова начинаю вспоминать этот день. Этот проклятый день. Зачем мне это всё? Зачем…

***

      — Драко, можно тебя на минуточку?       Я закрыл учебник по зельеварению и повернулся. Передо мной стояла девушка с каштановыми взъерошенными волосами и чистыми зелеными глазами, одетая в школьную форму, но формой это назвать было сложно. Коротенькая юбочка, блузка с глубоким декольте, кое-как прикрытая синим кардиганом. Что сказать, эта девушка не любит быть, как все. Это слишком скучно для нее. Для такой жизнерадостной, энергичной и подвижной особы, как Панси Паркинсон.       Впрочем, мне не было нужды поворачиваться — ее голос, наполненный страхом, я узнаю, где угодно и как угодно. Испуганная, нервная, совсем не похожая на саму себя, она стояла возле меня и всем своим видом показывала… боль? Да, боль. Однозначно. Только вот чем это вызвано?       — В чём дело? — увы, голос предательски выдал все мои эмоции, присутствующие в голове, которые я так тщательно намеревался скрыть.       Она взяла мою ладонь в свои руки. Такие холодные. И хватка слишком слабая. Как будто нет силы. А лицо…лицо еще хуже. Видимые мешки под глазами, ресницы мокрые от слёз, а глаза такие…такие, что хочется подарить ей целый набор косметики и других побрякушек, которые так радуют женский пол. Но, боюсь, ничего этим глазам не нужно, кроме как понимания. Только оно. И как я это ненавижу. Ненавижу, когда кто-то считает меня профессиональным психологом, навешивая проблемы на того, у кого их и так хватает. А Панси всегда так считала. Всегда ходила ко мне за дельным советом, по поводу той или иной жизненной ситуации, думая, что они меня волнуют. Ничего подобного. Они меня как не волновали, так и не волнуют до сих пор. Но здесь что-то другое, что-то по-настоящему требующее к себе внимания. Наверное, в данный момент я думал о том, чтобы ничего серьезного не случилось. Не надо, только не сейчас. Я еще от войны не отошёл, а тут снова непонятные мне беды.       — А Блейз? Блейз где? — она жалобно посмотрела на меня, отпустив руку и достав платок, несколько раз высморкалась в него.       Этот вопрос я бы и обошел, скорее всего, если бы не интонация, полная непонимания, горя и одновременно надежды. На секунды я позволил себе подумать, что здесь причастен Блейз, но сразу же выкинул эту мысль из головы.       — Ну, с девчонками, думаю. Ты что, не знаешь Блейза что-ли. Он только с ними и может находиться. Хотя, вечером тусуется с нами. Так что там с тобой? Ты вся какая-то бледная и…       — Странная? Да, пожалуй. Я хочу с тобой поговорить.       — Это я понял, — быстро ответил я.       Пауза. Кажется, она совсем забыла, где находится. Да что с ней такое?       — Паркинсон? — я помахал рукой перед ее глазами. — Земля вызывает Паркинсон.       — Только давай не тут, — как бы невзначай продолжала она. — И не сейчас. После занятий, идет?       С прерываниями, но всё же она наконец-то произнесла то, что, как мне кажется, должна была предложить давным-давно. Но ее явно что-то останавливало.       — Да, только, — она собиралась уходить, но я вовремя схватил ее за плечо и грубо повернул к себе, — Паркинсон, давай без глупостей. Если тебя бросил очередной парень, ты не получишь от меня ни гроша более на все свои прибаутки, но если это что-то серьезное, то хотя бы скажи мне об этом сейчас.       Панси удивленно взглянула на меня, и от боли на ее лице не осталось и следа. Видно было, что она крайне удивлена моим резким перепадом настроения. Поверь мне, подруга, это далеко не перепад, а все те мысли и эмоции, которые находятся у меня в голове. Просто я не всегда их показываю, но они являются основой моего поведения. Привыкни к этому, в конце концов.       — Я не белый и не пушистый, Паркинсон, как тебе, наверняка, кажется. И меня все это достало. Просто скажи и все.       По-моему, мои слова расслышал бы даже Филч со своим слухом в грязной кладовке на третьем этаже, где он обитает. Из-за моего голоса, который резко перешел на крик все студенты, которые стояли в коридоре у кабинета зельеварения сразу же обернулись. Все, терпение лопнуло. Оно было, и его не стало. Вместе с ним улетучилось и мое настроение. Чертов день, чертов коридор, чертова Паркинсон, чертовы все, кто оказался поблизости!       — Все пошли к черту, — рявкнул я на всех и повернул голову к девушке. — А теперь, моя дорогая, говори!       Она выдержала небольшую паузу, видимо, решившись поиграть с моими нервами. Что ж, ей это удалось. Но лучше бы она помолчала и дальше, потому что слова, которые я услышал дальше, вывернули мне внутренности, из-за чего хотелось блевать, орать, метать:       — Я беременна, — тихо, так, чтобы услышал только я.       Вот так просто она сказала это и убежала в неизвестном направлении. Уверенно, четко и ясно. Еще бы продержалась на месте несколько секунд, была бы вообще смелой в моих глазах. Хотя, наверное, она боялась моей реакции. Правильно. Ничего хорошего от нее ждать не надо. Тем более с моим настроением. Дура. Пока ничего другого сказать не могу. Возможно, потому что до меня до сих пор не могут дойти ее слова. Может, она ошиблась? Как она это выяснила? В смысле, она и раньше спала с парнями, но почему именно сейчас? Столько вопросов, на которые не найти ответы. А она вряд ли ответит. Будет плакаться мне в мантию и говорить, что не хотела этого. Не хотела чего, подруга? Опозорить семью? Опозорить всю нашу чистокровность? Опозорить меня с Блейзом? Чего ты не хотела?! А может, она хотела ребенка? Да нет, иначе бы не рыдала всю ночь напролет. Значит, действительно будет говорить, что не хотела забеременеть. Не знаю. Мерлин, я ничего не знаю. Не знаю, зачем мне все это?! За то, что я встал на сторону зла в войне? Так я отплатил уже эту цену. Не менее высокой. К тому же, потом я просто ушел с семьей и ни во что не вмешивался. Так за что мне все это? Как будто кто-то сглазил. Твою мать, а правда. Ведь меня мог кто-то сглазить. Не Поттер ли со своей шайкой недоумков? Нет, неправильно выразился. Великий Гарри Поттер со своими не менее великими дружками. Теперь я должен называть их именно так, ведь они герои! Да пошли бы эти герои куда подальше со своей победой. Лучше бы никто не выигрывал. Просто бы осталось все, как есть, и достаточно с них. Все равно живу, как подонок последний. Деньги есть, но очень недостаточно для такой семьи, как Малфои. Этот суд забрал у меня слишком дорогие вещи… Нет, мысли в голове готовы были окончательно взорваться, как по щелчку. Лишь знак подай. Столько всего навалилось в одну секунду из-за двух несчастных слов.       С того разговора прошло ровно четыре часа. Занятия только что окончились, и все они прошли без Панси. Никто не знает, где она ровно так же, как и я. Точно не в гостиной Слизерина — мы с Блейзом на перемене туда ходили. В коридорах, кладовках, кабинетах, у директора и завуча ее тоже не было. Мы подняли на ноги всех учителей. Даже как-то не по себе от того, что мы еще кому-то нужны. А она тем временем будто испарилась. Но мое плохое настроение осталось прежним и далеко не из-за Паркинсон. Три урока подряд мы учились с этими отморозками-гриффиндорцами. Смотрели на нас с высока, как будто мы ничего не стоим. Конечно, ведь этот факультет Мальчика-Который-Всех-Нас-Спас. Хорошо, что в нас есть еще хоть какая-то гордость и высокомерие. Без этих качеств мы бы просто не выжили здесь.       Ни для кого не секрет, что Слизерину в данный момент приходится нелегко. Практически все ученики нашего факультета так или иначе стали Пожирателями Смерти. Я не исключение. Но половина из них все-таки вернулась в школу, чтобы нормально доучиться и получить образование. Сейчас без него никуда не просунешься. Опять-таки, благодаря Грейнджер, которая, по-моему, слишком зазналась после войны, как подружка Поттера. Министр ввел этот закон из-за нее. И еще много таких же ненужных, без которых мы бы и так обошлись. Но как по-другому, ведь она же хочет работать в Министерстве Магии на благо всего мира, а Министр только и мог, чтоб беспрекословно согласиться со всеми ее словами. Фу, мерзко становится от одной фамилии «Грейнджер»! Святоша из всех святош. Да пошла бы она на все три буквы. Если бы Лорд выиграл, таких, как она, сразу же сожгли бы на костре, а прах отправили бы в школу в красиво оборудованном подарочке с перевязанной розовой ленточкой. Наверное, только эти мечты заставляют меня жить и надеяться на чудо, которое навряд ли произойдет. Но вера и надежда побеждают страх и боль. Даже нам, слизеринцам, приходится повторять себе эти слова каждый раз, когда нас кто-то унижает, думая, что в один день все обязательно изменится к лучшему. Пусть так и будет. И пусть я найду эту беременную психопатку до того, как положением дел заинтересуется Снейп — декан нашего факультета.       Поиски этой дуры оказались абсолютно безуспешными. Так что совсем скоро наступил вечер. За окном неожиданно полил дождь. Сначала тихонько, а потом настолько сильно, что, казалось, пробьет окно, и оно вдребезги разобьется. Где-то вдалеке гремел гром и сверкала молния, и от этого становилось не по себе. Никогда не любил дождь. Он заставляет чувствовать меня слабым и испуганным.       Все шатались в гостиной: кто-то спокойно делал домашнее задание, кто-то читал книгу, кто-то вел диалог со своими друзьями. В маленьком камине, расположенном в конце комнаты, медленно сжигались дрова, которые только что забросил Эрел — маленький и полный парень, ещё один Пожиратель Смерти, вернувшийся в школу. Хотя Пожирателем его назвать неимоверно сложно. Родителей казнили мракоборцы в собственном доме на его глазах, но сам он признался, что только рад этому.       Они вынуждали Эрела быть тем, кем он никогда не желал быть. Его родители, Карл и Дженна, кажется, их так звали, были лучшими советниками Лорда и всегда сидели в первых рядах вместе с ним. А вот сын всегда сторонился встреч с такой важной личностью. Боялся? Нет, он очень смелый, просто парень ненавидел Тёмного лорда. Я вообще не понимаю, как он оказался на Слизерине. С такими-то качествами путь в Гриффиндор ему обеспечен, но в таком случае его бы убили родители. Не самая лучшая перспектива, не правда ли? Кстати, вот прямое доказательство того, что не всегда ребенок, живущий в чистокровной и в уважительной семье, может быть таким, каким ему суждено быть по крови и по долгу. Но это один случай на миллион. А так, все мы поддались влиянию наших родителей, и уже ничто не могло изменить наше мировоззрение.       Потом Дэй — тоже бывший Пожиратель Смерти. Тоже остался без родителей. И именно он сейчас попивает огневиски где-то в углу комнаты так, чтобы его не заметили. Но я все же заметил, а это значит, что его попытка спрятаться стыдным образом провалилась. Вообще, нас сейчас смело можно считать крысами, у которых забрали все самое дорогое, и теперь они вынуждены проживать свои дни в четырех стенах. Браво, Малфой. Ты уже признаешь себя нищим. Правда, в духовном плане, но все равно.       Раздался сильный стук по стене около входа в гостиную. Все сразу же перестали делать то, что делали несколько секунд назад, и обратили свое внимание в сторону входа в гостиную. Блейз, поскольку он ближе всех находился к ней, осторожно приоткрыл портрет и ужаснулся. Кажется. По крайней мере, его лицо не выдавало ничего хорошего. На минуту мне показалось, что это Снейп, и Дэю, наверное, тоже так показалось, потому что он сразу же убрал всю свою выпивку. Я буквально взлетел с дивана и пулей промчался через все пространство. На пороге стояла никто иная, как та особа, которую сегодня обыскалась вся школа. Панси. Ее вид был не самый лучший: мокрые грязные волосы; в таком же состоянии находились лицо и одежда, это не считая того, что кардиган и черные капроновые колготки были порваны; стертая тушь; размазанная по лицу красная помада; ободранные в кровь колени и руки. Запах… От нее несло то ли сыростью, то ли потом, то ли спиртным, то ли рвотой. По-моему, всем вместе. Да что же она с собой делает… Решила угробить и себя, и ребенка. Херова ты подруга, Панси. Друзья, кажется, помогают друг другу, а ты мне жизнь портишь. Та лишь подняла руку, как будто бы прочитала мои мысли, и попыталась что-то сказать, но сразу же уцепилась ею за дверной проем, не в силах даже держаться на ногах. Блейз вовремя ее подхватил, прежде чем она успела сказать одно слово:       — Ребенок…       Конечно, Паркинсон, а ничего другого тебе в голову не пришло сказать? Решила сдать себя на глазах у всех? Блейз удивленно посмотрел на меня, но промолчал. Не знаю, понял ли он что-либо или нет, но выражение его лица выглядело озадаченным. Я решил не говорить ему об этом. По крайней мере, пока. Панси сама должна это сделать, раз доверяет ему, как и мне.       — Отнеси ее в комнату, — приказным тоном сообщил я Блейзу и повернулся к толпе, которая все это время с интересом наблюдала за нами тремя. — А вы чего уставились? Делать что ль нечего?       С этими словами я ушёл в комнату и как можно плотнее закрыл дверь. Помещение находилось вблизи гостиной, так что услышать, что там творилось, было несложно. После моего ухода началось бурное обсуждение произошедшего. Честно говоря, я не понял, слышал ли слово «ребенок» кто-то, кто находился поблизости, но, по-моему, ответ очевиден. Да. Естественно. Она еще, как назло, произнесла его достаточно четко, несмотря на подвыпившее состояние.       Где только ее угораздило напиться? В Хогсмиде что ли? И она в таком виде поперлась туда? Мерлин. Я несколько секунд постоял у двери и потом просто прыгнул на кровать лицом. Все. Больше не могу это терпеть. Хочу уйти, уехать, убежать, как можно дальше и не возвращаться в эту проклятую школу. Не хочу видеть довольные лица гриффиндорцев, хочу увидеться с матерью и отцом, если еще, конечно, это возможно.       — Малфой, — тихо позвал меня Забини.       Я обернулся.       — Чего тебе? — таким же тихим голосом спросил я.       Он немного постоял в проеме двери прежде, чем сказал:       — Тебя Панси зовет.       А она еще может что-то сказать? Но сарказм я все равно оставил при себе. Нет сил переговариваться с кем-то.       — Что с ней?       Вот зачем я задал этот глупый вопрос. Как будто я сам не знаю, что с ней. Но вдруг она уже сказала Забини все то, что не успела сказать мне? Навряд ли, конечно, учитывая, сколько времени прошло, но все же, может, в общих чертах…       — Да не знаю. Она ничего толком не сказала. Только тебя позвала.       Ну естественно. Все же на меня нужно свалить.       — Ладно, — я кое-как поднялся с кровати и поплелся к выходу из комнаты.       — Малфой?       Я повернулся и вопросительно взглянул на друга. Он как-то скованно сел на кровать и положил локти на колени, сложив руки в своеобразный узел.       — Что она может сказать тебе, что не может сказать мне? Мы ведь вроде друзья, а вы оба от меня что-то скрываете. Не по-дружески как-то получается. А я очень не люблю, когда от меня что-то скрывают. Причем, нагло.       Сказать, что я был поражен словами Забини — это ничего не сказать. Другое дело — обомлел. Хотя язык всегда был его помощником в различных деловых ситуациях. Он мастер заговорить людей до смерти. Но это редко. Чаще до слез. На меня, безусловно, ничего не действует, в том числе и слова Забини.       — Ничего мы от тебя не скрываем, идиот, — я открыл дверь, но прежде, чем выйти, еще раз посмотрел на Блейза. — Смотри, подушку не заляпай мне своими слезами.       — Да пошел ты на… — я закрыл дверь, и последнее слово растворилось где-то в комнате у кровати Забини.       Нет, Блейз никогда не изменится. Я даже улыбнулся впервые за несколько месяцев.       Комната Панси находилась на втором этаже, где располагались комнаты всех девочек факультета Слизерин. Резкий запах дорогих духов и масел, шампуней и бальзамов от профессиональных дизайнеров, о чем нетрудно догадаться, врезался в голову, не давая правильно мыслить. Вдоль коридора, проходя по нему, я обнаружил несколько разбросанных блестящих нарядов черного, темно-зеленого и серебристого цветов. Рядом с ними была открыта дверь к комнату девчонок. Я насторожился. Блейз, кажется, не упоминал мне о плохом настроении девушки, но почему-то я думал или надеялся, что она будет находиться в полусонном состоянии и уже лежать на кровати, мягко посапывая и проговаривая что-то, понятное только ей одной. Лучше бы все было бы так. Дело в том, что та самая комната, дверь которой была настежь открыта и откуда, по видимости, и были разбросаны вещи, принадлежали никем иным, как Панси и Стерве — соседке Панси и по совместительству новенькой ученице, которая до этого училась где-то в Европе. Никто не знал, что там есть школа. Кстати, это не ее настоящее имя, но другого никто не знал. Поэтому, чтобы как-то сгладить напряженную обстановку, всегда возникающую в ее компании, мы все называем ее Стервелла. Такое имя есть и достаточно распространено в Англии, так что ничего удивительного нет. Ну, кроме того, что эта Стерва не говорит нам своего имени. Может, это из-за этого Панси постоянно на нервах? На самом деле она ненавидит эту Стервеллу и издевается над ней по каждому поводу. Просто шагу ступить ей не дает. Думаю, им стоит поменяться именами. Было бы все так смешно, если бы не было так грустно.       Я на цыпочках подхожу к двери и моему слуху предстают голоса. Точнее, два.       — Убирайся!       Паркинсон. Однозначно она.       — А я и не горю желанием помочь тебе с твоим психическим заболеванием!       Помните, я упомянул о том, что им нужно поменяться именами? Забудьте это. Стерва — она и в Африке будет Стервой, а Панси — это Панси. Ее стервозность — это что-то наподобие изюминки, которая преследует ее и всех нас всю жизнь. Я слишком привык к ней, чтобы избавляться от этой изюминки, да и к тому же зачем мне это? У нас на факультете приветствуются все самые мерзкие качества. Именно поэтому Слизерин охраняет змея — самое хитрое, ловкое, умное и могучее существо на свете, которая может поглотить барсука, испугать орла и вывести из себя льва, после чего поразить смертельным ядом змеи-убийцы. Вы никогда ее не найдете из-за умения хорошо скрываться. Но в нужный момент она даст вам о себе знать. И этот момент будет последним в вашей жизни. Так мне всегда говорили родители. Я был горд за Слизерин и остаюсь горд им и по сей день, несмотря на нынешнее положение дел. Змея никогда не прячется, а если вы ее не видите, будьте уверены — она тихо располагается в траве и готовится к нападению. Так и с нами, учениками. Если сейчас мы не стоим у тебя на горизонте, Гриффиндор, это не значит, что нас нет. А тот, кто так думает — глубоко заблуждается.       Я откинул от себя эти мысли, предварительно пообещав самому себе, что еще подумаю над этим, но позже. Сейчас нужно разъяснить ситуацию с Панси. Я не собираюсь стоять здесь вечно и выслушивать их разборки. Но тут, резко открыв дверь, выбегает эта Стервелла и мчится от меня в противоположную сторону, где находится туалет. Неужели плакаться побежала? Как это унизительно. Дверь со скрипом начала закрываться, но я вовремя подсунул руку и дернул край двери с такой силы, что она запросто могла бы отвалиться. На самом деле, ей повезло — отделалась лишь небольшой царапиной где-то в самом низу.       Еле-еле через дым, который оставила после себя Стерва (она курит), я разглядел Панси, лежащую слева на кровати, которая мертво смотрела в потолок, будто помирать собралась. Руки сложены на животе, и этот жест мне понятен. Прямые волосы раскинуты по подушке, испорченный макияж смыт, рваной одежды нет. Вместо нее шелковая ночнушка светло-зеленого цвета. И не скажешь, что несколько минут назад она пришла в гостиную вся мокрая, грязная и плохо пахнущая. Видно, хорошенько помылась и привела себя в порядок. Ну и хорошо. Хоть нос не надо будет зажимать. Это явно отвлекло бы от дела.       — Паркинсон? — я окликнул девушку, стоя у порога.       Она не повернулась.       — Паркинсон, твою мать, — нервы были на исходе. — Я не собираюсь здесь торчать.       Минуту постою. Может, за это время она и придет в себя. Ошибочное мнение, как оказалось. Панси не то, что не поворачивалась в мою сторону, она не подавала никаких признаков жизни, из-за чего становилось не по себе. Можно подумать, что стоишь на месте преступления, где в пару метров от тебя лежит свежий труп молодой студентки.       — Так, я ухожу.       С этими словами я уже повернул ручку двери и собирался выйти, но на пару секунд остановился, убедившись, что все делаю правильно. Нет. Неправильно. Что все делаю во благо своей и ее семей.       — Драко, — послышался жалостливый и наполненный слезами голос Панси.       Как же мне не хотелось поворачиваться. Это бы означало, что я мальчик на побегушках у этой стервозной девчонки. И все же нет, это не так. Я делаю это только для того, чтобы поговорить и заставить избавиться от ребенка. Так будет лучше для всех.       — Ты совсем раскисла, — неожиданно вырвалось у меня.       Больше похоже на проявление заботы. Но это не так. Нужно привести ее в чувство.       — Знаю, — монотонно ответила она. — Но я не могу ничего с этим поделать.       — «С этим» — это твоя беременность или настроение?       Впервые за это время она взглянула на меня. Лицо осунулось, даже кое-где выскочили морщины. Кожа бледная и сливается со смогом дыма, стоящем в комнате. Глаза выдают безжизненные надежды. Понимаю. Наверное, сейчас я выгляжу не лучше, чем она.       — Открой дверь. Я дышать не могу.       В ее голосе появились хоть какие-то нотки, что заставило меня натянуть фальшивую улыбку.       — Ну вот, так-то лучше.       Я все сделал, и дым понемногу начал рассеиваться в воздухе и выходить в коридор. Пока процесс начал работать, я присел на кровать Стервеллы и мне наплевать, что она подумает по этому поводу. На мое удивление, постельное белье было таким мягким, что я чуть не провалился на дно. И запах, такой чистый, свежий, больше похожий на «легкий бриз моря». Не знал, что она любит чистоту. По крайней мере, по виду Стервы так не скажешь. Она буквально всем своим видом доказывала подлинность своего ника. Или что-то там это у нее. Черные волосы, подстриженные под каре. Одевается, как «пацанка» — рубашки, джинсы, кеды. Но это все, конечно, в обычные дни, а в школьные — достаточно обычно, на мой взгляд. Около кровати на стене развешены бумажки, вырванные из дешевых блокнотов, с начирканными в них записями непонятным почерком.       — Что это? — спросил я у Панси.       Она без эмоций взглянула на это «творение» и хмыкнула:       — Она, помимо стервы, конченая психопатка. Быстро пишет там что-то каждый день прежде, чем выйти из комнаты.       — И ты даже не соизволила посмотреть, что там?       — Нет, — помотала она головой. — Зачем мне это? Во мне, в отличие от некоторых, осталась хоть какая-то гордость.       Вот за что я уважал Панси, так это за преданность нашему факультету.       — Ладно, — я повернулся к ней. — Слушай, Паркинсон, меня не интересует, кто отец ребенка и тому подобное. Я просто скажу тебе одно — сделай аборт.       Она вытаращила глаза и медленно привстала, поджав колени в груди.       — Я должна тебе все рассказать.       — Нет, ничего не надо мне говорить, — я резко встал с кровати и начал ходить по комнате, сложив руки за спиной и взъерошив волосы. — Я тебе еще раз повторяю, Паркинсон, меня не интересует твоя жизнь и то, как в ней оказался ребенок. Я защищаю свою задницу и задницы наших семей. Убей ребенка, и покончим с этим, ты меня поняла? А иначе, я сам его убью.       Правильно. Пусть испугается. Пусть поймет, кто я на самом деле. Пусть изменит ко мне свое отношение. Я не друг и не брат, я просто знакомый, вынужденный с ней общаться с хрен знает каких пор.       — Ты мразь, Малфой. Редкостная сволочь. Как ты можешь так говорить о невинном дитя? А если бы я залетела от тебя? Ты бы тоже сейчас так говорил?       — Это невозможно. Мы с тобой не спали.       В голове начали пробегать моменты с ней. Нет, однозначно этого не было.       — А ты что, испугался? Конечно, вы, мужики, всегда такие правильные, справедливые и ответственные, но как потом оказывается — только за себя. А в других обстоятельствах слова сказать не можете и сбрасываете свои обязанности на других.       — Так, значит, феминисткой захотелось стать? Я обязательно подарю тебе такую возможность. Хочешь, хоть каждый день напролет.       Панси вскочила с кровати и встала рядом со мной. Я выше ее на целую голову, но это не испугало девушку и лишь придало уверенности мне. Ее теплое и учащенное дыхание так сильно обжигало горло из-за чего хотелось отступить. Но нет, сучка. Такого ты от меня не дождешься.       — И стану, Малфой, — она мягко провела своими маленькими пальцами по моей груди и взглянула прямо в глаза. — Мы ведь, девушки из Слизерина, такие тонкие и аккуратные, что сделаем все у вас под боком, пока вы будете нежно нас зажимать где-нибудь в углу.       — Хочешь соблазнить меня?       — Ахах, да боже упаси, дорогой. Видишь, кого-то так соблазнила, что этому кому-то даже стыдно смотреть мне в глаза. Смешно, что именно он и является отцом ребенка. Я отдернул ее руки от груди так, что она чуть не ударилась головой о стенку.       — Знать не желаю, — громко произнес я и продолжил. — Завтра утром в 6:30 обговорим все детали, хочешь ты этого или нет. Поняла? И не опаздывай.       Я уже было решился ступить за порог комнаты, как услышал одно имя. Одно имя, которое свело меня с ума.       — Это Блейз, Драко. Наш многоуважаемый друг, если тебе интересно знать, а тебе интересно, я уверена.       Паркинсон сзади подошла ко мне и с силой повернула к себе.       — Я надеюсь, это была только ссора, Малфой. Большая ссора. Потому что мой отец будет очень недоволен, узнав, что ты меня обижаешь. Ты ведь вроде как нянька мне.       В одном она была права. Это действительно была ссора. Первая за все эти годы, которые мы были вместе. Да, я открыто презирал ее, но она не обращала на это внимание, как и Блейз. И мы вполне уживались втроем со всеми нашими проблемами. Даже помогали друг другу. Но это раньше. Сейчас я уже не скрываю тот факт, что ненавижу ее за то, как она может мною управлять. Это правда. Панси может.       Я вышел из комнаты и с яростью захлопнул дверь, после чего послышался треск. Ну и пусть. Пусть спит со сломанной дверью. Мне все равно. Теперь. Теперь я вообще могу грубить и хамить в открытую и пусть только кто-нибудь попробует мне что-нибудь сказать. Себе дороже будет. Как Паркинсон, так и Забини. Предатель. Спит со всеми подряд. У меня вообще друзья зашибись — одна шлюха, другой бабник. Причем они, как оказалось, соблазняют друг друга по ночам. Хорошо, что меня в это не втянули. Повезло, ничего не скажешь. Я один нормальный, кажется, в этой шайке безмозглых идиотов. Что-то напоминает наши времена с Креббом и Гойлом. Тоже два балбеса, но от них хоть толк какой-то был. А с этими мучаюсь, вытаскиваю из неприятностей, даже помогаю. Временами, конечно, но это так. А от них толка, как от рыбы молоко. Зачем вообще иметь друзей, если от них нет никакой отдачи? Если только ты один стараешься, а они тобой пользуются? Может, плюнуть и жить дальше? Лучше быть одному, чем с такими выродками…

***

      Ну вот, как-то так и закончился мой день. Ничего приятного. Зря вообще вспоминал. Опять тоска, опять мука, опять ярость, опять их голоса, которые звучат в голове. Ребенку тоже есть место в моих мыслях. Наверное, именно он и вызывает во мне такие смешанные чувства. Мне было бы все равно на эту ситуацию, если бы она не касалась меня, а она касается. Еще как. Ведь я должен был, нет — обязан — был следить за тем, чтобы она не залетела от кого-нибудь, но в конце концов это оказалось невозможным. В любом случае, ребенок оказался по ее вине, не так ли? Не в мои обязанности входит смотреть за ней в ночное время. Мне же тоже нужно спать и набираться сил перед следующим днем. Я в няньки не нанимался, это не моя профессия и не моя обязанность. Нет никакого письменного договора, доказывающего, что я должен смотреть за дочкой мистера Паркинсона. Ни одного. Это, конечно, не аргумент для такого высокого, в переносном смысле этого слова, человека, как он. Я же дал ему клятву. И сам нарушил. Все, конец. Ну, не совсем конец. Просто, если моей «любимой подруге» взбредет в голову рассказать все отцу — то вот тогда мне конец. Кого-кого, а его я боюсь больше всего на свете. Но Панси не расскажет. Кишка тонка. Тогда она подвергнет опасности и себя, а эта особа не позволит себе пребывать в таком шатком положении и быть в постоянном напряжении. А Блейз… Да он же обещал, что не будет с ней спать. Конечно, обещание слизеринцев — это не наше качество, но он должен был, черт возьми, сдержать его. Думаю, он предчувствовал свою смерть и, чтобы в последний раз почувствовать истинное удовольствие, убежал к этой когтевранке. Но я уже сомневаюсь, что ему стоит что-либо говорить. А если он будет за то, чтобы оставить малявку? В конце концов, это его ребенок. Мне-то все равно, но решать за них двоих не входит в мои обязанности. Да и двое против одного — получается нечестно. А вот парень против девушки — вполне. Тем более, Паркинсон все равно рано или поздно придется сдаться. Завтра нужно ее убедить, а если не получится — убить ребенка. Жестоко, кажется, но необходимо.