Go West!

Приготовленный Джину праздничный ужин давно остыл, в воздухе уже нельзя было уловить ароматы печёного мяса и закусок, что ещё недавно соблазняюще щекотали нос и дразнили голодные желудки. Четыре бутылки пива, вытащенные из холодильника непредусмотрительным Сон Мино, нагрелись и покрылись испариной, по зеленоватому стеклу ползли капли воды, разводя на кофейном столике мерзкую слякоть. Тут же рядом одиноко стоял пустой стакан, специально для Джину. Обычно пить из бутылки он отказывался напрочь, да и сам хмельной напиток не особо жаловал, но в этот раз, после долгих уговоров Мино, он всё-таки согласился: иногда за компанию можно и пиво. Вот только компания всё никак не собиралась. Атмосфера приятного ожидания перерастала в напряжённое томление. Бобби выглядел серым, опустевшим, не таким, каким он был сразу после соревнований или несколько часов назад. Они с Мино сидели на диване, один задумчиво пялился в стенку, другой рубился в игру на мобильном. Расположившись на табурете подальше, Джину тормошил по загривку Рекси, которая, возможно, приболела, потому что была совсем вялая. Шёл третий час утомительного ожидания Ханбина: без него единогласно решили не отмечать. Мино, по правде сказать, десяток раз пожалел об этом. Руки сами тянулись к выпивке, а желудок урчал словно раненый кит, из-за этого Сон заметно приуныл. Хотел было просить Джину, чтобы он оставил собаку в покое и развлекал теперь его, но тот тут же нашёл отмазку: сослался на необходимость распаковывать посылки — ровно десять больших картонных коробок, выстроенных в ряд у окна. Их доставили утром из местного дорогущего гипермаркета, как раз в тот неудобный момент, когда Мино и Джину словно ошпаренные носились по дому, собираясь на соревнования и на повышенных тонах выясняя, где чьи носки. Распаковывать не было времени, поэтому Джину, расписавшись в отчёте и одарив доставщика в глупой жёлтой униформе вежливой улыбкой, показал, куда заносить и как поставить, а на вопросы Мино «что в них?» не ответил. Сон не имел и малейшего понятия до сих пор, распаковывать коробки Джину ему запретил. Более того, он взял обещание к ним не прикасаться и за десять метров обходить, потому что — по словам Джину — у Мино руки из задницы. Мино долго думал над выражением: почему именно из задницы? И даже если из задницы, что это, плохо? У него отличная задница. Он несколько раз подходил к зеркалу проверить и даже хотел обидеться, но позже забыл, забил и, конечно, нарушил слово. Любопытство в нём всегда было сильнее морали, и пока Джину отлучался в туалет, он то и дело крутился вокруг коробок словно ребёнок, ходил туда-сюда, со всех сторон рассматривал, пробовал поднять, пробовал потрясти, разве что на вкус не пробовал, но предположений, что внутри, так и не появилось. Он понял только, это что-то очень лёгкое, хрупкое и наверняка дорогое. И вот теперь, когда Джину наконец собрался вскрыть таинственные неприкосновенные коробки, всё внимание Мино сконцентрировалось на нём. Треснул скотч, затем зашуршал картон, что-то громко звякнуло, и глаза тусовщика Сон заблестели. — Ва-а-ау, — протянул он с восторгом и завистью незрелого мальчишки, впервые увидевшего плакат полуголой Памелы Андерсон в комнате одноклассника. — Какой крутой бокал для винишка. Сколько в нём, литров пять? Щёки Мино приятно раскраснелись, а лицо стало довольное-довольное. Сидящий рядом Бобби вложил в руку лицо. — Это аквариум, — Джину тонкими пальцами выуживал из коробки стеклянный сосуд, формой действительно напоминающий бокал для вина. — Я обещал перенаправить партию отцу в Санта-Роза. Там таких не найти. — М-м-м... — Мино глубоко задумался и прежде, чем ответить, решил ещё немного понаблюдать за изящными руками, что шустро, очень ловко распечатывали коробки, одну за другой. Аквариумов оказалось много, в каждой коробке вмещалось по два, все большие и совершенно разные по форме, высоте и даже цвету стекла. Джину нужно было проверить на целостность каждый. Обнаруженные скол или трещина мгновенно заказали бы товару обратную дорогу в магазин. Когда Джину освободил из коробки последний и принялся за осмотр, Мино разочарованно вздохнул и вновь уткнулся в мобильную игрушку. — Всего лишь стекляшки для рыб? Я думал, там что-то поинтереснее. — Не болтай. Эти стекляшки приносят моей семье огромные деньги, — осадил его Джину и добавил, указав на собаку, что лежала под табуретом пристроив мордочку на сложённых лапах: — Покорми лучше Рекси. Мне кажется, она заболела. Встретившись с несчастным взглядом собаки, Мино недовольно цокнул языком, но спустя пару минут всё-таки поднялся, отправляясь на кухню выполнять порученное задание. Он удалился, а в гостиной воцарилось молчание. Как только послышался грохот холодильника, хлопки открывающихся крышек пищевых контейнеров и низкие ноты недавно вышедшей хитовой песенки, что Мино намурлыкивал себе под нос, Джину стал прикидывать, как бы корректнее начать с Бобби разговор. Тема была серьёзной, но он всё никак не мог сформулировать суть вопроса. Всё началось с того, что утром Джину внезапно позвонили с работы отца, когда он уже усаживался в машину Мино. По словам доверенного человека, отец просил его о срочной помощи. Нужно было провести видео-конференцию по делам их семейного бизнеса. Примерному сыну пришлось остаться, и он опоздал на соревнования. Пришёл Джину уже к финалу, второпях влетел на трибуну, и первое, что бросилось в глаза среди огромного множества взбудораженных людей, — застывшая фигура Бобби. Он стоял на самом верху, под кабинкой комментаторов и сосредоточенно вглядывался в океан. Вокруг все шумели и махали чертовыми флажками, что выдавали на входе, громко кричали, но шум не касался его, словно огибал по дуге. В тот момент Бобби был синонимом к слову «слишком». Слишком сосредоточенно. Но больше всего поразили сжатые кулаки, выдающие настоящее напряжение. Джину в жизни не видел, чтобы на соревнованиях Бобби за кого-то переживал или кого-то поддерживал. Когда раздался гудок, оповещающий об окончании заплыва, объявили имя победителя, к удивлению Джину, это был Ханбин. Последний замыкающий двадцатку лучших, новичок, за которым пристально следили. После заплыва Бобби первым рванул к нему, промчавшись мимо Джину, как будто они были незнакомы. И сейчас тоже, только посмотрите на него, он выглядел так, будто переживал сильнее всех. Всё это даже немного злило, но больше настораживало, словно делало воду мутной. «Что у тебя к Ханбину?» — стоя у коробок и задумчиво водя подушечкой указательного пальца по одной из картонных граней, Джину выделил самый, на его взгляд, подходящий вопрос из всех возможных. Он уже собирался его задать, но на улице поднялся порывистый ветер, угрожающе засвистели откосы пластиковых окон, и старательно подобранные слова для разговора было решено отложить вновь, ещё на чуть-чуть. Массивные капли косого дождя забарабанили по стеклу. Джину так ничего и не сказал. Вскоре вернулся Мино с миской, полной домашней еды для собаки. Дойдя до середины гостиной, он остановился, почесал одну ногу о другую и снова двинулся вперёд, громко восклицая: — Нет, я не понимаю! — выражение его лица выражало возмущение. — Почему собаку кормят лучше меня? — А я не понимаю, почему вообще должен тебе готовить. Укоризненный взгляд Джину упёрся в Мино, и тому не нашлось, что ответить, он легко кашлянул, присел на корточки, поставил миску перед мокрым собачьим носом и стал ждать, пока Рекси отреагирует на запах мяса. Посидев так немного, он поднялся, почесал затылок и вновь обратился к погруженному в свои мысли Джину. — И чё она не ест? Кукольный хён поначалу не понял, взглянул на него вопросительно, но после пожал плечами и вновь посмотрел на своего питомца. — Говорю же, заболела... Наверное. Рекси его действительно беспокоила. — Да не выглядит она заболевшей, — заметил Мино. — Как тут заболеешь, когда хозяин носится с тобой, как курица-наседка с яйцом. Усмехнувшись, он ногой подвинул кормушку ещё чуть ближе к собаке, но будто почувствовав, что говорят о ней, Рекси поднялась и, проигнорировав Мино с его едой, принялась наворачивать круги вокруг худых ног своего хозяина, обтянутых узкими светлыми джинсами. — Ты чего, девочка? — погладив шерстяную макушку, ласково спросил Джину и, слегка улыбнувшись, сел на стул, притягивая Рекси к своей ноге, но та послушно сидеть не стала. Она вскочила и вновь беспокойно закружила вокруг него, едва слышно поскуливая. От этого сердце Джину сжалось, он не верил, что собаки могут выглядеть озабоченно, до этого момента. — Что, псина, предупреждаешь о беде? — ляпнул Мино не подумав, обращаясь к собаке, и тут же, поймав на себе строгий вопросительный взгляд огромных кукольных глаз, глупо заулыбался. — Я просто вспомнил, что животные это чувствуют. Ну, землетрясение там, цунами, — он хохотнул, пытаясь перевести всё в шутку, но юмора Джину не оценил. — Вы звонили ему? — вдруг раздалось сзади. Джину и Мино оглянулись на Бобби, голос его звучал сипло и волнительно. Джину тяжело вздохнул. Конечно, они звонили Ханбину не один раз, а Бобби это уже спрашивал. — Звонили, парень, звонили, — в который раз продублировал Мино, наконец присаживаясь на диван. — Можно, конечно, ещё раз набрать, только смысла нет. Он говорил с Бобби как с повредившимся умом человеком. — Я думаю, он уже на полпути сюда, — Джину попытался успокоить и передать положительные мысли эстафетой, но вновь ничего не вышло. Бобби ничуть не расслабило. Он откинулся на спинку мягкого дивана, всем видом излучая озадаченность. Он о чём-то задумался, и казалось, если поднапрячь слух, можно услышать, как работают извилины в его голове. Мино откинулся на спинку дивана тоже, глаза его забегали по комнате. Вздохнув, он стал выдавать догадки: — Ханбин, отработав смену, мог решить, что слишком устал для веселья и, вернувшись домой, завалиться спать. Или, может быть, он лёг прямо в баре? Всё равно Хейлин нет, да и там в подсобке удобно, — на лице тусовщика Сон нарисовалась улыбочка Казанова. Джину поморщился: он знал, откуда ему это известно, знал эту историю с подсобкой. Пару лет назад, когда они ещё не были знакомы, Мино наведывался в сёрф-бар каждый день и не упускал возможности поухлёстывать за милыми посетительницами, за теми, что никогда не гоняли волны. В это трудно поверить, но с девушками-сёрферами у него не клеилось абсолютно. Их нельзя было удивить мышцами или трюками, сказать: «Детка, крутяцкая доска? Я могу научить тебя кататься на ней» — или пригласить на свидание, пафосно пообещав «подгрести на волне» к дверям её дома. Бог его знает, что с ними не так. Но Мино особо не расстраивался, ведь было множество других желающих пообщаться с парнем на доске. Одну из которых, симпатичную старшую официантку, новую работницу бара, ему даже удалось затащить в подсобку. Она была не смазливой красавицей, а вполне себе горячей штучкой: темнокожая, с красивым изгибом бровей и пирсингом-колечком в носу, с шикарной фигурой и длинными ухоженными ногтями. Там же парочку и застукали. Смываться из заведения пришлось позорно сверкая задницей и на бегу натягивая штаны, потому что Терри (так звали эту девушку) оказалась никем иным, как дочерью владелицы сёрф-бара. Как разозлилась старушка Хейлин представить несложно, в Мино со свистом летели подпортившиеся апельсины вплоть до самой стоянки, где он оставил свою тачку. Только сев в машину парень смог избавиться от погони. С тех пор в баре он старался не появляться. — Ханбин не такой раздолбай как ты, он бы предупредил, — с лёгким презрением в голосе произнёс Джину, при этом старательно уводя мысли подальше от выходок тусовщика Сон, самые большие неприятности которого заключались в неумении удерживать всё на своих местах: мысли в голове, язык за зубами и член в штанах. — Он живет напротив. Зайти сюда — не проблема, или написать смс в крайнем случае. — Может, телефон сел? — Мино не желал оставлять свою теорию оспоренной. — Всякое бывает. — У него всегда с собой зарядка, это же Ханбин. В баре мог зарядить, если на то пошло, — задумчиво произнёс Джину. Брови Мино полетели вверх, а лицо приняло удивлённое выражение. — С каких пор ты так хорошо его знаешь? — уставившись на Джину, воскликнул он. — Бин — в твоей компании единственный адекватный человек. Естественно, я... Джину не планировал прерываться, но его отвлёк Бобби: он резко вскочил с места и, схватив толстовку, что лежала неподалёку, с каменным лицом вылетел из гостиной. У Мино глаза округлились ещё сильнее, того гляди стукнешь по спине — вылетят из орбит. — П-погодь! Ты куда? — забасил он вдогонку, однако с места не встал. Ответом послужил тяжелый звук захлопнувшейся двери в коридоре. Джину наблюдал за тем, как Мино непонимающе хлопает выпяченными глазами, а потом вскипает, когда во дворе слышится звук его заведённой тачки. — Вот же мразь зубастая, — от раздражения его лицо слегка покраснело. — Куда он вообще?! Мино обернулся, привстал на диване и вытянул шею, в окне высматривая свою машину, но двор уже опустел. Бобби даже не удосужился закрыть за собой ворота. Задыхаясь от неслыханной наглости, Сон опустился обратно, повернулся к Джину и, словно по волшебству, тут же стал успокаиваться. Весь образ кукольного друга имел над ним странную умиротворяющую силу. Джину же не обратил внимания: он набирал сообщение. В смс-ке он просил Бобби держать его в курсе дела, чтобы если что можно было прийти на помощь. — Что ты делаешь? Привычка Мино спрашивать об очевидных вещах выводила из себя. — Это, — Джину продемонстрировал экран телефона, после чего положил его на диван рядом с собой и поднял глаза. — Пока Бобби ищет Ханбина, чем займемся? Мино думал не больше трёх секунд, прежде чем пожать плечами дважды, как бы подчеркивая, что у него нет даже малюсенькой идеи, но в тот же момент его словно озарило. Наконец оторвав задницу от дивана, он умчался на кухню. Минут пять спустя вернулся со штопором в зубах, двумя бокалами в одной руке и бутылкой вина в другой, причём с таким важным видом, будто сам лично вырастил виноград для его приготовления, потом его собирал, давил и следил за брожением. Вино «Пианроссо», если быть точнее. Всё неспроста: Джину был равнодушен к выпивке, но на каждое правило найдется своё исключение, и именно такое коллекционное вино явилось исключением для него. Сухое красное вызывало в Джину огромной высоты волны эстетического удовольствия. — Что за повод? — спросил он вкрадчиво, словно загипнотизированный, не отрывая взгляда от старой желтоватой этикетки: семь лет выдержки как минимум. Поставив бокалы, Мино освободившейся рукой вынул из зубов штопор и, поджав губы, слегка улыбнулся. Улыбка эта больше походила на печальный жест, но с некоторой надеждой на лучшее. — А что ещё остаётся? Будем глушить переживания. Бутылка приземлилась прямо в центр стола и, случайно стукнувшись о тарелку с остывшей едой, громко звякнула: музыка для ушей ценителей. Подумав, Джину кивнул, подобрал под себя ноги и накинул на плечи покрывало. Всё это время оно лежало позади, совершенно безвкусное, словно скопированное с какого-нибудь орнамента на одежде индейцев майя. — Я серьёзно волнуюсь. Закусив губу, Джину взглянул на Мино так, будто хотел, чтобы он сказал ему то же самое, разделил с ним жмущееся к ребрам изнутри чувство, но от такой задницы как Сон ожидать понимания никогда не приходилось. Молча он открывал вино. — Думаю, с Ханбином всё в порядке, и он вернется очень скоро, — наконец заговорил он, откидывая пробку прямо на пол. — Мы даже эту бутылку прикончить не успеем, вот увидишь, — разливая по бокалам глубоко-бордового цвета жидкость, пленяющую одним только ароматом, заверил его Мино и, отставив бутылку в сторону, взглянул на Джину так, как ещё никогда не смотрел. Брать без спроса тачку Мино стало для Бобби такой же привычкой, как ночной поход в туалет или избавление от стояка по утру. Дошло до того, что он стал забывать возвращать ключи на место в карман законного владельца. Признаться, в данном случае это оказалось полезным. Стараясь не представлять себе плюющегося от ярости Мино и повернув ключи зажигания, Бобби вдавил педаль газа в пол и выехал на дорогу, ведущую к океану. Первым и пока что единственным пунктом в списке, где можно найти Ханбина, значился сёрф-бар, ведь действительно, этот придурок мог просто свалиться от усталости где-нибудь в подсобке, уснуть за барной стойкой, или за столом, или даже стоя, пристроив подбородок на той огромной швабре, над которой Бобби всегда угарал, когда Бин мыл пол посреди смены согласно рабочему расписанию. Всё-таки Ханбин сильно выматывался три недели подряд, а тут ещё и соревнования. Бобби и себя собрать смог не сразу: однажды после тренировки он чуть не уснул в тарелке с хлопьями, благо ещё не залитыми молоком, а ведь новичкам тяжелее вдвойне. Довольно быстро доехав до места, Бобби припарковался, натянул на тело поверх лёгкой майки захваченную из дома Мино толстовку, вылез из тачки и огляделся: коме Багги машин на стоянке уже не было, на двери сёрф-бара висела табличка «Закрыто», свет не горел. Тишина стояла почти гробовая, только шум взволнованного погодой океана доносился до слуха. Всё говорило о том, что Ханбин давно покинул рабочее место, но что-то в этом было не так. Пахло сыростью и прелой травой, поднимался ветер, и в общем было довольно зябко. Спасаясь от неприятной мороси, Бобби натянул на взлохмаченную голову капюшон, шмыгнул носом, несколько раз моргнул и ещё внимательнее всмотрелся в ярко-красные буквы за стеклянной дверью, будто от этого написанное могло измениться, но нет, по-прежнему «Закрыто». Сжав зубы, Бобби прошёл немного вперёд, подошва кед глухо застучала по асфальту, и в пустоте ночной улицы где-то далеко его шаги отдались едва слышным эхом. Застрекотал сверчок в ближайших кустах особенно беспокойно, будто тревожась, не собьёт ли его приближающимся дождём. Бобби остановился. «Закрыто». Красные буквы словно насмехались над ним. Получается, он ошибся, Ханбина здесь нет. Причём, наверное, уже давно. — Чёрт. Сплюнув на асфальт, Бобби нахмурился и мысленно обматерил весь свет самыми грязными словами. Что делать дальше, где искать дальше, он не знал. От досады сводило челюсть, зубы чуть ли не скрипели. Была бы у него бита или что потяжелее, стекло бы уже разлетелась в дребезги. Это была та самая точка кипения. Вот бы сейчас хоть камень подвернулся под руку или под ногу. Но на деле камней на земле не оказалось, а руки были абсолютно пусты, и всё, что он смог сделать, так это с размаху треснуть по двери ногой. По стоянке прокатился характерный металлический гул, какой слышится, когда бьёшь палкой по пустой железной бочке. Этого показалось мало, чтобы выместить всю злость, Бобби ударил ещё, а потом вдобавок несколько раз с силой дернул за холодную дверную ручку. Со стороны он походил на психа, но было абсолютно насрать. Бобби чувствовал как его всего — от носков под старенькими кедами до капюшона отсыревшей толстовки — охватывает злость, а когда дверь открылась, он тут же, просто моментально остыл. На него будто таз воды вылили. От удивления слегка перехватило дыхание. В замешательстве, не доверяя своим глазам, Бобби остолбенел и только спустя несколько секунд понял, что произошло. Дверь с самого начала была не заперта. Бобби вытер рукавом нос, на кончике которого собиралась большая капля от перерастающей в дождь мороси, и несколько раз подёргал железную ручку туда-сюда, потом он осмотрел замок, проверяя, не взломали ли его, и только когда подозрения не подтвердились, он в последний раз окинул пустую улицу взглядом и осторожно зашёл внутрь. Стандартная температура морозилок — от минус восемнадцати градусов до минус двадцати четырёх. На какую была выставлена морозильная камера сёрф-бара, одетый в бриджи и лёгкую футболку Ханбин, увы, не знал, но по своим ощущениям дал бы все минус тридцать. Ресницы его слабо трепетали, челюсть ходила ходуном, губы белели. Обняв голые коленки ледяными руками, он не двигался, вжимал голову в плечи и смотрел в пол. За пять часов холодной пытки он перепробовал всё, что вообще возможно: он звал на помощь, стучал в дверь, искал что-то, чем можно её открыть, искал пульт установки температурного режима, но всё оказалось бессмысленным. Мобильный остался в рюкзаке, а рюкзак в зале бара. Вся надежда оставалась на Сиджея, который как обычно придёт на смену в шесть тридцать утра, вместо положенных шести, если конечно вообще придёт: завтра воскресенье, Хейлин нет, а это значило, что ленивый поклонник Heavy Metal мог и вовсе не заступить на смену, забить, написать Бину смс-ку, что не придёт, и смыться на какую–нибудь тусу или концерт. Ханбин отчего-то думал, что так оно и получится, хотя надежда на лучшее всё ещё теплилась в душе — единственное, что согревало. Среди стеллажей с мороженными фруктами, овощами, мясом и бесконечными квадратными упаковками молока сидящий на полу Ханбин чувствовал себя ничтожно маленьким, сжавшимся до размеров, может быть, грызуна или таракана. В голове всплыли и навязчиво крутились слова тётушки Хейлин, когда он только пришёл устраиваться на работу, она предупреждала: «Там у нас морозильная камера, следи, чтобы дверь постоянно была закрыта. Внутри ничего не растает, система охлаждения дикая, а вот в помещении будет дубак. Если вдруг забудешь захлопнуть, я сильно разозлюсь». Что ж, захлопнуть не забыли. Почему Себа так жестоко поступил с ним? Потому что он прошёл отборочные? В голове была каша, в которой варилась целая пригоршня вопросов без ответов. Приправленная страхом и уже почти паникой, она выводила мозг из строя, приходилось время от времени потирать пульсирующие виски, чтобы хоть немного ослабить головную боль. Что касается тела, им Ханбин уже не управлял, конечности онемели. Шевелить ногами, руками и даже пальцами он мог, но движения эти нисколько не контролировал и не чувствовал, от этого делалось страшно. Задница совсем затекла. Умом Бин понимал, что нужно шевелиться, но сил на это не осталось. «Не заледенею же я здесь, рано или поздно кто-то придёт», — думалось Ханбину, но, по правде сказать, не верилось. Он закрыл глаза и тяжело выдохнул, от дыхания в воздухе образовалось белёсое облако, и когда оно почти рассеялось, до слуха донеслись чьи-то шаги. Словно звуковая галлюцинация. Ханбин посчитал, что ему кажется, но уже через мгновение тяжёлая дверь морозильной камеры со скрипом стала открываться. От страха сердце затарабанило как сумасшедшее. Она открывалась медленно, долго, и, дойдя до середины своего радиуса, остановилась. Дальше не последовало ничего. Бин успел подумать, что он тронулся умом. В морозильной камере горела только одна длинная лампа, отдающая ультрафиолетом, далеко от входа, поэтому разглядеть человека в проёме удалось не сразу. Вглядевшись получше, Ханбин различил чью-то лохматую голову, затем широкие плечи, затем шорты отвратительной низкой посадки и страх, что это может быть Себа, который вернулся, чтобы сделать с ним ещё более ужасные вещи, отпал сам собой. Из окружения Ханбина только один человек мог надеть такие кошмарные шорты — это принесло облегчение. — Ты д-долго, мудак, — в темноте послышался стук зубов, с трудом его унимая, Бин приложил усилие, чтобы добавить: — Я ус-успел замёрзнуть. Услышав искаженный голос, фигура в проёме встрепенулась и бегом рванула к нему. Когда человек-из-ниоткуда присел рядом на корточки и приподнял дрожащий подбородок пальцами, Ханбин о них почти обжёгся. Услышать чужое, тёплое и слегка сбивчивое дыхание в сантиметрах десяти от своего лица ещё пять минут назад Ханбину казалось неосуществимым желанием, поэтому резко захотелось засмеяться в голос от счастья, но он не выдавил и звука. — Возьмёшь мою толстовку? — предложил тот, кто вошёл, но ответа дожидаться не стал, в тот же миг снял её с себя и натянул на Ханбина. Стало мягко и комфортно, так уже давно не было. Ханбин прикрыл глаза, облегченно вдыхая запах океана, который этот человек всегда носил с собой. — Ты, блять, сливаешься со штукатуркой, — прохрипел голос над ухом. Внешне никак не выразилось, но в груди Ханбина всё затрепетало и ожило. Горячие, не пацанские, а вполне себе мужские пальцы теперь коснулись его щеки. Прикосновение было не нежное, скорее торопливое, но осторожное. — От-открой глаза, — запинаясь попросил взволнованный голос, и Ханбин послушно разлепил ресницы, наконец сталкиваясь взглядом с прибывшим спасением. Расширенными от удивления и полумрака зрачками Бобби смотрел на него. Полуоткрытые губы, чуть выступающие кроличьи зубы и растерянное, почти глупое выражения лица вызвали у Бина внезапную тягу обнять и прижаться покрепче к тёплому телу, вцепиться в него, как в спасательный круг. Его всего затрясло, но упрямое сознание дало по тормозам, он образумился и выдавил только: — Ну и чё ты уставился? — язык онемел, фраза вышла корявой и неразборчивой, как после бутылки крепкого алкоголя. Это немного смутило, Ханбин опустил глаза, продолжая себе удивляться: стоило супермену (теперь в глазах Бина прозвище звучало даже заслуженно) появиться рядом, как в нём по умолчанию включался режим колючки. К счастью Бобби сделал вид, что этого не слышал. Ответной реакции не последовало, вместо этого, к ещё большему удивлению, он склонился к Ханбину, чтобы одернуть на нём перекрутившуюся толстовку. Старенькая, с логотипом сёрф-школы «Течение под подошвой», кажется, она когда-то принадлежала Мино, но теперь её по необходимости одалживали гости на его великих тусовках. В момент, когда горячая щека Бобби почти коснулась прохладной щеки Ханбина, по телу последнего пробежала тёплая, едва ощутимая волна. — Так и знал, что ты вляпаешься в какое-то дерьмище, — жаркий, щекотный, перемешанный со словами выдох, оставшийся на обнаженной шее в вороте толстовки, показался в сотню раз теплее, чем всё, что Ханбин чувствовал в течение последних пяти часов. Когда Бобби закончил и опёрся руками на открытые костлявые коленки, продолжая поедать взглядом, Ханбин приложил охапку усилий, чтобы сдержать внутри очередную колкость. — Завали и помоги подняться. Он решил, что пора прекращать, был больше не в силах выдерживать выходки своего тела, что реагировало не то на Бобби, не то на исходящее от него тепло слишком ярко и резко. Ладони послушно соскользнули с гладких ханбиновых колен, и в том месте, где они лежали по коже пробежал холодок. — Ладно, давай, — Бобби поднялся и протянул ему руку. Он попытался помочь Ханбину встать на ноги, но тот лишь немного приподнялся, издав какой-то невнятный звук, громко засопел заложенным носом и снова плюхнулся вниз. — Ханбин, ну ё моё… — Бобби потянул его на себя снова, сперва хватая за плечи, а потом под руки, только тогда все получилось. — Нет, погоди, — Бин понемногу приходил в себя, даже попытался вырваться, с раздражением отбиваясь от ладоней, сжимающих его бока. — Не трожь, я сам. Пока он выкручивался из кольца мощных рук, Бобби смотрел на него, как на полоумного. — Ты уж определись! То подними, то не трожь... Мозги что ли отморозило? — хмуро забормотал он, с явной неохотой отпуская и уступая место бунтующей гордости трясущегося от холода мальчишки. Поджав губы, он позволил Ханбину всё делать самостоятельно, но стоило тому остаться без опоры, как его вмиг зашатало, и Бобби, матюгнувшись, вопреки запрету всё-таки обхватил худое тело, чтобы поддержать. — Теперь, когда ты повыпендривался, мы можем идти? — почти рыча поинтересовался он. Отмахиваться на этот раз Бин не стал: понял, что иначе свалится. Они направились к выходу, шаги были медленные, шаркающие, с небольшими паузами между ними. — И что ты делал в морозилке? — после недолгого молчания спросил Бобби, когда они уже вышли в коридор, оставляя за спиной ужасную морозильную камеру, которая теперь будет сниться Ханбину в самых страшных кошмарах. — Отдыхал, — огрызнулся Бин, сбиваясь с шага, но благодаря чутью Бобби, который, заметив это, сбавил темп, его не повело в сторону. Бобби усмехнулся, но, похоже, принял его слова за чистую монету, потому что спросил: — Как долго ты здесь отдыхал? Ханбину очень захотелось его ударить. — Достаточно, чтобы полюбить свитер, подаренный Мино, — произнес он с трудом, вспоминая последнее Рождество, отмеченное в Калифорнии. Это было два года назад. Тогда Мино утверждал, что очень старался, но Ханбин думал иначе. Он был уверен, когда Сон, выбирая подарок в магазине, среди кучи других брендовых вещей увидел тот бесформенный свитер мерзкого морковного цвета в тонкую чёрную полоску и воротом до носа вместо того, чтобы подумать: «А понравится ли он Ханбину?» — он, вероятно, решил: «Этот кошмар как раз его размера. Заверните!». Когда в голове всплыл образ, в котором он, Ханбин, с неохотой примеряя подарок, крутится у зеркала, а Чунхэ, Мино и даже Джинхван едва сдерживают смех, его даже перекосило, и уже через несколько шагов он поспешил добавить: — Хотя нет. Даже если Мино ляжет на рельсы и будет... шантажировать меня смертью, то дерьмо... я больше не надену. Голос то и дело прерывался, одышка была как у туберкулезника после километрового забега на скорость. Вообще Ханбин и не планировал делать это шуткой, но Бобби в голосину заржал, привычно жизнерадостно, хрипловато и по-мудацки. Это расслабило, но дышать стало ещё сложнее, будто в грудь впечатали булыжник. Незримый, но очень тяжёлый, мешающий циркуляции кислорода в лёгких. Ханбин по-прежнему не понимал, что это. Закончив смеяться, Бобби смешно шмыгнул носом, остановился и чуть подпрыгнул на месте, чтобы закинуть сползающую руку Ханбина подальше на своё плечо и крепче притянуть к себе. — Блин, если так хотелось острых ощущений, мог бы просто взять билет на горнолыжный курорт. Если до этого Ханбину хотелось просто его ударить, то теперь он грезил уложить Бобби на лопатки и потоптаться на нём или как на батуте попрыгать — в его воображении всё так и было. В реальности же он морщился от того, что больно шевелиться, и как можно крепче держался ледяными пальцами за чужое горячее плечо. Они вышли на улицу. За время, прошедшее с приезда Бобби в сёрф-бар, поднялся резкий пронизывающий ветер. Он угрожающе свистел над головами, будто старался запугать, и, признаться, это у него получалось. Бобби приходилось щуриться так, что глаза превращались в щёлки. Рука его прижимала Ханбина к себе так плотно, что сквозь мягкую ткань запросто прощупывались рёбра. Дождь был, как и прежде, мелким, но океан бушевал уже так, что кровь стыла в жилах. Звук волн, мощно обрушивающихся на побережье, рисовал в воображении страшные картины. По местному радио на специальной волне исключительно для сёрфингистов сейчас наверняка объявили штормовое предупреждение. — Опять угнал чужую тачку, ублюдок, — собрав силы, громко выкрикнул Ханбин, завидев на пустой стоянке Багги, и тут же подумал о том, что однажды Сон Мино не выдержит и сделает из Бобби большую американскую котлету, плоскую, как для бургера, а потом, не переставая смеяться, скормит её Рекси — эта собака с самой первой их встречи только этого и ждёт. — Обратно в морозилку запихнуть что ли? — пробубнил король волн себе под нос и, подпрыгнув на месте ещё раз, под жалобный вздох Бина повел его вперёд. За ветром и дождём шагов не было слышно. Одежда с каждой секундой становилась всё более мокрой. Уже у машины с волос буквально стекала вода, и если у Бобби это смотрелось круто, как после заплыва на доске, то у Ханбина дела обстояли иначе. С прилипшей ко лбу длинной челкой, спадающей на глаза, он больше походил на неудачника, ему даже видеть себя было не обязательно, чтобы знать это. Ханбин надеялся, что Бобби не будет смотреть на него, пока они не сядут в машину, и пока он не исправит это безобразие. Удивительно, насколько важным сейчас показался ему такой пустяк. По горизонту, далеко-далеко от сёрф-бара, стоянки и Багги прокатился мощный раскат грома, отчего Ханбину на миг вспомнилась ночь несколько недель назад, когда, проснувшись в своей постели из-за первых позывов нарастающей грозы, он услышал — точнее подумал, что услышал — как Джинхван просит бросить соревнования и не пытаться его искать. Конечно, это был лишь остаток сна, что развеялся спустя пару мгновений, но неприятный осадок в душе не позволил в ту ночь уснуть ему вновь. Усадив Ханбина на соседнее от водителя сиденье, Бобби запрыгнул в тачку сам и дал газу, торопясь как можно скорее доставить пострадавшего домой. Бин в свою очередь как можно скорее взъерошил свои волосы, избавляясь от прилизанной челки. Интересоваться, как он себя чувствует, в данный момент было по меньшей мере глупо, но Бобби всё равно это сделал, едва машина отъехала от бара. — Как ты, лучше? Периодически он выкручивал руль на поворотах, отчего с локтей капала вода, сползающая каплями с загорелых плеч. Ханбин тут же с несчастным видом упёрся взглядом себе в колени, явно не проявляя желания разговаривать. История повторялась. Бобби снова вытащил его из полнейшего дерьма, снова замёрз сам, однако его согрел, Бобби снова вёз его домой на тачке Мино, всё как тогда на Костоломе, когда он чуть было не утонул. Но почему-то ситуация в этот раз напрягала его сильнее. Под колёсами скрипели и шуршали мелкие камушки, гром постепенно отдалялся, а дорога казалась бесконечной. Машина ехала на удивление мягко. — Тебе всё ещё холодно? — не унимался болтливый водила. — Жарко. Встрепенувшись, Бобби отвлекся от дороги и шокировано вылупился на Ханбина, который сидел рядом, кусал губы и указательным пальцем рисовал на коленке треугольник. — Ты серьёзно? — Нет. Фыркнув, Бобби задумался и молчал с минуту, вслушиваясь в стук дождя, что разбивался о крышу машины, после чего завернул на повороте и вновь принялся донимать вопросами. — А чувствуешь себя как? Силы есть? — Есть, — ответил Ханбин лишённым выражения тоном. — Но говорить сложно. Кажется, если скажу ещё несколько таких же длинных фраз, как сейчас, то точно отключусь нахрен, — на последнем слове он стал угрожающе синеть. Сказанного оказалось достаточным, чтобы Бобби прикусил язык минут на десять, пока они ехали уже знакомой дорогой. Сразу после того, как он умолк, кожу рук Ханбина под неприятно мокрой одеждой стало нестерпимо жжечь и покалывать. Во рту притаился стон, но он не выпустил его, а только стиснул зубы и отвернул голову в сторону, специально, чтобы Бобби не видел, как это неприятно. Глубокий вдох, продолжительный выдох. Желая отвлечься, Ханбин переместил взгляд за окно, щурясь от отскакивающих в него капель. Он стал наблюдать, как простенькие домики, на высокой скорости проносящиеся мимо, превращались во всё более богатые виллы, тучи, поглощённые высотой неба, растворялись в бесконечной черноте, ветер постепенно унимался, а яркие зигзаги молний, на доли секунд окрашивая горизонт в ярко-желтый, исчезали в полуночной непогоде. То возобновляясь, то стихая, буря постепенно укладывалась, а когда они добрались до пункта назначения и машина остановилась у дома Ханбина, стояла уже такая тишь, что и лист на дереве не колыхался. Мокро и свежо. На часах около четырёх утра, однако рассвет не торопился, будто давал на что-то ещё один шанс. Заглушив движок и выпрыгнув из машины, Бобби обежал её вокруг и открыл дверь со стороны Ханбина. Тот подумал, что жест выглядел бы очень по-джентельменски, не будь он костлявым парнем восемнадцати лет. Захотелось сдерзить на этот счёт, но что-то остановило. Всё ещё с трудом он приподнялся на сидении, чтобы наконец вылезти, но Бобби надавил ладонями на плечи и усадил обратно на место, затем наклонился до уровня лица Ханбина и сосредоточенно вгляделся в него. Он даже не моргал — глаза чёрные, взгляд прожигающий. Каждый раз, когда Бобби смотрел на Ханбина подобным образом, у того начинали потеть ладони, и появлялось настойчивое желание спрятаться, убежать или исчезнуть. — Кто тебя там запер? — тон голоса серьёзный и волнующий, как будто говорил не Бобби, а кто-то совсем чужой в его теле. — Никто, — язык по-прежнему плохо слушался. Выравнивая дыхание, Ханбин поднял глаза. По мнению Ханбина никто в случившемся виноват не был действительно, разве что доброта его натуры и некоторая наивность возможно, но не Себа. Бобби молчал ещё минуту, смотрел пристально, выпытывая ответ, но так и не дождавшись, выпрямился, устало потирая глаза, и тяжело выдохнул, как бы говоря: «Можешь не отвечать. Догадаться нетрудно». От чего-то Ханбину стало стыдно, и он совестливо опустил взгляд в землю, а Бобби склонился к нему вновь и помог встать на ноги. На крыльце, пока они вместе втискивались в дверной проем, Ханбин со всего размаха ударился локтём о косяк и, ойкнув, прикусил губу. Если уж не везёт, то во всём. Бобби покачал головой и, подтолкнув его в дом, закрыл дверь за их спинами. Когда они ввалились в комнату, Ханбин сделал несколько шагов и плюхнулся прямо на пол, ноги не держали. Влажной спиной откинувшись на боковушку кровати, он несгибающимися пальцами достал из прикроватной тумбочки салфетку и громко высморкался в неё. Эстетика на данном этапе его жизни занимала последнее место. Бобби наигранно поморщился. В доме было не холодно, но зябко. Даже если отрыть в шкафу мамы Ким какое-нибудь толстенное одеяло, слепить из него кокон и засунуть туда Ханбина, быстро он бы не согрелся. Осматриваясь и раздумывая над чем-то, Бобби стал расхаживать по комнате. Маячащий туда-сюда он приковывал взгляд Ханбина, даже несмотря на предобморочное паршивое состояние. В глазах он слегка двоился и капельку расплывался. — Тебе нужна ванна. Горячая ванна. Я слышал, это помогает при обморожении, — наконец остановившись, воскликнул Бобби излишне воодушевлённо. Ханбин вылупился на него, как будто из всего сказанного расслышал только своё имя, а Бобби продолжил рассуждать вслух. — Ещё помогает водка, но её мы сейчас вряд ли найдём, — переведя взгляд, он добавил: — Разве что к Мино сгонять. Как считаешь, стоит? Вместо ответа Ханбин высморкался в очередную салфетку, давая понять всё, что он об этом думает. Бобби часто закивал. — Да, ты прав, ванной обойдёшься. — Нет, — твёрдо отрезал Бин, откладывая скомканную салфетку к ещё одной такой же и закидывая голову на кровать, отчего его влажные волосы хаотично разметались по покрывалу, но Бобби, видимо, так понравилась собственная идея, что отступать он был не намерен. Ханбин и вякнуть не успел, как его сгребли в охапку и потащили в ванну. — Погоди, я правда не хочу, — вяло, насколько позволяли силы, отпираясь и тормозя пятками по полу, начал отмазываться Бин, но в этот раз, из-за своего состояния, все сопротивления обернулись вялой вознёй. — Хватит ломаться, чё ты как девочка? Чтобы затащить Ханбина за нужную дверь и усадить на бортик ванны, Бобби не понадобилось даже силу прикладывать. — Раздевайся, — важно приказал он и потянулся к смесителю, откручивая винт сперва синего, а затем и красного цвета. Пока Бобби настраивал воду, Ханбин трижды сменил цвет лица. Показалось, что сердце его высоко подпрыгнуло и комком застряло в горле. Это что ещё за «раздевайся»? Не то чтобы он был против ванны, особенно сейчас, когда почти не ощущал собственных ног, но он абсолютно точно был против Бобби, который вместо того, чтобы оставить его наедине с собой, вновь выпрямился и уставился сверху вниз, как бы намекая, что пора бы уже начать избавляться от мокрых шмоток. Ханбин застыл на месте, никаких действий, естественно, не последовало. Бобби смотрел на него с полминуты, после чего снисходительно рассмеялся, обнажая кривоватые зубы, и любезно добавил, подходя ближе: — Ладно. Давай помогу. Большие сухие ладони и горячие пальцы стали освобождать Ханбина от толстовки, затем от футболки. Сознание завопило, неосторожно мотнув головой, он ударился снова, на этот раз лбом о руку Бобби. Послышался низкий, бархатистый смех. — Ты так все мозги растеряешь, — отбросив футболку на кафельный пол, Бобби неуклюже взъерошил его волосы. — Их и так немного. Во рту Ханбина стало слишком много слюны, чтобы её сглотнуть, он приложил усилие и перевёл взгляд на мерно заполняющуюся ванну, шумящую и бурлящую горячей водой. От неё к самому потолку поднимались почти прозрачные клубья белого пара, который на фоне синей плитки приобретал сероватый оттенок и больше напоминал сигаретный дым. Глаза Ханбина расширились, когда на нём звякнула золотистая пряжка ремня. Опустив взгляд и увидев руки Бобби, торопливо расстегивающие его бриджи, Бин поспешно накрыл их своими ладонями, останавливая. Скорее всего его глаза в тот момент были переполнены паникой, потому что Бобби, заглянув в них, понял, что его так беспокоило. Он вздохнул и очень тихо произнёс: — Спокойно. Я тебе дрочил, забыл? Я там всё уже видел. Ханбин едва не зажмурился — и рад бы забыть, но не забыл, конечно. Сам он с той ночи никогда не упоминал об этом, с самого начала и вплоть до этого момента. Он не знал, почему так произошло. Специально ли Бобби притащил ту злосчастную коробку, переполненную DVD-фильмами, или сделал это не нарочно. Знал ли он, что среди кучи ужастиков найдётся диск с порнухой. Может быть, Бобби догадался, что у Ханбина встал, или же он увидел это и решил, что необходимо помочь, потому что они к тому времени вроде как стали называть себя друзьями. Может быть, это было проявлением доброты. Может быть, он просто был здоровым девятнадцатилетним подростком, которому приспела охота научить другого дрочить на порноактрису в телике, коли уж Бин ни разу таким не занимался. А может быть, он чувствовал что-то ещё. Ханбин ничего этого не знал, но от одних только жарких воспоминаний, в которых большая и тёплая ладонь сжимала его член, в паху подозрительно заныло. Тем временем Бобби, что сидел в его ногах и смотрел снизу вверх, надоело ждать. Он скинул холодные руки со своих и принялся стаскивать с Ханбина бриджи. Ханбин наблюдал за этим с ужасом, сквозь прикрытые ресницы, глубоко дыша и не дыша совсем, когда дело дошло до нижнего белья. Все действия Бобби были уверенными, хоть и неосторожными, кончики горячих пальцев то и дело чертили по холодной раскрасневшейся коже, но как только одежда оказалась на полу и Ханбин выпрямил спину, стало происходить что-то не то. Бобби поднял взгляд, такой взгляд, будто он смотрел на что-то совершенно завораживающее, и вновь его опустил, но медленно, разглядывая каждую деталь напряжённого тела перед собой. Было слышно, как он тяжело сглотнул. Предпочитая думать, что так он удивляется красноте, кое-где всплывшей на коже пятнами, Ханбин сильнее сжал бортик ванной. Бобби помог ему опуститься в воду и улыбнулся, когда тот повернулся к нему спиной. — Не стесняйся ты. Зато согреешься. И это... Помогу тебе вымыться. Весь покрывшись гусиной кожей, Ханбин, старательно изображая спокойствие, обнял свои голые коленки, на которых ещё сохранились царапины и синяки — следы падений с доски во время тренировок. Глянцевая поверхность плитки была настолько отполированная, что в её отражении он видел стоящего за ним Бобби. Отражение это было немного искривленное, мутное, но разглядеть каждую острую черту его лица Ханбин мог без труда. Нелепо приоткрыв рот, Бобби суетливо намыливал руки и ещё минуты три растерянно озирался по сторонам в поисках мочалки. Наблюдать за его метаниями, признаться, было интересно. Только спустя пару безрезультатно обысканных ящиков скользкими из-за мыла руками, Ханбин всё-таки сжалился и, звонко плеснув водой, вытянул вверх сжатую в руке мочалку, выуженную со дна. — О, ты нашёл. Бобби улыбнулся во весь рот, правда, прежде чем взять её, ещё немного помялся, Ханбину так показалось. Отражение его сначала потянулось к руке, затем руку отдёрнуло, мыльными пальцами почесало затылок и только потом всё-таки приняло. — Я осторожно, — предупредил он прежде, чем начать. Тонкий сладкий запах поднялся от намыленных ладоней Бобби, мягкая пористая ткань коснулась шеи, и от такого сочетания ощущений мурашки побежали по спине. Вода показалась на пару градусов горячее. Растворяясь в ней как таблетка аспирина, Ханбин чуть наклонился вперёд и кончиком замёрзшего носа почти коснулся своих коленей. С крана монотонно капало. Обычно этот звук раздражал, однако сейчас внимание зациклилось на другом: Бобби дышал очень громко — может быть, выходки акустики. Пар клубился под потолком, духота стягивала лёгкие, и Ханбин посчитал, что голова пошла кругом именно поэтому. Неловкость момента выдавали лишь раскрасневшиеся щёки и закусанная губа. — У тебя такая светлая кожа, охренеть можно,— едва слышно произнёс Бобби осипшим голосом, склонившись прямо над его пушистой макушкой. — И родинок так много. Ханбин перестал дышать. Он всем телом чувствовал, что его внимательно рассматривают. — Я уже шесть точно насчитал! Внутренние органы скрутило и потянуло куда-то вниз. — Согрелся? Всё ещё не дыша, Бин зажато пожал плечами: — Вроде бы, — а потом вздрогнул от того, что Бобби выронил мочалку и, не решаясь достать её со дна, принялся намыливать его спину ладонями. Они скользнули вдоль спины от шеи вниз, медленно и мягко, и, когда дошли до поясницы, Ханбин дёрнулся ещё раз, плотнее прижимая к себе колени. Бобби дёрнулся тоже, будто его укололи иголкой. — Тебе больно? — Нет. Ханбина ужасно злил собственный голос, такой жалкий и высокий, сейчас прямо особенно. — Ну а чё ты тогда?! Это... Говори, если больно будет. Бобби принялся намыливать его спину. Было страшно, что он опустится ниже, однако этого не произошло. Помучив его ещё несколько минут, Бобби наконец выдохнул долгожданное «всё». — Спасибо, — тут же отозвался Ханбин и с испугом подумал о том, что теперь ему, скорее всего, придется подняться. Он оказался прав. — Теперь встань, — прошептал Бобби, делая пол шага назад. Стараясь избавиться от бешеного безотчетного волнения, таинственным образом связанного с человеком за его спиной, Ханбин прикрыл глаза и, кое-как собравшись, поднялся. Послышался всплеск воды, а после тишина. Бобби внимательно его рассматривал, теперь, даже стоя к нему спиной, Ханбин чувствовал это. — Повернись, — от голоса внутри похолодело. Медленно Ханбин обернулся. Он стоял перед Бобби весь в мурашках, плечи опущены. Голым до этого момента его видела разве что мама в раннем детстве. Даже в школьных душевых после физкультуры Ханбин никогда не мылся со всеми. Было слишком неловко. Обычно он дожидался, пока одноклассники помоются, и только потом принимал душ в приятном одиночестве. Перед Бобби ему тоже было неловко, однако эта неловкость была другая. — Ты весь в пене, — чуть погодя прохрипел Бобби и, тут же зачерпнув в ладони побольше воды, принялся смывать с худого тела её остатки. Ханбин застыл, как вкопанный. Всё его тело напряглось, от лица и шеи до кончиков пальцев на ногах. По коже побежала тёплая вода и мягкие прикосновения, а когда большая ладонь скользнула по мокрому прессу, сделалось дурно. Чтобы феерично не грохнуться в воду, он схватился и крепко сжал пальцами первое, до чего смог дотянуться, — плечо Бобби, на смуглой коже под его пальцами проявились белые круги. Ханбин заволновался, что сделал ему больно, но, подняв глаза, понял, что это не так. — Эй, ты только не отрубайся. В порядке? — забеспокоился Бобби, заглядывая в его лицо как ни в чём не бывало. Ханбин кивнул и посмотрел на свои ноги под пластом мыльной воды, медленно убывающей из ванны; затем посмотрел на вырез майки и тонкую цепочку на шее Бобби; посмотрел на пустующий полотенцесушитель и на разноцветные тюбики шампуней, выстроенные в ряд на раковине под зеркалом; посмотрел ещё на что-то, только чтобы не смотреть в глаза напротив. Неожиданно Бобби расхохотался, и кожу опалило щекотное дыхание. Дистанции он выдерживать не умел, это Ханбин для себя уяснил прочно. — Куда делась твоя разговорчивость? — слова пахли мятой и лимонадом. Наверное, снова наелся сосательных конфет. Ханбин ничего не ответил, только весь потемнел и насупился. Смыв пену, Бобби помог ему вылезти из ванной, накинул тяжёлое полотенце на дрогнувшие плечи и завернул в большой махровый кокон, а потом, отчего-то перестав улыбаться, притянул к себе и обнял. В этот момент всё резко изменилось. Непринужденная и смущающая атмосфера мгновенно развеялась, как будто за ней, как за шторой, всё это время скрывалось что-то совершенно другое, большое и более весомое. Возникло стойкое ощущение, что все улыбки Бобби, что он подарил ему за день, были фальшивыми, а сейчас он снял с себя маску и показался ему настоящим. Это произошло так внезапно, что Ханбин ничего понять не успел. Его холодный нос уткнулся в широкую твёрдую грудь. Аромат океана вперемешку с запахом кожи стал сильнее, и на этот раз в нём четко ощутились горьковатые нотки, Ханбин на днях размышлял и теперь наконец убедился в том, что Бобби всё-таки пользовался парфюмом. — Чё за?.. — Захлопнись, — раздалось над ухом, совсем не грубо, скорее как просьба, но Ханбин всё равно подумал, что Бобби понемногу сходит с ума. — Со мной всё в порядке, — мягко произнёс Бин, стараясь звучать убедительно, и, сглотнув, добавил: — Правда. Можешь уже отпускать. В ответ лишь молчание. — Мне это не нравится, отпусти, — снова попросил Бин, думая, что на этот раз он звучит более уверенно, и Бобби теперь уж точно перестанет издеваться. Именно издеваться, иначе не назовешь, но вопреки всем ожиданиям ответом послужило короткое: — Тебя никто не спрашивает. Это возмутило до глубины души. «И чего он в конце концов добивается?!» — Промеж глаз хочешь? — Завали и просто постой так немного. Одна рука сильнее надавила на шею, другая на спину, и Ханбин опешил от того, что стало почти больно. Бобби сжал его очень сильно, дыхание давалось с трудом. — От меня будет детским мылом пахнуть, — заворчал он вновь, одновременно пытаясь втянуть в лёгкие побольше кислорода, отчего голос вышел сдавленным и глухим. Упрямство Ханбина разрушило атмосферу окончательно, Бобби вышел из себя. Рыкнув совсем по-звериному, он на секунду присел, схватил Бина в захват под колени и рывком перекинул его через плечо. Бобби потащил его в комнату как добычу. Оказавшись вверх ногами, у Ханбина глаза широко распахнулись, и от напряжения выступила вена на лбу. — Опусти! Что ты делаешь? — Хочу выкинуть тебя в окно нахуй. — С хрена ли? Ханбин занервничал — не понял, на что он разозлился. Ответа не последовало. Залетев со своей возмущающейся ношей на плече в комнату, Бобби к окну его конечно же не понес, вместо этого взял курс на кровать. Когда всей тяжестью своего тела нависая над Ханбином, он отпускал его на матрас, их носы на секунду неуклюже соприкоснулись, и момент показался до того неудобным, что Бин готов был всерьёз переиграть предыдущий диалог и согласиться на окно. Оказавшись освобожденным, он недовольно поправил полотенце, получше укутываясь в его махровые края, и злобно зыркнул на супермена, что теперь был у шкафа с одеждой. — Никогда, больше никогда не смей так делать. — Да, да, конечно... Тебе что дать из одежды? — невозмутимо почёсывая затылок и рассматривая полки с аккуратно сложенными вещами, спросил Бобби, а потом обернулся, повторяя вопрос. — В чём будешь спать? На лице его вновь появилась полуулыбка, будто и не было всего этого сумасшествия. Видимо, всё, что Ханбин хотел донести до него, прошло мимо. Вздохнув и смирившись, Бин сказал, какие вещи достать и какие можно взять Бобби, а потом выгнал его из комнаты — нужно было переодеться. Конечно, Бобби сопротивлялся и долго ворчал, мол, что я там не видел, но всё-таки вышел, а когда минут десять спустя вернулся, Ханбин уже был переодет в то, что он достал из шкафа. Это были старые пижамные шорты широченные, нелепые, из лёгкого хлопка голубого цвета, купленные почти пять лет назад, и майка точь-в-точь, что была на Бобби, белая и простая. Окинув Бина взглядом с ног до головы, Бобби хмыкнул. — Выглядишь, как младший школьник на пижамной вечеринке. Скорчив гримасу, Ханбин поправил на себе майку и грустно подумал о том, что Бобби прав, так оно и есть. — А ты чё не переоделся? — спросил он чуть погодя, замечая, как Бобби, не привлекая его внимания, засовывает любезно выделенную ему одежду обратно в шкаф. — А, это... — он обернулся к Ханбину и по-идиотски неуклюже почесал затылок. — Я хочу спать в своём. — Но ты же не брал с собой вещей. Ханбин непонимающе заморгал. — Зачем они мне? Я в трусах. — Оу... Ладно. А потом они оба замолчали минут на пять, и это был тот самый момент тишины, когда слышно, как вращается под ногами планета. США. Штат Калифорния. Сан-Диего. Сан-Диего, в отличие от Санта-Круз, дожди обходили стороной. Излюбленное солнцем побережье отбивалось от осенней погоды какой-то особенной магической силой. Черные тучи ещё не цеплялись за верхушки скал, вода с неба ещё не затопила горячий город, волны ещё не увеличились до размеров гигантов. Там, на балконе пятизвёздочного отеля, одиноко сидел парень, задумчиво покачивая ногой, закинутой на другую ногу. На плече его висело полотенце, которым минут пять назад он вытирал только что вымытые рыжие волосы. В руках он держал телефон, экран ещё не погас — ему звонили. Впереди перед глазами открывался волшебный вид на залив. Поверхность воды была тёмной, ровной, спокойной и, отражая луну, напоминала пласт стали. — Я принёс кофе, — кто-то сзади убрал потяжелевшее от впитанной воды полотенце и вместо него накинул на плечи мягкий плед. На плетённый столик опустилась чашка ароматного напитка чёрного цвета. — Я только с третьего раза понял, как этой кофе-машиной пользоваться. У отца на фирме такая же, я к ней даже никогда не подходил. Такое количество кнопок меня пугает. Зачем они все? — Спасибо, Чунхэ, — улыбнулся парень с рыжими волосами, кутаясь в предоставленный ему плед, и кивнул на соседний стул, предлагая присесть. Высокий, бледный, с волосами цвета угля, в белоснежной, идеально отглаженной рубашке и чёрных штанах Чунхэ походил на важную персону в банковском бизнесе: весь деловой, худощавый, но мужественный, что совершенно не вязалось с его речью, быстрой, торопливой, наполненной мимикой. Он говорил как будто с недовольством, касаясь, казалось бы, абсолютно нейтральных вещей. — А это что? — на телефон, покоящийся в маленьких ладонях под пледом указал длинный палец. Чунхэ вообще сам по себе был длинный какой-то. Длинный и нескладный, но удивительным образом он умел себя подать так, что окружающие люди этого просто не замечали. — Мне звонил Мино. — ...Что он хотел? — Узнать, как скоро я буду в Санта-Круз. Он даже не спросил, прошёл ли я. Был во мне уверен, — послышался мягкий смех, Чунхэ всем телом напрягся и, усаживаясь напротив своего собеседника, озадаченно уставился на свои лакированные ботинки. — Ты сказал, что через неделю? — Да. Сказал, как есть. — Хорошо, — Чунхэ вздохнул, и даже это прозвучало, будто он чертовски недоволен. — И ещё, Ханбин вернулся. Чунхэ передернуло, он часто заморгал и потёр глаза. — С чего это вдруг, — фраза получилась излишне пренебрежительной. Его рыжий собеседник в ответ промолчал. Он взял чашку кофе, сделал маленький глоток — слишком горячо для большого — а потом поджал губы. — Не поверишь. Он участник. Резко убрав руку от лица, Чунхэ развернулся на стуле и придвинулся ближе, вслушиваясь в приятный, совершенно не громкий голос ещё внимательнее. — Ханбин теперь сёрфер, да. И не смотри на меня так. Брошенную с укором фразу Чунхэ пропустил мимо ушей. — Скажи, что ты шутишь... Погоди, — взгляд ошарашенно забегал, Чунхэ быстро облизал пересохшие губы и вновь заговорил: — Ты же не собираешься вновь видеться с ним, так? Джинхван? Парень, укутанный в плед, пожал плечами. — Мино сказал, что он ищет встречи. — Ответь на мой вопрос. — Не знаю, — Джинхван скривил брови и под ощутимым натиском ауры Чунхэ опустил глаза и повторил: — Он участник. Чунхэ его жест словно скопировал, только лицо не выражало ровным счётом ничего. Так они просидели две-три минуты, потом молчание нарушилось. — Я поеду с тобой, — сказал Чунхэ решительно и, тряхнув челкой, достал из кармана брюк переносную мобильную колонку. Затем он слегка улыбнулся с интересом наблюдающему за его действиями Джинхвану, вытащил из его рук телефон и подключил его к колонке — всё это он провернул так быстро, что тот и моргнуть не успел. — Если я буду рядом, тебе будет легче. — Это ты за меня решил? — усмехнулся Джинхван, потирая скулу, на которой была маленькая родинка, немного напоминающая сердце. В детстве Чунхэ часто подшучивал над ней, говоря, что у того к лицу что-то прилипло. Теперь же Чунхэ о ней не упоминал вообще, только во время разговора очень часто цеплялся взглядом. Джинхван замечал. — Да, решил. А пока давай забудем и просто послушаем музыку. Мне моя надоела, что тут у тебя есть? Когда Чунхэ зашёл в раздел аудио, на экране тут же появилась композиция, поставленная на паузу самим Джинхваном около часа назад. Название звучало знакомо, Чунхэ знал, у Джинхвана эта песня любимая. Сам он такое никогда не слушал, но несмотря на это всё-таки нажал плей. Why is it something so good just can't function no more? Love, love will tear us apart again. Love, love will tear us apart again./ Почему что-то настолько хорошее больше не может длиться? Любовь, любовь разорвет нас на куски снова. Любовь, любовь разорвет нас на куски снова. Ветер подхватил приятный мотив и, словно резонатор, развеял его по воздуху. Это было чем-то волшебным в тот момент. — Тебе нравится эта песня? — спросил Джинхван, поднимая взгляд к небу и любуясь утопающими в темноте звездами. Их над головой было целое множество. Его не интересовал ответ, он знал, что Чунхэ соврёт. — Да, — Чунхэ соврал, прекрасно понимая, что Джинхван знает, это не так. Лёжа на боку под толстенным одеялом, Ханбин неподвижно и молча наблюдал, как Бобби готовит себе место для сна. Он расхаживал по комнате в одних трусах туда-сюда уже приличное количество времени. То нужно было принести воду с кухни (вдруг ночью он захочет попить), то ему понадобился телефон отправить кому-то смс-ку, то постельное белье, то пятое, то десятое. Теперь же он суетился вокруг, шумно раскладывая кресло, которое заело и никак не хотело раздвигаться. Ханбина эта суета не бесила, скорее погружала в странное противоречивое состояние, похожее на транс. Он прибывал в нём около пяти минут и, в конце концов, когда кресло и с четвертой попытки не раздвинулось, неосознанно понизив голос, произнёс: — Ложись лучше здесь. Как в тот раз. Куда его несёт, Ханбин сам не понимал. Тишина ощутимо сгустилась. Бобби постоял на месте и немного подумал прежде, чем оставить затею с отдельным спальным местом, взять со стула дополнительную подушку и лечь рядом. От тяжести сильного тела постель под Ханбином слегка промялась, а разум в тот же миг истерически завопил: «Ты нахрена это предложил?!». То, что ещё секундой ранее было необходимым, теперь казалось плохой, очень-очень плохой идеей. Бин сглотнул, проклиная себя, натянул одеяло до носа, и стал надеяться, что Бобби быстро отключится. Следующие пять минут он посвятил тому, чтобы как можно натуральнее изобразить спящего. Лёжа на боку, Бин чувствовал дыхание Бобби и из-под прикрытых ресниц видел его обнаженную вздымающуюся грудную клетку. Лица видно не было, но Ханбин подозревал, что он смотрел в потолок, по которому, словно танцуя, мельтешили тени от качающихся веток нескольких деревьев за окном. Желая проверить, так ли это, Бин чуть откинул голову на подушке, делая вид, что ворочается во сне, и распахнул глаза. Он смотрел секундой больше, чем того требовалось, чтобы рассмотреть профиль, острые скулы и губы, чуть приоткрытые. В голову как раз начали лезть стыдные мысли о том, каково всем этим бесконечным девчонкам, когда Бобби их целует, когда голос резко оборвал тишину. — Не спишь? Душа Ханбина полетела в пятки. Это был крах, полное разоблачение. Кровь прилила к лицу. — Душно, — выдавил он осипшим голосом. Не сводя своих широко распахнутых глаз, Бин застыл на месте, с надеждой полагая, что разглядеть его смущение будет невозможно, если только щеки не загорелись в темноте комнаты, как два красных фонаря. Ненамного оторвав и вновь опустив голову, Бобби перевернулся под одеялом, чтобы хорошо видеть лицо на соседней подушке. Он смотрел ясными и совершенно не сонными глазами. «Чтоб тебя!» — подумал Ханбин, продолжая изображать невозмутимость. — Открыть окно? — в этот раз Бобби спросил шёпотом, заботливо поправляя на нём одеяло, что почти сползло с оголившегося плеча. — Не стоит. Они смотрели друг на друга чуть меньше минуты, но это время показалось Ханбину чем-то магическим. Нутром ощущая волнение, он поджал губы и стал переворачиваться на другой бок. — Спокойной ночи. Он почти отвернулся, уже даже закрыл глаза, когда Бобби осторожно, почти нежно развернул обратно к себе. Ханбин в непонятках уставился на его губы, словно немой, ожидающий продолжения разговора, готовый считать каждое слово собеседника, а Бобби всё молчал и молчал. Казалось, это будет длиться вечно, но нет. Ханбин не запомнил момент, когда Бобби привстал и, осторожно взяв его за запястья, прижал их к подушке, перекидывая ногу и усаживаясь сверху. Их обоих накрыло одеяло, под которое Бобби подлез, только растрёпанные головы остались снаружи. Навалившаяся тяжесть больно вжала в кровать. На следующий день Ханбин не сможет воспроизвести картину в памяти полностью, не потому, что всё произошло быстро или резко, скорее он не вспомнит потому, что закрыл глаза и не смотрел. Зато чувствовал он много. Горячие ладони ослабили хватку и от запястий плавно скользнули вниз к локтям. Обжигая мягкую кожу даже сквозь майку, они оставили следы тепла на боках, потом, протиснувшись между матрасом и телом, медленно провели по спине, с неожиданной силой выдавливая из Ханбина все сомнения, вытаскивая наружу его самого, настоящего. Горячие бобановские колени сжали бёдра, по спине прокатилась электрическая волна, но чисто физически телу Ханбина это настолько понравилось, что у него едва не встало в штанах. И вот тут то Ханбин и понял — в душе уже месяц, как всё перевернулось вверх дном. Всё давным-давно не как прежде. Осознание простых закономерностей стукнуло в голову только сейчас, как молния в громоотвод. Уже месяц у него перехватывало дыхание от этого взгляда, что сейчас сверкал над ним в темноте, от этих сильных мужественных рук и бицепсов. С самого начала у него настоящего сводило живот от хрипловатого голоса, от дыхания, когда Бобби был близко, по-настоящему щекотало в солнечном сплетении, когда Бобби застегивал его гидрокостюм и, стукнув по плечу, орал в ухо: «Кушай больше, а то перепутают с анчоусом!». Подумать только. И этот чёртов Бобби, что даже говорил с крутым нью-йоркским акцентом, теперь в его доме, в его комнате, в его кровати. Лучший сёрфер Санта-Круз, улыбчивый и наглый засранец, такой веселый и обольстительный, что сводило лодыжки. Бобби, которому так идут фингалы и крутые тачки, вот он, склонился к нему и заставил чувствовать то, во что сложно поверить. Настоящий Ханбин — гей, и когда Бобби мягкими губами вжался в его губы, он был готов умереть на месте, потому что до этого самого момента он был железно уверен, что влюблен в Джинхвана. Почти сразу же после этого поцелуя-касания, такого неловкого, смазанного и секундного, из коллекции тех, что дети в детском саду дарят друг другу, воображая себя взрослыми, Бин ощутил, как теплое дыхание переместилось на шею, а затем тёплые губы Бобби вновь коснулись его, на этот раз там, где пульсировала венка, зубы слегка оттянули белую кожу, и Ханбин наконец распахнул глаза. Скрепя сердце, он позволил Бобби притянуть себя ближе. Хотя ближе уже некуда. Он оказался попросту вжатым в чужое горящее от желания тело. Одной рукой Бобби опустился ниже, кончиками раскалённых пальцев он провёл по худому бедру от колена вверх, скользнул ими под старенькие пижамные шорты, и Ханбин почти зашелся судорогой. В груди заклокотало так, что перехватило дыхание. С каждой тяжело пережитой секундой оно становилось всё более рваным и тяжёлым, неестественным и совсем стыдным. Щёки горели огнём. Член был твёрдым, сильно напряженным. Ханбин боялся продолжения, но не делал ничего. Он бы, может, так и не решился что-то предпринять, но Бобби положил руку туда, где она никак не должна была быть, сжал его член через ткань, а потом, крепко обхватив, обвел контур пальцем. Дыхание тут же перешло в жалобные невнятные всхлипы. Ханбин крепко впечатал ладони в широкую твёрдую грудь, отодвигая и не давая приблизиться к себе вплотную вновь, но это мало чем помогло. Бобби вновь вжал всем телом в кровать и взглянул прямо в глаза, у Ханбина свело низ живота, в который теперь упиралось чужое возбуждение. Ханбин чувствовал, что Бобби на взводе, что он дает ему это понять, и от страха в глазах потемнело. — Это плохая шутка, — выдавил он испуганно, так сдавленно и сипло, что голос показался неузнаваемым ему самому, Бобби выдохнул и, ломая оборону из ладоней, вновь вернул руку на пульсирующую эрекцию в штанах Ханбина. На этот раз прикосновение показалось почти болезненно желанным, заставляющим податься бедрами навстречу вопреки сопротивлению собственного разума. Ханбин не понимал, отчего ему так сильно хотелось этого, почему тело не слушалось и полностью отдавалось Бобби. Пересиливая желание поддаться, скривив брови, он беспомощно проскулил: — Зачем? Медленно Бобби провёл носом от виска к шее, глубоко вдыхая и где-то в районе ключиц. — Думаешь, я знаю? У меня всё сжимается в животе, когда ты близко, понимаешь? Ханбин поджал губы, чувствуя, как внутри что-то болезненно йокает и воспалённо ноет. Непослушные, слегка вьющиеся волосы Бобби мягко щекотали подбородок, а по спине бежали мурашки от его тёплого дыхания, что растворялось на коже с каждым тихо сказанным словом. — Я ничего не могу с этим сделать. На секунду Ханбину показалось, что Бобби говорит искренне, но, убедив себя в обратном, он стиснул зубы и упёрся коленом между дживоновых ног, как и прежде, только ещё сильнее надавливая на грудь и отстраняя. — Ты говоришь так, потому что хочешь стянуть с меня трусы, — произнёс Ханбин, и тут же загорелся желанием откусить себе язык. Бобби ответил не раздумывая, моментально. — Честно, я не сомневался никогда, что смогу стянуть трусы с кого угодно, даже с тебя. Дело в другом. Я хочу от тебя чего-то большего... — запнувшись в середине, Бобби на секунду перевёл взгляд на пухлые ханбиновы губы, что были почти открыты в этот момент и слегка поблёскивали в полумраке. — Хочу большего, чем несколько судорог удовольствия, — закончил он и так не к месту шмыгнул носом. От этой навязчивой мелочи вся фраза, сказанная до, утратила весь драматизм и приобрела какую-то невинность. — Поэтому твои руки на моем члене? — холодно поинтересовался Ханбин. Он не моргал и не сводил широко распахнутых глаз. — Ты не прав, — Бобби произнёс почти шёпотом. — Отпусти. Бобби уставился ему в шею, а когда он снова поднял голову, к великому недоумению Ханбина, в глазах у него стояла вода. Он смотрел на него сверху вниз загнанным псом и выглядел рассерженным. Рассерженным и, на взгляд Ханбина, прекрасным, как никогда. Замешательство и удивление отняло дыхание и ввело в ступор, дальше Бин только смотрел. Лохматый и разгорячённый Бобби разжал пальцы и слез с него, едва дыша. Он встал, принялся одеваться, застегиваться. Пока он возился, внимание Ханбина полностью поглотил узор из ромбов на одеяле прямо под его носом, смотреть сейчас на Бобби было верхом неловкости, и он решил так не делать. Поднял глаза он только когда супермен спросил, где толстовка, что он давал ему и, когда Ханбин ответил, что в ванной, тот вышел из комнаты и больше в неё не вернулся. В коридоре хлопнула входная дверь. Ещё несколько минут потом Ханбин сидел во внезапно воцарившейся тишине, абсолютно не двигаясь и не издавая ни звука. Затем он встал, на ватных, подгибающихся ногах поплелся в коридор закрыть дверь на ключ, вернулся обратно, в спальню, забрался на кровать и понял, что его вот-вот захлестнёт паническая атака. Ханбин сжал кулаки. Ему хотелось заплакать, но он не смог — слёз не было, только свело мимические мышцы. Приятные черты лица исказились гримасой боли. Приоткрыв рот, Ханбин громко дышал, словно захлёбывался, глотая пыльный, колючий воздух. Пожалуй, такое с ним было впервые, да. Так паршиво ещё никогда не было. Выйдя за пределы участка, Бобби поспешно натянул на себя всё ту же влажную толстовку — она так и не успела высохнуть и теперь пахла Ханбином. Одёрнув рукава, он быстро дошёл до конца пешеходного тротуара и, свернув за угол, припустился бегом. Кеды стучали об асфальт почти отчаянно часто. Он не сбавил темпа ни на секунду, нёсся вперед с бешеной скоростью, выдыхал через нос и не издавал кроме этого ни единого звука, только плотнее стискивал зубы. В эту ночь были побиты все его рекорды по забегам на длинные дистанции. Когда он ввалился в двери круглосуточного гипермаркета, сердце колотилось где-то в ушах, а в груди при вдохах что-то отвратительно хрипело и хлюпало. Он задыхался минут пять, согнувшись и сложив руки на коленях, но, признаться, остался доволен своим забегом. Именно он успокоил, немного притушил огонь в груди. Отдышавшись, Бобби направился прямиком в художественный отдел и, отыскав стенд с аэрозоль-красками, набрал столько баллончиков, сколько смог унести в оттянутом крае своей толстовки. Продавщица на кассе, среднего возраста женщина, с высветленными, почти белыми волосами, дремала. Бобби встал, ожидая, когда на него обратят внимание. Очень хотелось хлопнуть по стойке ладонью и крикнуть: «Продавец! Алё! За что деньги получаем?». Однако он ограничился вежливым покашливанием, а когда и оно не помогло, он нарочно громко высыпал краски на товарную ленту. Женщина на кассе встрепенулась, окинула Бобби растерянным, заспанным взглядом, наконец сообразила, что от нее требуется, и пробила все восемь баллончиков. — ВЫХОДИ!!! — возглас, по силе сравнимый с землетрясением, прокатился по центральной улице района для богатеньких, в паре-тройке кварталов от вилл, где расположились Мино и Ханбин. Кусты здесь были аккуратно подстриженными, участки просторными и ухоженными, а дорогие машины отполированными до блеска. Всем было известно, в Санта-Круз воров нет, поэтому частные дома, как на подбор большие и светлые, с тёмно-синими крышами, не имели никаких ограждений, кроме разве что прямоугольников «живых зелёных стен», высотой метр-полтора, не больше. — ВЫХОДИ И ОТВЕТЬ ЗА СВОЙ ПОСТУПОК! Послышалось два звонких удара, это в окно прилетел мелкий камушек и, отскочив от стекла, ударился о подоконник. До этого мирно спящий Себа привстал на локтях и сонно стал озираться по сторонам. Он не сразу понял, что его разбудило, а когда понял, его всего передернуло. Голос, что звал его по имени, был знакомым, однако Себа и предположить не мог, что Бобби придёт разбираться с ним, по крайней мере, так скоро. Жидкий жёлтый свет ночника почти растворился в неспешно заполняющем комнату рассвете, на часах пять с половиной утра — не самое приятное начало дня. Новый камень, стукнувшись о стекло, заставил откинуть одеяло, подорваться с места, шарахнуться в сторону окна и взглянуть на двор с высоты второго этажа. Там, внизу, посреди зелёного прямоугольника аккуратно постриженного газона, он увидел Бобби, что, наклонившись, выискивал под ногами очередной снаряд. Прикинув, что нараспашку окно открывать не следует, Себа повернул ручку и потянул её вниз, это называлось зимнее проветривание — маленькая щёлка выполняла функцию форточки. — Дегенерат, это чужой участок! Ты нарушаешь личное пространство! — завопил Себа прямо в неё и тут же отпрыгнул, когда новый камень стукнулся о стекло прямо напротив его левого глаза. — Срал я на твоё пространство! — рыкнул Бобби и сплюнул прямо на траву. — Спускайся! — Ага, щас, — процедил Себа себе под нос, нервно закусывая щеку изнутри. — Спускайся, алё!!! Трус! — заорал на него Бобби, и от праведного гнева губы у него сомкнулись в почти не различимую вдалеке тонкую линию. — Спускайся, или я поднимусь сам и надеру тебе задницу. Он сделал несколько решительных шагов вперёд, отчего глаза Себы округлились, а брови вздёрнулись вверх. — Стой, где стоишь, иначе я вызову полицию! — заорал он что было силы. Это Бобби остановило, но ненадолго. Жестикулируя руками, как самый настоящий афроамериканец, он взорвался вновь. — Давай, вызывай! Отличная идея! Я с удовольствием расскажу, как ты чуть не убил моего друга! — он и правда не говорил, а рычал, почти как разозленный дворовый пес, по-звериному агрессивно. — Чуть не убил?! Ха! Я немного его остудил, вот и всё. — Ты запер его в морозилке! Думаешь, я не видел температурный пульт? Ты увеличил мощность почти в три раза! Блять, ты вообще... Ты хоть осознаешь, ЧТО ты натворил?! — Бобби буквально трясло от злости. — Я тебя инвалидом сделаю! Чувствуя, что шутить и оставлять его в покое никто не собирается, нервно сглотнув, Себа в панике стал вспоминать, где лежит его бейсбольной бита. Тем временем его рука уже выуживала из кармана мобильный. Он набрал короткий номер полиции, нацелил палец на вызов и стал ждать момента, ожидая очередного камня в окно или угрозы — это бы запустило звонок. Но во дворе стало как назло тихо. Слишком подозрительно, Себа отвлекся от телефона и вновь взглянул за стекло, но Бобби внизу уже не увидел. Он будто исчез, не оставив и следа. Глазами Себа пробежался по всему двору и озадаченно взъерошил рукой свои красные волосы. Чутьё подсказывало, что Бобби не мог уйти просто так. Но вокруг было тихо, а время шло. — Хрень какая-то, — процедил Себа сквозь зубы и уже готов был отложить телефон и вновь завалиться спать, как вдруг, где-то внизу, вне зоны видимости второго этажа, послышались звуки распыления краски из баллончика. — Ёбанный пиздец. Подушечка пальца приземлилась на сенсорную зеленую кнопку. — Это полицейский участок? Записывайте адрес.