Бег от шинигами

      Джирайе было хреново. Ну, как хреново? Его одолела унылая тоска. Мир, ещё совсем недавно казавшийся таким ярким, насыщенным и невероятно понятным, сузился до безнадёжно серой комнатки. Во рту всё ещё чувствовался привкус Орочи, но Джи не мог с уверенностью сказать, был ли он настоящим, или это остатки галлюцинаций.       Да и даже если привиделось... Это бабочек можно списать со счетов, хотя они наверняка что-то символизируют. Но с жарким, отзывчивым Орочи под ним всё было понятно и без всяких толкований. От одной только полумысли о нём в штанах дёргалось, а сердце судорожно сжималось.       А от мысли о том, что, возможно, это был не глюк... Орочи ведь может. Вообще всё может. Напугать до полусмерти, органично превратив такого красивого и некогда милого себя в персонажа из ночных кошмаров. Может позвать на опыты с летальным исходом — и к нему пойдут. Может экспериментировать на детях. Может подлечить раненного котёнка. Может с размаху стукнуть бывшего друга головой об стенку, а потом как ни в чём не бывало расчёсывать ему волосы.       А может невозмутимо залезть на колени и поцеловать.       Решив, что определять, реально ли это было, — дело гиблое, Джирайя бережно сложил все воспоминания в глубину памяти, образ за образом. Нет, ну радужные переливы на коже Орочи явно были глюками, как и шипастый стон, вырвавшийся из его горла... Но был ли глюком сам факт?.. Неизвестно. И без показаний единственного свидетеля не разберёшься.       Принятие решения состояние саннина ничуть не облегчило. Да, нужно будет поговорить с Орочимару прямо. Да, Орочи на прямой вопрос, скорее всего, так же прямо и ответит. Но для этого разговора нужно хотя бы присутствие змеиного саннина в пределах досягаемости. А его не было, и когда явится — неизвестно. Подопытным расписание экспериментов с их участием знать обычно не положено. И даже если бы Джирайя знал — толку с того? Чувство времени начало сбоить ещё в том баке со слизью, отсекающей восприятие. А уж «вторая фаза» с наркотиком и галлюцинациями ставила на попытке определить, сколько он уже здесь находится, окончательный крест.       По-хорошему, стоило бы попробовать отдохнуть: кто знает, что там у Орочи дальше припасено. Мучительная боль не могла стать такой уж сильной помехой: Джирайя всё же был шиноби и хорошо умел терпеть. Вспомнить хотя бы то ранение чакрой Кьюби, оставившее на груди разлапистый шрам, — как бы даже не хуже было. По-настоящему мешали не выходящие из головы мысли. Тоска, воспоминания о прошлом, мимолётное удивление: докатился, сдался... Отступил от собственных же принципов. И, рефреном через всё это, — Орочимару. Как ни старался Джи о произошедшем пока не думать, образы то и дело вставали перед глазами. Орочи, кривящий губы в насмешливой улыбке, Орочимару, запрокидывающий голову и подставляющий шею под губы, Орочи, отвечающий на поцелуи и жадно требующий новые... Выкинешь такое из головы, пожалуй.       К тому же Джирайя и не хотел их выкидывать или забывать. Он просто хотел не думать об этом, хотя бы пока. Расслабиться, очистить сознание, позволить телу отдохнуть... А вместо этого ворочался с боку на бок, сбивая одеяло и тревожа больные руки. И думал, думал, думал...       В конце концов саннину это надоело, и Джи перебрался за стол. Руки, практически не слушающиеся после ранения тем странным кинжалом, карандаш держали кое-как — почерк получался ужасно корявым, а хорошим художником Джирайя никогда и не был. Карту нарисовать он мог без проблем, а вот что-то менее приземлённое... Сейчас же линии, выходящие из-под карандаша, и вовсе складывались в что-то, сильно напоминающее видения под вчерашним наркотиком. Только не те, где Орочи, а те, где пляшущие стены, бабочки и кунаи с большими зубастыми пастями.       Раздался стук в дверь. Джи вскочил, схватив карандаш обратным хватом, как кунай. Орочи, конечно, может всё... Но стучать? В дверь подопытного? В его дверь?! Да не смешите его гэта!       Не дождавшись ответа, неизвестный открыл дверь и оказался тем самым очкариком-Кабуто, что вызвал у Джи стойкую иррациональную неприязнь.       — Доброе утро, — проговорил он. — Ваш завтрак.       И действительно, его руки были заняты подносом с едой. Джирайя молча убрал бумаги, позволяя поставить его на стол.       — Тут полная порция, но особо не налегайте, сегодня будет четвёртая фаза. Немногие её выдерживали... Без потерь, — проговорив это, Кабуто улыбнулся, явно пытаясь подражать жуткой ухмылочке Орочимару. Получалось не очень. — Даже странно, что Орочимару-сама так быстро процедуры проводит, обычно он давал дня два-три на отдых... А вы всё-таки человек немолодой, сломаетесь ещё.       Джи вполне отдавал себе отчёт, что бить ассистента Орочимару — плохая идея. Ещё чётче он понимал, что это нельзя списать на собственную психическую нестабильность после экспериментов: нет, свои действия саннин осознавал более чем. И движения полностью контролировал. Но всё равно крутанулся на месте, подсекая Якуши ноги, заламывая в захват и с каким-то истинно мальчишечьим удовлетворением всаживая злосчастный карандаш в плечо. В умелой руке даже палочки для еды — вполне себе серьёзное оружие. Кабуто дёрнулся, пытаясь освободиться при помощи Нан но Каизо, но Джирайя спарринговал с Орочимару, ещё когда тот только разрабатывал эту технику. Так что очкарик был скручен в совсем уж замысловатую фигуру и хорошенько приложен лбом о ножку кровати. Очки при этом, разумеется, разбились, что только добавило Джи удовлетворения. Подержав Якуши в скрученном состоянии несколько секунд, Джирайя поднялся, отряхивая одежду.       — Мелкий ты ещё на меня тявкать, — насмешливо сообщил он. — А на Орочи — тем более. Вали к учителю, деточка. Можешь пожаловаться, что его потрёпанный образец для экспериментов портит ему лабораторное оборудование.       Секунд пять Кабуто потратил на то, чтобы разработать схему развязывания самого себя из этого унизительного узла. Ещё две понадобилось на то, чтобы осознать, что лабораторным оборудованием обозвали его самого. К-как?.. Что?.. Это неправда!!!       Но высказать своё возмущение медик-шпион не успел. Раньше него поняв, что противник очухался и готов ко второму раунду, Джирайя пинком отправил мальчишку в коридор.       — Я всё сказал, — веско проговорил Джи и захлопнул дверь.       Хотел было ещё закрыться на фуин: это на открывание стояла жуткая система безопасности, а закрыть дверь мог кто угодно при минимальном знании фуин и сендзюцу, — но решил не рисковать. А то так и оставят на денёк, в воспитательных целях. Стычка порядком подняла настроение, и даже боль в растревоженных руках его не портила. Всё-таки Кабуто Джи не понравился буквально с первого взгляда. А ткнуть наглого молокососа носом в то, что для шиноби возраст — гораздо чаще свидетельство опасности и опыта, а никак не слабости, было приятно вдвойне.       Ну и любопытство насчёт реакции Орочи играло свою роль, не без этого. Почему-то Джирайе казалось, что Змея произошедшее тоже повеселит.       Может, даже соизволит сам явиться?       Соизволил он через три листа, исписанных хокку, благо всаженный в плечо Кабуто карандаш был не единственным. Явился. В своём отчаянно не идущем ему светло-коричневом кимоно, которое настолько диссонировало с его обликом, что навевало подозрения, что Орочи специально такое подбирал. За его спиной маячил Кабуто, а весь облик змеиного саннина так явно демонстрировал строгость и неприступность, что Джи чуть не захихикал.       — Нельзя просто так бить моих учеников, — холодно произнёс Орочимару.       — Н-нэ?.. — удивился Джирайя. — Просто так, говоришь, нельзя? А в каких случаях можно?       Орочи быстро и чётко огласил весь список. Кабуто за его спиной медленно, но верно становился похож на сову. Кажется, он и не подозревал, что есть столько случаев, в которых его могут убить, а любимый сама даже не почешется.       — Думаю, это подходит под категорию «воспитательная мера», — с удовольствием проговорил Джи.       — Хорошо, — согласился Змей. — Тогда тебе придётся написать объяснительную.       — Объяснительную?! — жабий саннин чуть не сверзился со стула.       — Да. Объяснительную. Кто, кому, как, почему и с какой целью.       — Боже, Орочи! Ты бьёшь все рекорды жестокости! — а в глазах у Джи чуть ли не прыгали влюблённые ёкаи.       — У тебя есть полчаса, — нахмурившись, проговорил учёный. — Потом пойдём в лабораторию и тебе резко станет не до Кабуто.       Звучало как угроза, но Джи всё равно развеселился и, многообещающе поглядывая на очкарика, принялся строчить. А тот искренне не понимал ни его веселья, ни почему Орочимару-сама ведёт себя так... Скромно. Если такое слово вообще можно применить к змеиному саннину. Ничего не облизывает, не угрожает, Ки не сверкает. Ну да, бывший сокомандник, но ведь бывший же! И вообще далеко не такой великий, как сам Орочимару-сама!       Якуши было как-то невдомёк, что уж кого-кого, а Джи такими штучками не испугаешь. Так зачем совершать лишние движения?       В порыве вдохновения у Джирайи даже почерк стал более разборчивым. Уж чем-чем, а формально-бюрократическим языком Джи владел ничуть не хуже, чем образно-художественным слогом. Отчёты о долгих разведывательных миссиях писать приходилось отнюдь не в виде романа. Так что выверенные формулировки лились ровно и без задержек, а на особо удачных пассажах саннин ещё и ухмыляться начинал. Чистый листок украсила копия официального бланка, только что со змеёй вместо символа Конохи, а дальше ровными строчками легли «считает себя обладателем наиболее развитого интеллекта среди присутствующих», «недостаточно адекватно оценивает уровень опасности отдельных противников», «ставит под сомнение решения сенсея касательно хода эксперимента». И с особым удовольствием Джи вывел «отвлекается во время проведения исследований на личные эмоции в отношении сенсея». «Считаю вышеперечисленное достаточным для применения воспитательных мер. Уровень данных мер определён эмпирически, исполнение было произведено немедленно по факту». Дата, роспись. Внизу Джирайя не удержался и чиркнул короткое примечание:       «А ещё он просто засранец, у которого рожа кулака просит».       Орочимару молча взял протянутый бланк, ознакомился. Ухмыльнулся. Затем приписал внизу: «Воспитательные меры одобряю», — подписал и передал отчёт Кабуто. Далее саннины вдвоём смотрели, как корчит парнишку.       — Я всё понял, Орочимару-сама, — поклонился тот и бросил равнодушный взгляд на Джи.       «Палится, — с неудовольствием подумал жабий саннин. — Эх, придётся еду и питьё тщательнее проверять перед употреблением. Точно чего-нибудь подмешает, засранец!»       И нельзя сказать, что неудовольствие было вызвано предстоящей партизанской войной... Скорее, стало обидно, что Орочи такой ученик достался. Впрочем, объяснительную по поводу следующей партии «воспитательных мер» Джирайя мысленно набросал. Так, чисто на всякий случай.       — Может, пойдём уже в лабораторию? — поинтересовался Джи. — Чего время тянуть. Сколько там осталось, минут пятнадцать?       Орочимару неопределённо хмыкнул: чтобы добровольно соглашались на участие в исследованиях — это бывало, но чтобы ещё и спешили на не особо приятные процедуры раньше времени... Тут Джирайя отличился.       Нынешняя лаборатория не слишком отличалась от предыдущей, разве что вместо кресла в центре стоял массивный камень. Змей приглашающее махнул рукой в его сторону, пронаблюдал, как Джи укладывается, стараясь расположить руки поудобнее. Затянул ремни, мимолётно отметив слегка участившийся пульс.       — Я смотрю, у тебя симпатия к ремням. Ты их, часом, фуин не обрабатываешь? — разумеется, делать всё не только спокойно, но ещё и молча Джирайя не мог.       — Глупый вопрос, — отозвался Орочи, закрепляя ремни на лбу. — Разумеется, обрабатываю. Не хочу рисковать. Первого подопытного на этом этапе не додумался зафиксировать. И он разбил себе голову о камень. Это показалось ему менее болезненным, чем сам эксперимент. Кстати, об этом, — Змей остановился и внимательно посмотрел на бывшего друга. — Во время процедуры будет больно. Очень больно. Не знаю насколько, но будет. Рекомендую не отгораживаться от боли: быстрее прочувствуешь, быстрее она кончится.       — Эм... — озадачился Джи. По его опыту, боль по таким правилам не действовала. — Как скажешь.       — Кляп или предпочитаешь кричать? — любезно поинтересовался Орочи, сунув ему под нос знакомую резинку. Только новую.       — Пожалуй, покричу, — решил жабий саннин после короткого раздумья.       Не то чтобы он считал, что на кляпе снова будет наркотик: а то Змей его каким-нибудь другим путём ввести не сможет? Но если это будет действительно настолько плохо, что ему захочется орать... Как там советует Орочи: быстрее прочувствуешь, быстрее пройдёт? А болезненной гордостью, заставляющей крошить зубы в попытке удержать вопль, Джирайя не страдал.       Тем более что с Орочимару они друг друга во всех видах видели.       Змей кивнул, одобряя выбор.       И всё-таки: привиделось вчера или действительно было? Подлючий змеюкен ни словом, ни жестом не показал, что чего-то было... С другой стороны, если бы не было, то Орочи не преминул бы подколоть насчёт попытки. Должно быть, это выглядело достаточно забавно... Ну, или не стал бы. Он же у нас гений, Орочимару-сама, и подобной хернёй не занимается.       Пока Джирайя предавался весьма животрепещущим вопросам, Орочимару неторопливо зажигал вокруг него свечи. И снова техника из религиозных практик. Это — самое опасное место лечения, и учёному становилось слегка не по себе, когда он представлял, что надо будет использовать эту технику на нём самом.       Если «наркотик истины» просто увеличивал работу «моторчика жизни», выворачивая душу наизнанку как попадётся, то данный ритуал призван делать это более подконтрольно. Человеческая душа обладает свойством консервировать переживания, переводя условную жидкость «крови» души в твёрдое тело. Маленький концентрированный шарик эмоций. Чем больше задавленных, непрожитых чувств, тем сложнее ток «крови», тем тяжелее питать и регенерировать «оболочку».       А ещё такие «консервы» резали своими краями уже существующие повреждения.       Так что задача — избавиться от концентратов эмоций. Для этого в религиозных практиках есть множество ритуалов очищения... Большинство из которых дают эффект временный и ненадёжный, так как не избавляют от своих запасов, а впитывают эманации "типа божества". Но нашёлся всё-таки ритуальчик, запрещённый, к слову, в том культе, из которого он взят. Ну, конечно, один раз очистишься — и помощь божества будет не нужна.       Проверив всё необходимое, Орочимару сел в изголовье ритуального камня в медитативную позу и — Джирайя не поверил своим глазам! — закурил что-то, подозрительно не напоминающее табак.       — У тебя какая-то ненормальная тяга к веществам, — заметил он.       — Поболтай мне ещё тут, — отмахнулся Орочи, глубоко затягиваясь. — Для дела нужно.       — Ну, конечно, для дела, — проворчал Джи. — Хоть бы раз просто так накурился...       Змей не ответил, погружаясь в медитацию. Конечно, можно было обойтись без травки... Но, во-первых, она помогала усилить точность «духовного зрения», чем пользовались многие молодые культы. А во-вторых, работала как обезболивающее, потому что, роясь в чужой душе, нет-нет да схватишь чужие переживания.       Орочимару расслабился, сконцентрировался и мыслью развернул первый сгусток, добавляя скрытую ранее боль в «кровоток». Потом второй. Потом третий. Очищение имело свои сложности. Нельзя действовать слишком быстро: нервная система не выдержит переживаний. Нельзя действовать слишком медленно: душа адаптируется к боли и потом будет считать страдание своим нормальным состоянием.       То есть должно быть почти невыносимо больно, но всё же выносимо.       И, к сожалению, пятидесятилетний шиноби собрал в себе гораздо больше всего, чем все его предыдущие испытуемые.       Джирайя не сразу понял, что процесс уже начался. Просто ощутил лёгкий дискомфорт, как от чужого взгляда. Затем в груди тревожно заныло, словно он почуял беду. А потом... В голове замелькали моменты прошлого: стыдные, неприятные. Мелкие ошибки, которые он совершил и о которых хотелось бы забыть. Совершеннейшая ерунда вроде того, как он в детстве случайно обидел хорошего человека, но всё равно неприятно. Джи был уверен, что давно выкинул это из головы, а поди ж ты... Вспомнилось даже то, как Хирузен-сенсей выговаривал ему за никчёмность и то, что вложенные в него усилия проходят даром. Как Тсунаде высмеивала его попытки ухаживаний, почти всегда сопровождая это мощным ударом кулака. Вроде бы прошло уже давно, забыто и отпущено: право слово, стоило ли теребить душу такими мелочами? А тут всплыло, кольнув обидой: да, потом он стал сильнее и уже никто бы не назвал его никчёмным. Да, Тсунаде научилась ценить их дружбу, со временем становящуюся всё более горькой... Вот только ни Хирузен, ни принцесса Сенджу так ни разу и не извинились.       И ни разу никто не сказал Джирайе, что гордится его успехами, — если не считать его жаб. Наверное, поэтому он общался с ними порою охотнее, чем с людьми. Жабы его любили и приняли...       А дальше пошли ошибки посерьёзнее. Не только свои, но и чужие... Те, после которых ничего нельзя было вернуть вспять, даже если очень хотелось. Смерти, сожжённые мосты, предательство, проворачивающееся в груди тонким стилетом...       — Так вот о какой боли ты говорил, — прошептал саннин, сглатывая и изо всех сил стараясь не отстраняться. — За что, Орочи?       Тот помедлил. Джи уж успел подумать, что так и не ответит, как его закрыла от света свечей тёмная шторка. Подбородка коснулись тёплые, пахнущие травами пальцы, а губ — чужое дыхание. Поцелуй вышел неторопливым, успокаивающим, несмотря на все попытки Джи перехватить инициативу.       — Потерпи, — попросил Орочи, отстраняясь и открывая Джи безжалостному свету свечей.       Терпеть? Терпеть было не сложно — невыносимо. Не сейчас, когда поднималась вся муть с глубины души, всё то, что Джирайя так старался забыть. То, о чём годами учился не думать. Кровь-кровь-кровь, пепел, скрипящий на зубах, тянущее, словно больной зуб, чувство в груди. Усиливающееся, раздирающее изнутри... Джирайя подумал, что, наверное, было бы легче, вскрой Орочи ему грудную клетку физически. Только чтобы не так... Не снова, не всё сразу!..       Нестерпимая боль пыталась выгнуть тело в дугу, но ремни у змеиного саннина и впрямь были обработаны на совесть. Теперь Джирайя понимал того парня, который раскроил себе голову о камень, только сомневался, что он сделал это осознанно. Боль была настолько всепоглощающей, что тело било в корчах, просто ремни не давали толком шевельнуться. И от этого было ещё хуже: так оставалась бы надежда заглушить эту боль физической. Джирайя снова дёрнулся в инстинктивной попытке разорвать путы, а потом натурально завыл.       Кричать? Нет, ему не хотелось кричать. Да и крик не смог бы передать и десятой доли, что выкручивало и мяло сейчас душу жабьего саннина. Поэтому Джирайя выл: низко, почти на инфразвуке, совершенно нечеловечески и от этого только ещё более жутко. Если бы не специальные шумопоглощающие печати, которыми была укомплектована лаборатория, этот вой точно бы разнёсся на весь комплекс подземных коридоров, а так он только бился в стены — и словно бы с удвоенной силой обрушивался обратно, заставляя Орочимару непроизвольно передёргивать плечами и сильнее наклонять голову.       Когда вой вдруг оборвался, у Змея на какой-то миг захолонуло в груди: не выдержал? Поток всё же получился слишком сильным? Но Джирайя был жив. Лежал, закрыв глаза и стиснув зубы, — но его трясло так, что толком сжать челюсти не получалось, и они отбивали отчётливую дробь.       — Почему, Орочи? Ну почему всегда ты? — с мукой выдохнул он. — Я думал, отболело уже всё тогда... Отмучилось, умерло... Даже Минато меня так ударить не смог, даже эти сморчки старые!       — Прости, — тихо проговорил Орочи, касаясь губами скулы. — Я действительно не хотел тебя втягивать. Ни сейчас... Ни тогда.       Джирайю затрясло сильнее:       — Не хотел? Да лучше б ты, сука, втянул! Знаешь, как больно чувствовать, что всегда был чем-то ненужным? Тем, что не стоит даже того, чтобы обернуться? Знаешь?!       Орочимару помедлил, не зная, что сказать. Всё-таки расковыривать болячки незнакомцев было проще. А ещё безумно хотелось заткнуть Джи рот поцелуем, но не факт, что тогда Орочи не останется без языка. Лишаться последней руки он не хотел.       — Я верил в тебя. Считал, что ты сильнее. И не так беспокоишься за непутёвого напарника... Который мог уничтожить саму твою суть. Но, гляжу, ты и сам неплохо справился.       — Врёшь, — тяжело уронил Джирайя, натужно сглатывая. В горле что-то нехорошо булькнуло. — Нихера ты не беспокоился. Ты просто скидывал балласт. Взял всё, что заинтересовало, и просто отшвырнул всё остальное.       И закончил тихо, едва слышно:       — Тебе это никогда не было нужно...       — Нужно, — так же тихо возразил Орочимару. — Ты хорошо меня знаешь. Я делаю выбор и никогда от него не отступаюсь, что бы ни пришлось терять. Но это не значит, что мне не было жаль. Или что мне понравилось видеть тебя выгоревшим изнутри. Или что мне нравится тебя так пытать. Давай я не буду делать тебе поблажек и с этой процедурой мы закончим сегодня. Ты ведь сильный?       — Хуже уже не станет, — Джирайя искривил губы и закрыл глаза. — До самого больного места ты уже достал.       После этого жабий саннин замолчал и больше не издал ни звука до самого конца ритуала.       Только на вдохе временами в горле что-то булькало.