Часть 6
9 июля 2015 г., 17:19
А четвёртый день начался с того, что Джирайя подгрёб Змея под бок и крепко обнял совершенно здоровыми руками.
...за что оказался тут же опрокинут на спину и внимательнейшим образом исследован.
— И тебе доброе утро, — рассеяно проговорил Джи, глядя на тихо матерящегося Орочи, который совершенно игнорировал его персону. Джи стало немного даже обидно: до этого он так явно себя подопытным кроликом не чувствовал.
— Сейчас вечер, — буркнул Орочимару, бессильно ударив кулаком по кровати. — Я должен был это предвидеть!
После полного очищения, во время которого был немалый такой риск сойти с ума, шла не менее сложная стадия: полный покой и расслабление. Заслуженный параноик планировал это время провести где-нибудь высоко в горах, за семью печатями, в обнимку с курительными травами и едой. А вот Джи хватило просто выспаться в компании со Змеем...
Джирайя перевернулся на бок, подпирая голову ладонью и внимательно разглядывая что-то лихорадочно обдумывающего Орочимару. Потом изогнул губы в грустной улыбке:
— План экспериментов полетел, да? Будешь снова ранить?
Чувствовать себя здоровым было замечательно. Просыпаться в обнимку с Орочи было и вовсе сказочно. Но Джи достаточно знал бывшего сокомандника, чтобы не сомневаться: никакие чувства не помешают тому вернуть экспериментальный образец к нужной кондиции. Не то чтобы это было критичным: в конце концов, Джирайя сам согласился, да и к боли ему было не привыкать — но... Не хотелось. Просто не хотелось.
Орочимару задумчиво посмотрел на него, досадливо цыкнул:
— Не получится уже, оболочка слишком плотная, тот дурацкий ножичек просто соскользнёт. Биджу! Последний этап проворонил! И ведь были все предпосылки, мог понять!.. С-с-с... Чего пялишься?
— Ты красивый, — с обезоруживающей искренностью заявил Джирайя.
И потянулся прикоснуться — кончиками пальцев к скуле, не будучи уверенным, что Змей позволит... Хотя позволил же спать в обнимку. Это Орочимару-то? Мысль была абсурдной, но реальность подтверждала этот абсурд. А Джи совершенно не хотелось сейчас искать двойное дно в чужих поступках и решениях. Для него самого всё было кристально ясно — и он был готов просто принять заморочки Орочи без попытки расковырять их на составляющие.
Если Змей и в самом деле собирается пройти через тот ритуал... Ничего этого будет не нужно. Он сам поймёт.
— С-с-скотина, — «дружелюбно» прошипел Орочи, проведя взглядом по всей длине здоровой руки и чисто по-змеиному дёрнул головой, кусая чужое запястье.
Джирайя тут же протянул другую руку, пропуская между пальцами прядь тёмных волос. Укус его не волновал совершенно.
— Красивый, Орочи, уж можешь мне поверить. Очень красивый.
Тот сжал зубы посильнее и слизнул выступившую кровь. Очень хотелось перекусить кость, раздробить её на мелкие кусочки, причинить максимальную боль, чтобы этот идиот понял... Понял, что его надо бояться. Но здравый смысл подсказывал: не поможет. Не после почти вскрытия.
— Ненавижу, — злобно сообщил Орочи и потянулся за поцелуем. — Чего ж ты такой живой-то, с-сволочь?
Джи снова улыбнулся, всё-таки очерчивая кончиками пальцев контур лица Змея.
— Это у тебя нужно спросить. Недавно назвать меня живым ты не мог.
И продолжил без всякой связи с предыдущим:
— Какой же ты всё-таки... Тебе ученики стихи не посвящают?
Орочимару чуть приподнял бровь.
— У них нет времени на подобную ерунду! — заявил он, а потом осёкся. — А вот убийства — да, посвящали.
И, прежде чем Джи успел ещё что-нибудь ляпнуть, укусил его за нижнюю губу. Широкая ладонь тут же легла на затылок, не давая отстраниться, а укус как-то плавно и совершенно естественно перетёк в поцелуй. Не ласковый: о нет, мягкостью тут и не пахло. Жадный. Требовательный. Глубокий. Как будто Джи хотел не то высосать что-то, не то наоборот — влить.
— А хочешь, посвящу? — спросил он немного погодя, облизывая прокушенную губу.
— Хочу, — неожиданно для себя заявил Орочи. — Всё хочу. Всё, что сможешь дать...
— Договорились, Орочи, — выдохнул Джи, откидываясь на подушку и увлекая Змея за собой. — Но смотри, я тебе ещё и роман посвящу… Если будет время на такие глупости, — последняя фраза была сказана с чуть заметной насмешкой, но такой... Не обидной. Максимум дружеская подколка. — А то посвящать убийства — это так банально.
— Что умеют, то и посвящают, — немного обиделся Змей. Всё-таки его ученики — тоже продукт его стараний. И уж чего-чего, а светского воспитания им точно неоткуда было достать. — Не всем же писателями быть.
— Одно другому не мешает... — Джи медленно провёл ладонью по спине Орочимару, оглаживая позвонки. — Мне в любом случае не посвящали ни того, ни другого... Хочешь, натаскаю их?
Змей, представив такую перспективу, в ужасе распахнул глаза. Способность Джи уничтожать своим присутствием любую дисциплину было сложно переоценить. А уж чему знаменитый писатель-извращенец может научить... Среди найдёнышей и так дружба с головой — не самое распространённое явление.
— Нет, спасибо, — отказался он.
Джирайя отказу ничуть не обиделся, наоборот, даже рассмеялся: негромко, но от души. Запустил руку в волосы Орочимару, погладил затылок:
— Кусай, ты же хочешь.
И чуть голову запрокинул, как нарочно подставляя шею.
Впрочем, почему "как"?
У Орочимару перед глазами всё помутилось. Самоконтроль сделал ручкой и чуть ли не сам толкнул его к желанной шее, заставляя сжать зубы крепко, но метко и аккуратно, чтобы не задеть артерию. Сломать человека очень и очень просто, как физически, так и морально. Просто сделать так, чтобы человеку уже было плевать на своё тело или он отдал его чуть ли не с радостью.
Но в том-то и дело, что Джи не был сломлен. Он был жив, почти здоров, с рабочими руками и чакрой. Он мог бы в любой момент слинять Обратным Призывом или начать сопротивляться. Но он сам подставлялся под укусы... И в склонности к мазохизму, опять же, подозревать не приходилось из-за полной живости и целостности.
Орочимару сжал зубы, прижимаясь со стоном, желая быть как можно ближе, под кожей, в сердце... Чтоб не смылся, не убежал... У него была возможность, а теперь всё. Нарвался. Никуда Змей его не отпустит.
Хотя кто ещё кого не собирался отпускать, оставалось вопросом открытым. Джирайя вроде бы не сжимал руки до хруста, не впивался зубами и ногтями... Но это было и не нужно. Орочи, он ведь змей и есть: попытаешься слишком сильно сжать пальцы — и выскользнет, да ещё и ядовитым укусом одарит. А протяни раскрытую ладонь — может, тоже укусит, а может, и заползёт погреться от тепла тела. И Джирайя протягивал, не обращая внимания на боль от укусов физических. Он её почти и не замечал. Что боль, если каждый раз, когда Орочи сжимает зубы, в груди сладко ёкает от того, что — нужен. И важен — потому что назвать ранами аккуратные следы от зубов было даже как-то неловко. Особенно если знать, что именно может сотворить с человеческим телом Белый Змей за считанные секунды. На фоне этого такие укусы выглядели даже деликатными... Но все эти мысли проходили фоном, потому что Джи буквально захлёбывался. Захлёбывался от того, что уже отвык быть настолько живым. Хотелось, чтобы Орочи мог тоже это почувствовать, но Джирайя просто не знал, как можно этим поделиться — и поэтому делился тем, чем мог. Тем, что Орочимару хотел и мог принять.
Сердце — значит, сердце.
Руки — значит, руки.
Но ведь на самом деле змеиный саннин стремился не к этому.
* * *
После того, как Орочимару окончательно убедился, что Джирайя совсем спятил... Раза эдак три убедился... Перед Змеем встала дилемма. Точнее, даже дилеммой её назвать было неправильно, потому что выбора как такового у него не было: между возможным безумием и смертью он уже выбирал безумие и в этот раз менять своё решение не собирался. Но, разумеется, ему было страшно. Не боятся только глупцы и мертвецы, и ни тем, ни другим Орочимару не был. Но он был саннином и умел поступать наперекор той призрачной змее, что сжимает нутро. Перед тем как приступить к первой фазе своего лечения, он проверил учеников, кто где накосячил. НЕ накосячить подростки не могли просто физически, этого даже обучение у змеиного саннина не исправит. Зато его милая улыбка заставляла подростков быстрее шевелить задницами, чтобы сгладить последствия своих действий... Правда, требовалось проследить, чтобы ученики именно исправляли, а не расширяли свой косяк, но Орочи с этим справлялся. Запугав всех до нужной кондиции, Змей отправился в девятую лабораторию, оборудованную под ритуал очищения. Закрыл за собой дверь. Активировал фуин. Лёг на ритуальный камень. Затянул ремешки нитями чакры... Полезный инструмент, к слову, хотя извращаться до уровня марионеточника он не стал. Слишком много усилий ради такого посредственного результата. Не отвлекаться. Погрузиться в медитативное состояние. Открыть «духовный глаз». Ужаснуться количеству консервированного горя в своей душе. И полопать сколько возможно, пока не накрыло. Накрыло... Ну, скажем так, горло он себе посадил за первые три минуты, а для использования специфических техник звука — которые, например, помогали ему внятно говорить с высунутым языком, — катастрофически не хватало концентрации. Также не хватало концентрации, чтобы НЕ использовать техники — один из гранитных камней треснул и начал крошиться. Орочимару несколько раз проваливался в спасительный обморок, но тут же, почти мгновенно, вытаскивался из него болью. Силы оставались, только чтобы шипеть... Сейчас, прикованный к столу ремнями с фуин, он казался себе донельзя беспомощным и ни на что не способным. И самое ужасное — мысли и воспоминания, возникающие в мозгу, были не его. К сожалению, не было образцов, чтобы внимательно и безопасно изучить, как смена тел влияет на душу... А она влияет, да ещё как. Змея согнуло, но на этот раз не от боли, а от удовольствия. От чужого удовольствия, законсервированного в нём одним из бывших тел. Орочимару уже не помнил его (или её?) имени, но свой след он или она в нём оставила. И затем снова всепоглощающая боль. Когда всё закончилось и тишина комнаты вновь стала единственным, что он ощущал, Орочимару чуть не заплакал от бессилия. От консервированных эмоций он избавился хорошо, если процентов на пять.* * *
Джирайе было неспокойно. Вроде бы и причин для этого не наблюдалось: Орочи умотал его до состояния блаженной лужи, а сам пошёл наводить страх и ужас среди своих... Подопечных? Подчинённых? Ками его разберёт, кем были эти талантливые дети для змеиного саннина. То, что сами они готовы на Орочимару буквально молиться, у Джирайи не вызывало ни сомнений, ни удивления. Скорее сочувствие: сам был почти таким. Почти — потому что они с Орочи всё-таки изначально оказались почти на равных. Да, гений против бездаря... Но всё-таки потом, когда Джи немного повзрослел, они сражались плечом к плечу и шли наравне. А эти дети могли предложить Орочимару только свои тела с кеккей генкай в качестве очередного сосуда для перерождения. Джирайя не сомневался, что делали они это добровольно и с отчаянным желанием быть нужными хотя бы так. Равно как и в том, что у них было мало шансов стать для Орочи более значимыми, чем редкие инструменты или новые дзюцу. И то, что среди них Змею ничего не грозило, сомнений не вызывало тоже. Не грозила опасность и самому Джирайе: уж что-что, а направленную угрозу саннин научился чувствовать предельно хорошо. Не всегда прислушивался к этому чувству, но ощущал — несомненно. Все шиноби, пережившие определённый рубеж, развивают подобное чутьё на опасность. Джирайя по праву гордился своим, позволяющим ему не только успешно выживать, но и добывать необходимую информацию... Но сейчас ему не грозило даже слабительное в чае от Кабуто. И, тем не менее, на душе было муторно, и вместо расслабленного валяния на кровати или, к примеру, написания обещанных хокку, внутренности сжимало в пружину непонятным направлением. Сорваться, куда-то спешить, что-то делать... А что — непонятно. Будто застыл с кунаем наизготовку, а противника-то и нет. Может, и не было, а ветка случайно хрустнула... Только вот опыт подсказывал жабьему саннину, что случайно не хрустят даже сугубо метафорические ветки. Помаявшись ещё несколько минут, Джи решительно плюнул на возможные проблемы и решил разобраться с источником своего беспокойства. Правда, его сначала нужно было определить и найти, но такие мелочи саннина давно не смущали. Фуин на комнате оказались скорее защитного свойства, так что обеспечить себе выход оказалось не в пример проще, чем из давешней комнаты-камеры. Кого-то встретить Джирайя не боялся. При всём уважении к педагогическим талантам Орочимару, тягаться с саннином, причём основательно так приведённым в порядок, им было пока не под силу. Даже старательно хорохорящемуся Якуши. А если найдётся сам Орочи... Ну, что-то Джирайе подсказывало, что все проблемы, как обычно, связаны именно с ним. Но что могло случиться с Белым Змеем в самом центре его собственной базы? Рационально мыслить и выбирать дорогу среди одинаковых коридоров Джиирайя даже не пытался: он в любом случае не знал, где находится спальня Орочи относительно хотя бы его прошлой комнаты, не говоря уж о лабораториях. Хотя лаборатории, по логике, должны быть рядом — чтобы далеко ходить не приходилось. А вот полигоны, по всё той же логике, стоило расположить на окраинах сети пещер и переходов... Очередная дверь показалась Джирайе смутно знакомой. Саннин остановился, задумчиво разглядывая прихотливые завитки фуин на камне, припомнил, что вроде бы именно за этой дверью находилась та комната с каменным алтарём, в которой Орочи проводил ритуал. Догадка заставила задохнуться на миг, а ещё секунду спустя Джи лихорадочно взламывал охранные печати, готовый при необходимости хоть напрочь проклятую стену разнести. — Сумасшедший, точно сумасшедший... Ну почему один-то?! — Туда нельзя... — Сгинь! — рявкнул Джирайя, даже не глянув, кто это там попытался голос подавать. Ему как раз удалось нащупать слабое место в вязи защитных печатей. Точнее, не слабину, а повреждение — но думать об этом было некогда. Джи вихрем влетел в лабораторию, не глядя шарахнул сферический барьер, отсекая дорогу любому, кто попытается шагнуть следом... И сглотнул в бесполезной попытке смочить мгновенно пересохшее горло при виде Орочи, привязанного ремнями к алтарю. Такого измученного, такого... — Орочи... — Джи не заметил, как оказался возле этого алтаря на коленях. — Смотри на меня. Ты справишься. Обязательно. Я помогу. — М-м-м, — тот повернул голову, отворачиваясь. — Тебя ещё тут не хватало. Уходи. Вышло до отвращения хрипло и неуверенно. — Ты не должен справляться один, — Джи усилием воли заставил руки не трястись, а мягко лечь на плечи. — Это не нужно. Я тогда тоже держался за тебя... Может, из меня не лучшая кандидатура, но твоих птенцов сюда пускать точно не стоит. Ты сильный, Орочи, очень сильный... Ты справишься и один. Я хочу, чтобы тебе просто было хоть немного легче. — Думаешь, твоё присутствие что-то изменит? — злобно просипел Орочи, дёргая рукой. Ему почти удалось отстегнуть ремень нитью чакры. Сознание будто раздвоилось: умом он понимал, что Джи тут совершенно ни при чём, но остатки чужой боли в «крови» заставляли злиться, обижаться и капризничать. «Так и до отравления недалеко», — понял Змей. Тут же на него будто обухом легло осознание, что затягивать процесс нельзя ни в коем случае, иначе душа адаптируется к этому уровню боли и сама будет её генерировать, разрушая оболочку. — Ладно, — выдохнул Орочимару, не давая подбирающему слова Джи высказаться. — Проверь фуин и продолжим. — Я поставил барьер, — коротко сообщил Джирайя, всё же поднимаясь на ноги. Он уже заметил растрескавшийся камень в одном месте и был согласен с мыслью, что лучше перестраховаться, чем позволить кому бы то ни было увидеть Орочимару уязвимым. Само осознание, что Змей может быть таким, наполняло душу щемящей нежностью. Впрочем, Джирайя знал, что самому Орочи он об этом не скажет — уж точно не сейчас. Слишком хорошо помнил, как хотелось цапнуть корень всех своих бед за волосы и приложить об камень. Чтобы и лицо в кровь, и губы в лепёшку, и не кривились больше в этой снисходительной усмешечке... Наверняка у Орочимару хватало своих тёмных пятен, которые не хотелось бы вспоминать. — Выйдешь или впустишь кого — и твоя смерть будет очень медленной и мучительной, — пообещал Орочимару. — Изобретательности мне хватит. Затем невольно набрал побольше воздуха, закрыл глаза... И быстро, пока не передумал, полопал ещё порцию, заливая чёрным обжигающим ядом собственную душу. Кричать он больше не мог, а вскоре и хрипеть получалось с трудом. Чужая боль выходила вперемешку с его собственной... Нет, он был уверен в каждом из своих решений и ни за что не поступил бы по-другому. Но уверенность в том, что лучшим выходом из капкана будет отрезание собственной руки, боль от процесса не блокирует. Разве что уменьшает. Чуточку. Когда всё закончилось, Орочимару скривился. Медленно, слишком медленно... Он не может вот так останавливаться, собираться с духом и снова лопать... Слишком много времени уходит на это, слишком велик шанс привыкания. Бездумно, на одном адреналине, он сформировал из своей «духовной крови» змейку, единственной целью которой было лопать законсервированные эмоции, несмотря ни на что. Змейка оказалась проворной и взялась за работу, даже не дав отдышаться. Всё. Пан или пропал. Или он сойдёт с ума. Или всё закончится сегодня. Джирайе было жутко. Так жутко, как не бывало даже под Ки Девятихвостого в полную силу. Так, как не колотило его совсем недавно во время сенсорной депривации, когда показалось, что он растворяется и исчезает. Орочимару выламывало так, что прочнейшие ремни натужно скрипели, едва справляясь с силой судорог. Это не считая низкого хрипа-шипения, потому что кричать Змей уже не мог, а уж взгляд мог заставить поседеть в самом буквальном смысле. Хуже всего было то, что Джирайя не мог сделать почти ничего. Ни вмешаться, ни оттянуть часть боли. Только прижимать ладони к плечам Орочи, мелкими порциями передавая чакру — не потому, что Змею не хватало собственной, а ради неуловимого чувства единения, когда обмениваешься энергией. Да ещё говорить. Не умолкая, обо всём, что придёт на ум. Спроси его кто — Джи не смог бы ответить, говорил он о прошлом, нёс полную ерунду или цитировал похабные романы. Самым важным казалось не молчать. Говорить, чтобы голос стал ещё одним якорем... ещё одним шансом, что Орочи действительно справится. — Сними, — прохрипел вдруг Орочимару, замирая напряжённой статуей. — Сними ремни. Мысль о том, что это может быть опасно, возникла первой же. Джи знал, какой пакостной сволочью может быть змеиный саннин. Примерно представлял, насколько ему сейчас должно быть хреново. Прекрасно отдавал себе отчёт, что Орочи может попытаться выместить эту боль на нём, калеча и раздирая в лоскуты. И с весёлой бесшабашностью плюнул на все доводы разума, сноровисто расстёгивая ремни и размыкая фуин. В конце концов, сразу убить его у Орочи не выйдет. А если ему так легче будет переносить свой ритуал... Ну, лечить потом тоже ему ведь. Но вместо того, чтобы ударить, Орочи скатился с алтаря на противоположную сторону, рукой захватывая волосы в хвост. И тут же его начало нещадно полоскать. Джирайя на целых три секунды застыл, пытаясь осознать тот факт, что Орочимару тоже может банально блевать. Совсем как Тсу, в очередной раз перестаравшаяся с саке... А потом присел рядом, осторожно подхватывая Змея под плечи правой рукой и придерживая волосы левой. У Орочи и так-то руки почти не работали, а тут ещё и ритуал. Может быть, со стороны зрелище чуть ли не выворачиваемого наизнанку Орочимару смотрелось не слишком приятно, но Джи чувствовал себя дурак дураком. Не от того, что не испытывал отвращения: ками помилуй, где шиноби и где брезгливость? Потому что это было каким-то извращённым подтверждением, что Орочи до сих пор живой. Настоящий, несмотря на все свои техники. — Может, воды? Орочимару оторвался от своего увлекательного занятия и выдал четырёхэтажный загиб, посылая проклятья на голову «белобрысого тупицы, которого в детстве уронили с макушки статуи Мадары в Долине Завершения» десятка три заковыристых эротических пожеланий. Даже о боли и хрипоте на некоторое время забыл. Джирайя умилённо внимал: Орочимару матерящийся, причём не какой-нибудь высоконаучной дрянью, относился к той же категории, что и Орочимару блюющий. — Я так понимаю, это «нет»? Или «куда мне воду, от воздуха блевать охота»? Замолчав на секунду, Орочи уже не смог продолжить загиб и снова склонился, извергая из себя чёрную слизь. Через некоторое время он замер, обмякая на руках. — Всё? — осторожно спросил Джи. — Нехт... — прохрипел Змей. — Не могу больше. Совсем не могу... Да вот только остановить змейку-технику уже не получалось, она с безжалостностью безмозглой скотины всё лопала, лопала и лопала законсервированные эмоции. И Орочимару был не в том состоянии, чтобы поймать её и показать, кто в доме хозяин. А потом его скрутил голод. У найдёнышей это вообще повторяющаяся тема. Более частая — только страх перед самим Орочимару. — Ах ты ж ё... — проговорил он, изворачиваясь в руках и цепляясь за Джи так, что если бы Змей нормально чакру контролировал, то всё бы ему переломал. А так только пара синяков. — Как жрать охота-а-а-а... Ав... Ещё даже не половина... Заявление про жрать вогнало Джи в самый настоящий ступор. Потому что логичным было бы просто покормить — но в карманах он паёк не носил, а выходить из лаборатории было нельзя. Да и вообще, мало ли что Орочи надумает даже за несколько минут одиночества? Призвать же какую-нибудь жабу для скармливания змеиному саннину было мыслью настолько циничной, что Джи даже не стал задумываться, что более неприемлемо: скормить Орочи боевого товарища или накормить Орочи лягушатиной. — Ну... Не надо есть меня? Я жёсткий и невкусный... — немного растерянно протянул Джи, прижимая Змея к себе покрепче. — А не надо подавать соблазнительных идей! — ткнул его в плечо Орочи. — Вообще, ты раньше был как-то не особо против. — Раньше ты пытался есть меня, а не котлету в виде моих мышц, — возразил Джирайя. С растерянностью всё же удалось немного совладать, и мозги, пусть со скрипом, но заработали. Да, у призывных жаб нельзя было разжиться едой — точнее, при нужде они поделились бы рационом, но на человеческий вкус всякие насекомые были, мягко говоря, не очень. Но ведь можно было их и как гонцов использовать. Благо теперь Джирайя был не единственным, подписавшим договор с жабами. — Ты только не нервничай, — на всякий случай предупредил он Орочимару, надкусывая палец. Призвать именно тех жаб, с которыми был налажен контакт у Наруто, оказалось не так-то просто и потребовало немалой концентрации. Да и Гаматацу, наткнувшись на голодный взгляд Орочимару, который ещё и облизнулся при виде такой горы мяса, чуть не ушёл Обратным Призывом сразу же. — Стой! Если ты сейчас сходишь через Призыв к Наруто и принесёшь сюда еды, обещаю через неделю накормить тебя до отвала всем, что ты захочешь! Жаба-лакомка тут же приободрился: — Призови меня через несколько минут, Джирайя-сан! — Надеюсь, ты не имеешь ничего против рамена? — Ам... Рамен... — сейчас Орочимару был готов сжевать даже собственное кимоно. Джи с трудом сдержал смешок: не стоило дразнить и так находящегося на взводе Орочи. А то вдруг Наруто как раз к этому моменту подъел все свои запасы и привычно питается в Ичираку? Выждав для верности минут пять, за которые Змей почти обглодал его взглядом, Джирайя снова сложил печати Призыва. — Ого, — оценил он количество прихваченной Гаматацу еды. — За такое я тебя даже дважды до отвала накормлю. — Спасибо, Джирайя-сан! — жаб нервно покосился на Орочимару, сгрузил принесённые пакеты и поспешил уйти, пока его самого тоже не зачислили в продовольствие. — Странно, откуда это у Наруто столько нормальной еды... Орочимару такими философски вопросами не задавался, раздирая пакеты в поисках чего-нибудь относительно съедобного. Первым попался огромный сырой свиной окорок. — Э-э-э... Орочи, а тебе потом плохо не будет? — осторожно спросил Джи. Тот злобно на него посмотрел, откусил массивный кусок, прожевал. — Ну, приятного аппетита тогда. Змей кивнул, решил, что жевать — это слишком долго, и попробовал окорок заглотить целиком. И, как ни странно, ему это удалось. Где-то на последних движениях у него включился мозг и задал сакраментальный вопрос: «Ну нахуя-а-а?!» Оправдывать свою глупость Орочи не стал и заполировал трапезу бутылочкой соевого соуса. — Фу, окорок мороженный был, — заявил наконец он. — Хорошо, что вообще был, — Джирайя с некоторым удивлением отрыл в пакетах помидоры, по некоторому размышлению признал их слишком малокалорийными, протянул Орочи ещё тёплый хлеб. Задумчиво посмотрев на него, Змей покачал головой. Всё-таки, несмотря на прозвище, такие трюки с заглатыванием просто так не давались. Зато организм так охренел, что даже не пытался подкладывать ему боль. Ай, стоило только вспомнить. — Джи? Жабий саннин молча обхватил Орочимару руками, прижимая к себе и делясь теплом тела: в пещерах вообще было нежарко, а у Змея временами был истинно змеиный метаболизм. — Тебе обязательно лезть обратно на эту каменюку? — А ты удержать меня сможешь? — уточнил Орочи, чувствуя, как змейка подбирается к самому большому комку... к только его, личному. Самому-самому тяжёлому и огромному. Вместо ответа его опутало резко удлинившейся гривой волос. Орочимару ещё помнил, как такой кокон держал атаки Призывающего Саламандру Ханзо, защищая самого Джирайю или Тсунаде. Змею на себе эту технику испытывать не доводилось, но сжали его волосы никак не слабее ремней. — Удержу. Казалось, даже змейка засомневалась, лопать ли эту громадину. Ну, так сперва почудилось Орочимару, но оказалось, что мелкая, собранная на коленке техника просто не могла прогрызть плотную оболочку. Эту хрень должен лопать он сам. Есть возможность подождать, скрыться малодушно, попытаться восстановить силы... И она же — возможность того, что Орочи никогда не хватит духу взяться за чистку снова. — Осталась последняя, — глухо сообщил он. — И самая большая. Я выдержу? Джирайя глубоко вздохнул, прикрыл глаза, обдумывая ответ на вопрос. Сжал руки чуть крепче. — Да. Ты — выдержишь. И чуть тише добавил: — А я — помогу удержаться. Орочимару закусил губу и чуть кивнул, обозначая, что он принял ответ. А решать-то всё равно ему... А если ЭТО уничтожит саму его душу, вряд ли он сможет восстановиться даже из печатей. Остаться без рук на следующую вечность уже не казалось ему такой плохой перспективой. «М-да... С таким настроением и правда лучше сдохнуть», — грустно подумал он, прекрасно зная, что, сбежав один раз, будешь бежать всю жизнь. Ну, не считая отступления для перегруппировки и сбора сил, это не бегство, а так, манёвр усыпления бдительности. Поняв, что ещё чуть-чуть, и он окончательно завязнет в мыслях ни о чём, Орочимару изо всех сил ударил ком, приказывая ему распасться... Чернота хлестнула в него, заполняя до кончиков пальцев. И Змей сделал то, до чего так и не дошёл за все часы пытки. Разрыдался. Вина, жгучая, хорошо спрятанная, но всё равно ощутимая, хлестала и била по сознанию, снова и снова. Он никогда не жалел о своём выборе и теперь жалел о них всех разом. За каждую нанесённую рану, за каждую отнятую жизнь... За каждое разбитое сердце. Это было то, что он старательно прятал от себя, ибо испытывать муки совести — неэффективно. И это было то, что незаметно, каждым своим движением отравляло и подтачивало его, заставляя считать самого себя чудовищем... Гордиться этим... Использовать себе на пользу. Но на деле... — Я... Не... Чудовище... — проговорил он сквозь всхлипы. Его выворачивало наизнанку, вырывая ядро личности, выплёскивая его наружу, во внешний мир, во внешнее осознание. Он не хотел... На самом деле не хотел... Просто не нашёл другого выхода. Не захотел искать. А ещё гений... Чудовищем быть проще. У чудовища не болит душа. Ему не бывает стыдно. А также его никто не может полюбить: не за что. А его любят. Терпеливо снося все попытки быть чудовищем, снисходительно позволяя прятаться в раковину. От самого себя. А ещё гений. Почти бессмертный. Почти бог... Ничтожество. Далеко не сразу Орочимару ощутил прикосновение. Да и ощутил ли? Ведь ему так отчаянно хотелось почувствовать хоть что-нибудь, кроме этой боли. Боли, перекрывшей собой всё остальное: ощущения тела, покалывания в каналах чакры, сжавшую его технику Джирайи. Это было слишком незначительно в сравнении с затопившим его озером черноты. Поэтому Змей целую... Вечность? Миг? осознавал, что в его мире возникло что-то ещё, кроме этой тошнотворной вины. Что-то, совсем-совсем с ней не связанное, непохожее. Лёгкое, почти трепетное прикосновение губ. Джи мучительно нежно сцеловывал текущие по лицу слёзы и смотрел так... Не было в этом взгляде боли, сожаления или жалости. Так... Так не могут смотреть на чудовище, каким бы сильным или даже равным ками оно ни было. И на ничтожество таким почти светящимся взглядом тоже не смотрят. И от этого взгляда боль начала уходить. Словно хлынула наружу — не в него, не во внешний мир, а в какой-то... Сток? Слив? В правильное место для всей пережитой боли. Она начала сливаться с каждым ударом сердца, с каждым вздохом, с каждым осторожным поцелуем. Боли стало ещё больше: освободилось место для новых порций, — но она, пробежав круг по крови, тоже уходила. Вдох — боль, выдох — облегчение. Вдох — боль, выдох — облегчение. Только не останавливаться, только продолжать дышать... Какие объёмы... Впору собой гордиться. Вдох — прочувствовать, простить, отпустить, — выдох... Вдох — прочувствовать, простить, отпустить, — выдох... И не надо ни у кого просить прощения, как твердят особо шизанутые религиозные деятели, простить надо самого себя. Вдох... Орочимару недоумённо моргнул. Кончилось? Уже? Ась? Как это может быть? Где? Точно всё? Он мысленно обследовал себя, но ни одной законсервированной эмоции так и не нашёл. Точнее, ни одного законсервированного комка боли. Но меж тем были в «крови» гранулы... Светлые такие, жёлтые, полупрозрачные. Что за?.. Змейка, не дав ему хорошенько всё обдумать, вцепилась в ближайшую, рассыпая кипучее золото по всей душе. Орочи тряхнуло так, как никогда до этого. Что может быть больнее самой боли?.. Любовь. Каждое невысказанное слово. Каждый задавленный порыв нежности. Каждое умиление, сочувствие, привязанность... Вся ласка — откуда только взялась, окаянная?! — каждый задавленный порыв. Все «нельзя», «не время» и «недостоин». Каждый рассвет. Каждый цветок, независимо от полезности. Каждый неловкий пушистый детёныш млекопитающих. Каждый небезразличный человек в его жизни. Откуда их столько? — Я не могу-у-у... — простонал Орочи, чувствуя, как грудь сжимает невидимыми тисками. — Лучше боль. Пожалуйста, пусть будет бо-о-оль... — Ты справишься, Орочи, — Джирайя высвободил руку, провел по щеке. — Это не страшно... Жить — не страшно. Наклонился и выдохнул почти в губы, затягивая взгляд своими сияющими серыми глазами: — Живи, Орочи. Не смей сдаваться сейчас, когда уже почти справился. Он глубоко вздохнул, сосредотачиваясь. Змей невыносимо устал, как морально, так и физически, но Джи прав: отступать сейчас было просто глупо. Поэтому он вздохнул ещё раз и нырнул в ощущения, которые так старательно отрицал. Любимая маска чудовища окончательно рассыпалась мелким песочком и утекла сквозь пальцы. Каждая высвобожденная любовь зеркально рождала вину. За то, что не сделал. За то, что не проявил. За то, что был слишком слеп, глуп и сконцентрирован на одном. Как эхо, как качели, оно перекатывалось из одного в другое, пока не исчезало, выйдя в незаметный, непонятный «слив». А потом снова. И снова. И снова. Любовь и боль. Но только потому, что сам дурак. Хоть и в чём-то гений. Смог, откопал, чистится. А сколько людей живут, так ни разу не задумавшись? Сколько продолжалась эта пытка, Орочимару сказать не мог. Просто внезапно... Однажды... Как-то вот вдруг всё закончилось и ток «духовной крови» стал ровным и сильным. Он моргнул, ощущая странную пустоту и ясность в голове. Словно все непрочувствованные эмоции до этого кричали, создавая шумовой фон, отвлекая, а он изо всех сил старался не обращать на это внимания. «А я ещё травкой успокаиваться хотел, — хмыкнул про себя он. — Какая травка, тут и взбешённый биджу перед носом понервничать не заставит». — Всё, — проговорил Орочи чуть хрипловато. — Кончилось. Можешь отпускать. Кокон волос медленно, словно неохотно, собрался обратно в растрёпанный хвост, а вот руки Джирайя так и не разжал. Его тоже здорово выбило из колеи: конечно, он не мог прочувствовать метания Орочи, как сам Змей во время проведения ритуала для него, — но и того, что досталось, хватило более чем. Больше всего сейчас Джи хотелось завалиться на кровать с Орочи в обнимку и хотя бы несколько часов не шевелиться. Ну, или искупаться, а потом завалиться... Такое нервное и моральное напряжение по телу било тоже нещадно, и кожу покрывала липкая плёнка пота. Одежду же можно было просто выжимать. — Не хочу, — честно признался Джирайя. — Хочу тебя на руках и в купальню тащить. Чтобы в горячую воду, да потом в чистую юкату... — Хороший план, — оценил Орочи. — Только давай по коридору всё-таки раздельно пройдём. Вроде у моих нервы крепкие, но, боюсь, такого зрелища они не переживут. М-м-м... Горячая вода... Кровать... Перспектива и впрямь была заманчивая, но сначала требовалось хоть немного подлечиться, а то зарёванный Орочимару — зрелище не менее впечатляющее, чем тот же Орочимару на руках у Джи. Змей по привычке сформировал Шосен в руке... И с лёгким удивлением уставился на активировавшуюся технику. Чего-чего? Так быстро? Да, тот факт, что он пережил этот ритуал, даёт ему немалые бонусы, но в перспективе же, а не прямо сейчас? Но раны от клинка Шинигами затягивались прямо на глазах. Как и натёртые ремнями ссадины. И синяки. И отёки. И даже желудок согласился, что он достаточно змеиный, чтобы переварить целый окорок. — Это ненаучно, — хмыкнул Орочимару. — Чудеса какие-то... — Так пользуйся, Орочи. Когда ещё свалятся-то, да чтоб хорошие, — Джи всё-таки расцепил объятия, с удовольствием потянулся. — Чаще почему-то выпадает жаба, отбирающая недельный запас продуктов. Орочи хохотнул, представив, что да, кому-то сегодня не повезло. Джирайя тоже улыбнулся, вынашивая коварный план натравить на кого-нибудь из змеёнышей Орочи Хенге под призывную змею с целью отбора продуктов: Гаматацу надо будет всё-таки кормить. А потом представил очередную объяснительную за издевательства над учениками и всё-таки расхохотался.
