Бег от шинигами

      Как и в какой момент каменный алтарь с ремнями сменился комнаткой с уже знакомой кроватью, Джи упустил. Впрочем, неудивительно: его так ломало, что он и собственной смерти бы не заметил. Ломало, перетряхивало, перекраивало... И очищало. Как ни странно, после безумной, почти непереносимой боли и впрямь стало легче. Не нахлынуло удовольствие от того, что она прошла, как можно было бы ожидать, но пришло спокойствие. То, чего Джирайя уже давно был лишён, — потому что душа болела. Он привык, притерпелся к этой боли — как тело привыкает к старым ранам и своей покалеченности. Со временем можно натренироваться так, чтобы это не мешало в бою, стерпеться с ноющей болью — но вряд ли кто-то спутает такого калеку со здоровым. Опасным он ещё может быть, а вот цельным...       Жабий саннин изогнул губы в задумчивой улыбке. Кто бы мог подумать... Нет, не о том, что от него осталось так мало. Это Джирайя и сам чувствовал — да наверняка могли чувствовать и те, кто знал его раньше. Но кто бы мог подумать, что вот это, умершее давно, сгоревшее и осыпавшееся пеплом, можно воскресить. То, что когда-то толкало его без устали ходить по дорогам. То, что выплёскивалось на страницы его самой первой книги — так и не ставшей популярной, но втайне всё ещё самой любимой. Хотя в последние годы Джирайя даже не пытался её перечитывать: слишком сильно ныла в груди тупая боль от каждой строчки. Снова ожило и распрямилось то, что когда-то побудило его заступиться за троих сирот в стране постоянных дождей... Джирайе казалось, что любая его часть из того времени будет пропитана болью — но боль прошла, а вот эти вроде бы старые, но незнакомые части себя остались. Остались, заполняя собой лакуны старых шрамов и дыр, откуда когда-то были вырваны целые куски. Уход Орочи, смерть Минато... И многие, многие другие потери, пусть и несравнимые по масштабу. Впору было удивиться, как к этому времени от него хоть что-то осталось.       Неудивительно, что Орочимару назвал его при встрече живым мертвецом. На тот момент Змей и в самом деле выглядел как-то... Поживее.       Только «мертвец» из жабьего саннина получился порядком измученный. И сейчас Джи с некоторым недоверием ещё прислушивался к окутавшему душу не умиротворению даже... Спокойной уверенности в себе. Почему-то казалось, что, окажись сейчас против него Наруто с четырьмя хвостами — и получилось бы обуздать Кьюби, даже несмотря на почти неработающие руки.       Чего бы Орочимару ни пытался добиться в итоге — свою гениальность он в очередной раз подтвердил. Собрать из ошмётков даже не тело, а что-то куда более глубинное... Такое стоило любой боли. Нужно будет ему сказать это при следующей встрече: Орочи всегда любил, когда его усилия оценивали по достоинству.       Короткий стук в дверь: два удара — больше для того, чтобы создать видимость соблюдения приличий, чем ради предупреждения пленника. Кабуто с очередным подносом и максимально незаинтересованным выражением лица. Джирайя удостоил его лишь короткого взгляда, не посчитав нужным даже вставать, снова вернул глаза к потолку.       — Устали, Джирайя-са-а-ан? — протянул Кабуто с чётко отмеренной дозой демонстративной издёвки.       — М? — Джи снова перевёл взгляд на него.       Кабуто с трудом подавил желание попятиться. В глазах саннина не было боли, страха или ещё каких-либо мятущихся эмоций. Впрочем, не были они и пусты. Якуши показалось, что этот взгляд придавил его, как огромная скала, которую, сколько чакры ни вкладывай, с места сдвинуть не удастся. Джирайя медленно, даже с ленцой поднялся с кровати — а потом словно исчез в одном месте и появился в другом, заставляя Кабуто всё же отступить и упереться лопатками в стену. Тёмно-серые глаза оказались пугающе близко — так, что шпион Орочимару мог разглядеть чуть заметные «лучики» другого оттенка, пересекающие радужку.       — Научись не дразнить Шинигами, малыш, — почти нежно сказал ему Джирайя. — Однажды ведь он может и обратить внимание на мошку, которая так настойчиво зудит у него над ухом.       После чего саннин, так и не коснувшись Кабуто даже пальцем, развернулся к принесённому подносу. Небрежно выплеснул прямо на камни чай, отставил в сторону тарелку с рисом. Обернулся и посмотрел на Якуши с какой-то укоризной даже:       — Для ирьёнина слишком уж небрежно. Или это в знак неуважения?       Кабуто выскочил в коридор, поспешно захлопывая за собой дверь. Сердце шпиона непривычно частило, а эмоции путались, мешая мыслить привычно чётко и логично.       Потрясающе! Просто потрясающе! Из такого откровенно негодного материала всего за несколько дней создать это! Орочимару-сама поистине не имеет себе равных! Кабуто прикрыл глаза, разбирая свои чувства на составляющие, смакуя каждую их часть — в том числе и тот слишком похожий на страх порыв, заставивший его так поспешно выскочить из комнаты.       Великолепно, просто великолепно! Пожалуй, он не станет больше что-то подмешивать в еду и воду, даже несмотря на столь пренебрежительное отношение к сегодняшней попытке.       Будет действительно жаль повредить такой образец.

* * *

      Орочимару был зол. По-настоящему зол, что бывало с ним редко, несмотря на любимый образ отвратного психа. Поводов для злости у него хватало. Во-первых, непозволительно открылся: держа в руках чужую душу, даже ему сложно не проникнуться сочувствием. Во-вторых... Ему хотелось повторения вчерашнего. Ну вот знал же, знал, что не надо этого делать!.. Только, блин, не с Джи! Человеческий организм сам не дурак разных наркотиков понавырабатывать — например, затем, чтобы плодиться и размножаться. Ну а что размножаться можно учениками, да и не со всеми, кого хочется, плодиться получится, природа ещё не учла.       И знал же, не мог не знать, что Джи окажется восхитительным! И техникой с мастерством — что Орочи, любивший профессионализм во всём, ценил — и внутренним содержанием. Что хотел именно его... Хотя, конечно, надо ещё уточнить, какого биджу знаменитый бабник на него запал. Не из-за длинных же волос перепутал? Они всё-таки друг друга слишком долго знают для этого.       Поэтому сейчас, дописав протокол и результаты эксперимента, пообедав и помедитировав, он решительно шёл к комнате Джирайи, собираясь вытащить того на спарринг и хорошенько отмудохать. Нормально, а не в качестве лечебной пытки. И что, что оба, считай, калеки? Ноги-то работают, можно попрыгать и попинаться.       Но когда зашёл в комнату, вся злость моментально испарилась. Джирайя встретил его чистым, ясным взглядом и такой неземной улыбкой, что просто дух вышибало. Казалось, глаза даже стали немного светлее, да и вообще, Джи весь был какой-то незнакомый.       — Спасибо, Орочи, — голос вроде бы остался тем же самым, но новые обертоны меняли его почти до неузнаваемости.       — Вижу, лечение действует... — невольно облизнулся он, закрывая за собой дверь и запирая её на фуин так, чтоб только он мог открыть.       Драка обломалась точно. План Б... Неизвестно, не пошлёт ли его Джи с такими запросами, будучи в этом состоянии.       — Не знаю, что именно ты там лечил, но да, действует, — улыбка стала шире и теплее. — Иди сюда? — полувопросительно предложил Джи, приглашающе хлопнув ладонью по кровати рядом с собой.       Пластика движений тоже изменилась: глаз почти не уловил, как он перетёк? перекатился? переместился из положения лёжа в положение сидя, прислонившись спиной к стене.       «Я хочу пройти эту процедуру, — подумал Орочимару. — Плевать на риски».       Сочтя, что такое предложение посидеть рядышком вовсе не напоминает разборки в духе «ах ты ж гад, воспользовался моей беспомощностью!», Змей решил, что можно наглеть, и уселся прямо на колени. Верхом.       — Как самочувствие? — светски поинтересовался он.       Широкие ладони почти деликатно легли на поясницу, погладили, поднимаясь вверх к затылку. Руки явно не подчинялись Джирайе в полной мере, но он компенсировал эту ущербность медленной плавностью движений, из-за чего обычные жесты становились завораживающе тягучими.       — Замечательно, Орочи, просто замечательно… — Джи тронул его губы лёгким поцелуем.       Змея тряхануло. Не столько от поцелуя, сколько от того, как Джирайя это сделал. Как будто те тридцать лет, о которых недавно думал змеиный саннин, они провели вместе, научившись понимать друг друга с полумысли и получувства. Наверное, только в таком случае этот поцелуй мог быть наполнен такой спокойной уверенностью и… Правильностью?       Тут с Орочимару случилось то, что для него было вовсе не в новинку: у него закружилась голова. Но... От счастья? От желания? От бьющейся под руками невозможной, восхитительной силы?       — С-с-скотина, — прошептал он, за волосы оттащив Джи от себя. — Я тоже так хочу. И тебя хочу. Такого. Живого...       И, склонившись, до боли укусил под шеей. Джирайя протяжно выдохнул, словно от самой лучшей ласки, запрокинул голову:       — Так бери, Орочи. Хотя бы сейчас возьми то, что тебе хочется.       От этих слов у него внутри всё сжалось. Щедрое предложение, очень щедрое... Но нельзя.       — Тебе не понравится, — сообщил Змей. — Тебе совсем не понравится то, что я хочу с тобой сделать.       Джирайя медленно качнул головой, нажал ладонью на спину, заставляя Орочи прижаться сильнее. И доверительным шёпотом спросил:       — Хочешь сердце, Орочи?       — Хочу, — согласился тот охотно. — В руки. Поцеловать. И, может быть, надкусить.       Он ожидал, что Джи напряжётся, отстранится, переведёт всё в шутку, но тот...       — Тогда бери, — просто, обыденно даже, словно о чашке чая или запасном кунае, сказал Джи. — Ты ведь должен уметь правильно вскрывать грудную клетку.       — Агх... — Орочимару хватило только на этот звук. Он смотрел неверяще, а в ответ получал только абсолютное спокойствие и уверенность. Непослушные руки заскребли по груди, скрытой тонкой тканью.       Мотнув головой, он встал, опустился на корточки, сосредоточился, активируя медицинскую фуин на полу. Его гости иногда тяготели к самоубийству — ценные образцы, которые лучше брать живьём. Так что если что-то пойдёт не так — хотя что может пойти так во вскрытии живьём? — можно будет выгадать немного времени.       Встав, Орочимару посмотрел на Джи, но у того сомнений во взгляде не появилось.       — Тебе Кабуто что-то подсунул? — всё же поинтересовался Змей. Что-нибудь относительно безобидное Джи мог и пропустить. — Не могу поверить, что ты соглашаешься на такой риск добровольно...       Джирайя фыркнул:       — На такой эффект у него фантазии не хватило бы. Он пытался... Можешь потом вон в той тарелке образцы взять, если тебе интересно.       Жабий саннин вдруг весело прищурился:       — Или прогонишь меня через диагностирующую печать, чтобы быть полностью уверенным, что это сатори, а не очередной наркотик?       — Далеко идти, — с сожалением проговорил Орочимару, сдирая с себя одежду. — А такими предложениями не разбрасываются. Ложись.       Джирайя тоже стряхнул рубашку, вслед за ней небрежно сбросил штаны — без всякого смущения собой или ситуацией. Лёг на пол, в центр сложной вязи фуин. Улыбнулся:       — Ну же, Орочи?       Тот хмыкнул, оседлал его бёдра так, чтоб обоим было удобно, склонился, выгнулся, аки змей, прижимаясь животом к животу, и заглянул в лицо.       — Значит, всё, что захочу, да, Джи?       Джирайя приподнялся навстречу, обжёг губы коротким поцелуем:       — Всё.       Орочи застонал и, вырвав губы из поцелуя, обхватил ими подбородок и сжал зубы так, как всегда хотелось. Легко проникнув сквозь слабую плоть, остренькие клыки вонзились в кость, намекая, что дальше некуда. Вот оно, самое нутро... Змей прикрыл от удовольствия глаза, чуть подвигал головой, чувствуя, как надёжно схваченный череп послушно двигается вслед за ним. Язык жадно слизывал проступающую кровь.       Это было сумасшествием — получать удовольствие от подобного. Это было полным, абсолютным сумасшествием. Это было единственно верным и правильным. Джирайя глубоко вдохнул, окончательно расслабляясь и прочувствуя собственное тело до последней мышцы и жилки. Пожалуй, выпадали из общей картины только руки, но это было сейчас так неважно... Вчерашняя встряска не так уж сильно повлияла на тело, поэтому болевая чувствительность не была притуплена — но то глубинное понимание, кэнсё, которое он обрёл совсем недавно, с лихвой перекрывало любую боль.       Так было правильно. Так было нужно.       И от того, как потряхивало сжавшего зубы Орочи, — так было хорошо.       — Ам! Ам! Ам! — Змей покрывал шею и грудь вовсе не невинными укусами, лишь благодаря опыту шиноби и ирьёнина не задевая артерии и крупные вены. Но ка-а-ак же это было вкусно! Как же восхитительно было сжимать зубы на живой плоти, чувствуя, как она отзывается в ответ — и отзывается не паникой и попытками убежать, а принятием и даже счастьем.       Вскрывать грудную клетку пришлось языком. Это была нынче единственная его конечность, способная создать скальпель чакры. Конечно, такой козырь, как возможность творения техник языком, он бы предпочёл скрыть... В обычных условиях. Но ради такого...       — Больно? — поинтересовался Орочи, делая необходимые разрезы.       — Больно, — согласился Джирайя. — Но хорошо...       Он всё ещё продолжал улыбаться — и, вопреки здравому смыслу, эта улыбка не выглядела пугающей. Даже яркая рана на подбородке и сочащаяся из укусов кровь не делали Джи похожим на мученика. Потому что не бывает мучеников, ТАК глядящих на своих палачей. С теплом. С любовью. С поощрением.       Орочимару пришлось зажмуриться, чтобы не ослепнуть от этого взгляда. По телу Змея то и дело пробегала дрожь возбуждения — не сексуального, нет. Так потряхивает охотника, почти догнавшего опасную добычу. Так скалится гончая, идущая по горячему следу. Так дрожит учёный на пороге гениального открытия.       Что-то, недоступное ранее, даже не мыслимое никогда доступным — на расстоянии руки. Только протяни и чуть сожми ладонь. Чужая жизнь, такая яркая, полная, настоящая... Опьяняющая тем, какая она живая — и так щедро, без сомнений отдаваемая ему в руки. В полумёртвые холодные ладони полумёртвого саннина.       Отдаваемая с радостью.       Орочимару не считал себя особо достойным, но так же точно не был дураком, чтобы отказываться от такого подарка. Он проник языком в один из разрезов и снял передний отдел грудной клетки, как крышку шкатулки, открывая восхитительное нутро. Живые, функционирующие прямо на его глазах внутренние органы... О-о-о...       Он зарылся в тёплое нутро лицом, бережно, сокровенно... Краем сознания он как-то понимал, что у Джи в голове должна быть только одна боль и любое его движение только увеличит её, но не мог сдержаться и не пощекотать трепетно сжимающиеся лёгкие языком.       «Руки, мне нужны руки!» — с отчаянием подумал он, глядя на судорожно сжимающееся сердце. Те, словно проникнувшись уникальностью случая, присмирели и достаточно сноровисто приподняли сердце, не отрезая его от артерий, а только беря...       — Это и правда мне? — с почти детским восторгом спросил Орочи. — Ты действительно отдашь его мне?       Джирайя судорожно булькнул кровью, но каким-то чудом всё же смог достаточно внятно ответить:       — Ты же хочешь. Бери...       Глаза непроизвольно закатывались, да и тело сходило с ума от боли. Не такой, как вчера, сугубо физической, — только приятнее она от этого не стала. Но... Эта боль словно доносила до каждой мышцы, до самой крохотной клетки, что он наконец-то нужен. Что это от него Орочи настолько сходит с ума, что наконец-то позволил себе скинуть маску змеиного саннина. Наверное, только таким неподдельным безумием и можно было пробить толстый панцирь его паранойи. Пробить — и почувствовать в руках не сердце, но душу Орочимару. Так легко сжать пальцы, привыкшие убивать — ломая, калеча и сминая.       И так сладко вместо этого невесомо погладить, чувствуя ответные прикосновения на своём заходящемся в судорожном биении сердце.       А потом Орочимару как-то застенчиво на него посмотрел...       ...и разом заглотил сердце, смыкая зубы на артериях. Рукой он крепко придержал их, чтобы не кровили, а сам прикрыл глаза, наслаждаясь движением сердца Джи внутри него...       Джирайя что-то пробулькал, возвращая Орочи с небес на землю. Ай-ай-ай, это совсем не хорошо!       Змей отрыгнул сердце, проверил его Шосеном и начал спешно приращивать обратно. Ткани срастались быстро, безо всякого сопротивления, что иногда проскальзывает у шиноби, когда они не доверяют ирьёнину... То есть почти всегда. Орочи залатал наспех связи, завёл Райтоном сердце, продиагностировал... Нормально, жить будет. Хотя с виду и не скажешь.       — Говорил же, сломаю, — с сожалением произнёс он, наклонившись к лицу Джи.       Жабий саннин зашёлся приступом булькающего кашля. Фуин замерцала, пытаясь привести этот организм в относительно стабильное состояние. А Джирайя — псих, как есть псих! — вдруг тихо рассмеялся:       — Ты обещал пытать нежно... Оказалось, даже убиваешь приятно. Только лечишь потом больно...       — Радость моя... — обращение сорвалось с языка совершенно естественно и правильно. — У меня так комплекс неполноценности будет. На твоём фоне я почти адекватен.       И, решив больше не смешить пациента, принялся за дело. Ничего сложного, разве что надо было сделать всё очень тщательно и почти без рук. Но, кажется, Орочимару действительно был настолько крут как медик, что мог себе позволить ненадолго сожрать сердце партнёра.       Часа через три Джи таки удалось стабилизировать и переложить на кровать. Его жизни ничего не угрожало, но вот реабилитация грозила стать тяжёлой и долгой. Орочи оделся, ненадолго вышел, пригнав Кабуто убираться, и сам умылся, благо репутация у него была такая, что никого окровавленным лицом он не удивит.       Где-то в процессе его посетила дилемма: расставаться с Джи не хотелось даже на минутку, но торчать весь день в комнате пленного ему не с руки. Тащить в свою спальню? Паранойя против, хотя Джи же совершенно никакой. Ему бы есть самостоятельно смочь, не то что сражаться... Тогда, наверное, лучше в медотсек, а не в спальню, но... Даже в таком виде, израненный, но не сломленный, Джи казался ему невероятно сексуальным. После некоторых колебаний Орочимару плюнул на здравый смысл: последние события дали понять, что от него одни проблемы, — и организовал перемещение Джирайи в свою спальню. А что кровать там всего одна — так кого это смущает?       Разве что Кабуто. Но Якуши даже полезно: пусть развивает гибкость мышления. А то прямо стыдно за такого ученика перед Джи.       Джирайя умудрился нагло проспать весь процесс перетаскивания его в кровать Змея. И по завершению процесса продолжил использовать спальню по прямому назначению: спал. Спокойно, расслабленно, словно и не его несколько часов назад фактически разделали заживо. Орочи в очередной раз восхитился непостижимостью этого человека. Бывают же такие.       Восхититься-то восхитился, а вот облизать не забыл, проверяя свою работу... Как по разделыванию, так и по собиранию обратно. И ещё раз проверяя, что вот это вот всё — его. И тело, и душа.       Если так подумать, Орочимару не в первый раз отдают всё это. С охотой и радостью. Но одно дело детишки, которым больше и предложить-то нечего, и совсем другое — Джи. У которого могло бы быть всё и немножечко даже больше.       Джирайя проспал трое суток, за которые следы операции порядком подзажили. Кабуто, исправно таскающий учителю еду, лекарства и документы, косился, но так и не рискнул спросить, что делает подопытный образец в кровати Орочимару-сама. Змей с неудовольствием подумал, что самое банальное объяснение насчёт секса его помощнику в голову явно не приходило. Нет, точно надо что-то с этим делать!       Джи умудрялся занимать большую часть кровати, быть настолько тёплым, что под одеялом становилось невыносимо жарко, немыслимым образом сбивать в колтуны не только собственную гриву, но и волосы Орочимару. Но при всём при этом оставался такой искушающей скотиной, что Змей его не трахнул только из опасений похерить всю работу по реанимации.       Но что правда, то правда, таким живым Орочи давно себя уже не чувствовал.       А четвёртый день начался с того, что Джирайя подгрёб Змея под бок и крепко обнял совершенно здоровыми руками.