Sweet Home Tishomingo

Когда Адам проснулся, первое, что бросилось ему в глаза, был циферблат часов на стене. Секундная стрелка мерно тикала, минутная остановилась на четырех, часовая же указывала на пятерку. 5:20. Судя по свету за окном – пять вечера. Адам не знал, почему он проспал столько, но голова не была тяжелой, и самочувствие было хорошим. Адам еще немного полежал в кровати, прислушиваясь к звукам вокруг: птицы пролетали мимо окна, переговариваясь на своем птичьем языке, внизу хлопнула входная дверь, громкие от тяжелых ботинок шаги зазвучали сначала в гостиной, затем в кухне; скрипнула дверь на веранду; засвистел на плите чайник. Адам наконец заставил себя сесть на кровати. Настроения одеваться и чем-то заниматься не было, поэтому Адам надел первые попавшиеся тренировочные штаны и майку с дурацким, раздражающим принтом «CALIFORNIA» и спустился на первый этаж, варить кофе в турке. Можно было не есть мясо, не пить молоко и не есть яйца, но жить без кофе Адам не мог. Блейк нашел его у плиты, неусыпно следящим за закипающим напитком. - Ну, слава богу, ты встал, я не знал, стоит ли тебя будить или ты сам проснешься. - Я и сам не ожидал. Обычно…ну, в Лос-Анджелесе - подскакиваю в восемь утра, не думал, что смогу пятнадцать часов проспать. - А теперь решил кофе закинуться, чтобы не спать сутки? - Блейк, иди, пожалуйста, туда, откуда пришел. В поле. Блейка разобрал хохот, он рассмеялся звучно – аж птица с подоконника взлетела – и ушел на улицу, бросив на ходу «Буду часа через три». Три часа в одиночестве Адам не выдержал. Первый час он честно листал каналы телевидения, потом наткнулся на лицо Кристины, раздававшей всем подряд автографы на очередной красной дорожке, и ему стало тошно. Смотреть телевизор расхотелось мгновенно. Тогда Адам вышел на улицу. Солнце уже скатывалось к горизонту; свет его из желтого превратился в рыжий, а это значило, что уже совсем скоро будет темно – хоть глаз выколи. Он сел в лэндровер, доехал до городка, в первом же магазинчике купил у хозяина – смешного бородатого турка, пачку крепких Мальборо, зажигалку и бутылку Джима Бима, и с наслаждением закурил, прислонившись к горячему капоту своего автомобиля. Морковно-оранжевое небо и желтое солнце висели над одноэтажными домиками города, в воздухе стоял запах цветущих деревьев и курицы-гриль из забегаловки в конце улицы. Адам заполнял легкие никотиновым дымом с каждой затяжкой, а мысли были на ферме, в поле, где в поте лица до сих пор работал Блейк. Блейк стоял перед внутренним взором, его лицо словно отпечаталось на внутренней стороне век, и теперь нельзя было и моргнуть, не подумав о нем. Адама тянуло к нему неосознанно с самого момента знакомства, и понял он это только вчера, когда слова Джонни Кэша, пропетые Блейком, вдруг ударили по мозгам, и Адам сделал первое, что пришло в голову. В Лос-Анджелесе любая сексуальная ориентация была нормальной, и Адам бы соврал, если бы сказал, что никогда не целовал парня. Но он никогда бы не подумал, что молчаливый фермер в испачканной землей и машинным маслом майке сможет запасть ему в душу всего за несколько дней. И уж точно никогда бы не поверил, что поцелует его, и ему ответят. Мысли крутились в голове роем назойливых мух, мешая спать, читать, жить. И вот теперь, полусидя на капоте лэндровера, Адаму отчаянно захотелось увидеть Блейка. Блейк нашелся метрах в ста от дома: он, в расстегнутой рубашке с закатанными рукавами, усиленно вскапывал землю. Солнце уже успело зайти; небо было темно-синим и собиралось стать еще темнее, и лишь на горизонте еще виднелась рыжая солнечная полоса светлого неба. Несмотря на это, Блейк, видимо, останавливаться не собирался. Адам подошел к нему, сел рядом на землю в своих тренировочных штанах и сложил ноги по-турецки. - Что ты тут забыл? Сейчас холодно будет, иди в дом, я вернусь через полчаса. - Эти полчаса я могу здесь посидеть, - и Адам поставил на землю бутылку бурбона и достал сигареты из кармана, протянул Блейку молча. Блейк взял одну, прикурил. Белый дым облачком повис в темном небе. - Чем ты обычно занимаешься в Лос-Анджелесе, Адам? Я хорош: поселил к себе незнакомого мужчину и даже не подумал, что ты можешь прикончить меня топором, пока я сплю. Я ведь ничего не знаю про тебя. - Как и я про тебя. Блейк усмехнулся. - Я всю жизнь здесь живу. Родился в Оклахоме, учился на переводчика французского, даже выиграл грант на годовое обучение в Париже, но родители погибли в автокатастрофе, и ферма осталась на мне. Я знаю, что отец был бы горд тем, как я забочусь о ней, поэтому не уезжаю отсюда. Вот, собственно, и вся история. Адам и не думал, что с Блейком случилось нечто подобное. Почему-то вдруг его личные проблемы, от которых он пытался сбежать, показались не такими важными, как чувства человека, отказавшегося от любимого дела и жизненных перспектив ради семьи. - Твоя очередь, - Блейк затянулся в очередной раз, опершись локтями на черенок лопаты. Небо стало черным, и Адам с земли различал лишь черты лица Блейка и огонек сигареты в зубах. - Бурбон будешь? - Не уходи от ответа. - А я буду, - и Адам откручивает крышку Джима Бима и делает глоток. Хороший такой глоток, Адам пить не боится, более того – ему жизненно необходимо выпить сейчас. - Расскажи про себя, Адам. Адам делает еще глоток, морщится – алкоголь обжигает горло, - и отдает бутылку Блейку. Блейк – так и быть – отпивает немного. - Я родился в Лос-Анджелесе. В школе мы с ребятами создали группу, пели песни, даже альбом выпустили. Потом контракт с нами расторгли, и мы с Джесси уехали учиться в колледж, а когда вернулись, создали группу с другим названием. И дело пошло. И теперь я пою песенки о любви со сцен в каждом штате Америки и иногда мотаюсь в Европу с концертами, а в свободное от них время снимаюсь в «Голосе». - От чего ты сбежал? – спросил Блейк и жестом попросил еще сигарету. Адам закурил сам и протянул ему пачку. Глотнул еще бурбона. - От славы. В юношестве ты думаешь «круто, хочу быть знаменитым, все девочки будут мои», потом думаешь «круто, все девочки и все деньги будут мои», а потом оказывается, что кроме денег и девочек популярность приносит кучу дерьма в комплекте. Тебя узнают везде, куда бы ты ни пошел, просят дать автограф чаще, чем ты моргаешь, папарацци преследуют на каждом углу. Люди готовы покупать салфетки с твоим росчерком и ношеные тобой вещи за бешеные деньги, но это только фанаты. А есть еще ненавистники, и они то ли маньяки, то ли просто завидуют, присылают жуткие письма с подробным описанием твоей смерти и преследуют тебя вместе с папарацци. Пробираются в дом. Спускают колеса твоей машины. Блейк помолчал недолго, слышно было только, как он затягивается сигаретой. - Это все с тобой случалось? - Да, случалось, - Адам затягивается глубоко и выпускает белесый дымок в черное небо, - Но, знаешь, я не за этим пришел. Я вспомнил кое-что. И слова полились из него, неторопливо, с расстановкой, но так неожиданно, что Блейк едва узнал строки. Меня упрекали во всем, окромя погоды, и сам я грозил себе часто суровой мздой. Но скоро, как говорят, я сниму погоны и стану просто одной звездой. Я буду мерцать в проводах лейтенантом неба и прятаться в облако, слыша гром, не видя, как войско под натиском ширпотреба бежит, преследуемо пером.* По Блейку побежали мурашки, с ног до самой головы, по щекам и рукам, и он вдруг явственно услышал, как зазвенел воздух, готовый к новой порции дождя, жужжали, пролетая, мухи, и перевел взгляд на Адама – домашняя одежда, сигарета в зубах, бутылка виски между сложенных по-турецки ног, прикрытые глаза и одухотворенное лицо, - и рыкнул, тщетно пытаясь скрыть накатившее внезапно возбуждение: - Ну-ка быстро в дом, сейчас польет! Адам, как ни странно, подчинился, и даже не стал язвить. Блейк вошел в дом следом за ним, закрыл за собой входную дверь и повернул ключ. Впервые за несколько лет он запер на ночь дом. Адам стоял перед Блейком, в дверном проеме, прямо, наконец не пряча лицо, и думал, что если их мысли с Блейком сейчас совпадают, это будет лучшей синхронизацией в его жизни. - Будешь еще стихи читать? – спросил Блейк севшим голосом. Адам поцеловал его первым. Блейк снимал с него одежду жадно, словно это было тем, о чем он мечтал с момента знакомства под проливным дождем. Он стащил с Адама испачканные в земле штаны, калифорнийская майка упала в паре метров от дивана, а Блейк смотрел. Блейк пожирал Адама глазами, и ловил все взглядом: круглые соски, рельефные кубики пресса и татуировки. Татуировки везде. По левой руке чернильная вязь словно прорастала под кожей, под грудной клеткой расправил крылья орел, и Адам весь был в этих черных узорах, приковывающих взгляд Блейка. Адам отступил к дивану и потянул Блейка за собой за полу рубашки. За окном, наконец, застучал по подоконнику дождь. Блейк самостоятельно, торопливо снимал с себя одежду, и Адам отрешенно думал, что лучшего окончания этого дня сложно было придумать. У Блейка были накаченные руки, загорелая кожа, несколько крупных шрамов – на ребрах и под локтем, и он был настоящим олицетворением юга в глазах Адама. В ящике тумбочки у дивана завалялся крем для чувствительной и сухой кожи, и Блейк не придумал ничего лучше, как достать его оттуда. - Я и не думал, что южане такие…открытые, - задыхаясь от поцелуев в шею, сумел проговорить Адам. Его руки бесцельно шарили по загорелой, широкой спине Блейка, словно это было целью его существования все эти годы, и, наконец, он пришел к ней. - Ты плохо знаешь южан, - оторвавшись от Адама на мгновение, ответил Блейк. Диван был узким, и устроиться удобно не было никакой возможности, но Адама это не волновало. Блейк вдруг смущенно, нервничая, спросил, пряча глаза, как мальчишка: - Я мог бы, если ты хочешь… - А я и хочу. Не отвлекайся, пожалуйста, - сказал Адам. Он обнимал Блейка, чувствовал Блейка, дышал Блейком, и если была возможность стать еще ближе к Блейку, Адам хотел воспользоваться ей полностью. Было больно, полно и хорошо. Так хорошо, что Адам почти не чувствовал боли, только при слишком резких толчках. Блейк очень старался быть аккуратным, прикусывал кожу на татуированном плече Адама, жмурил глаза, но все равно сбивался на быстрый темп. - Больно? – спросил Блейк. Лоб его покрылся испариной, но в голосе за желанием сквозила неловко скрытая тревога. - Нет, - ответил Адам. Блейк относился к Адаму не как к взрослому тридцати-с-хвостиком-летнему мужчине, а скорее как к погрязшему в проблемах, слегка избалованному подростку, и волновался о нем даже сейчас. Особенно - сейчас. А Адаму и правда было не больно. Жарко, хорошо, правильно – но не больно. Пара резких движений – и Адам прогнулся в пояснице, еще пара – и он короткими ногтями впился в спину Блейка. А Блейк вдруг начал говорить, и Адам буквально плавился от каждого слова. «Мой хороший», шептал Блейк, «я, кажется, всю жизнь тебя ждал», и Адаму не хотелось думать, откуда все эти слова и привычка разговаривать во время секса, он вообще не мог сейчас думать. В голове будто помутнело, словно напустили тумана, словно он выкурил слишком много сигарет и мозг перестал функционировать. Еще несколько быстрых толчков, еще пара ласковых фраз – и Адам вцепился в плечи Блейка, выгнулся дугой и застонал, не сдерживаясь. После Блейк поцеловал влажный лоб, обнимая Адама одной рукой, и спросил – без сарказма, скорее с надеждой: - Прочтешь мне еще стихи? - Обязательно. *«Меня упрекали во всем, окромя погоды» - отрывок из стихотворения американского поэта Уистена Хью Одена, перевод Иосифа Бродского.