Save my soul

Каждый новый вдох обжигал легкие, оставляя крупные волдыри, заметно щипавшие и мешающие движению диафрагмы, лишая организм необходимой порции кислорода, не позволяя затуманенному ненавистью мозгу соображать здраво. Крупная дрожь проходила по напряженному до предела телу, окровавленному ножу, до сих пор крепко сжатому татуированными пальцами, угрожая скорой встречей с деревом пола, а его хозяину – обмороком. Во рту было слишком сухо и горько, но Милкович продолжал говорить: – ...и отправили в детский дом, – мельчайшие детали трудного детства рассказывал он своему молчаливому слушателю, не поворачивая головы, пальцами второй руки рисуя в багряной луже на полу какие-то узоры, тут же стираемые с поверхности новым слоем алой жижи. Микки ненавидел красный. Слишком много ассоциаций вызывали в нем различные оттенки этого цвета, рождая неприятную горечь на кончике языка и знакомый каждому привкус ржавчины, скрежетавшей на плотно сжатых зубах, напоминая о самых ярких событиях детства. – Меня там изнасиловали, если тебе интересно, – просипел он, едва ворочая во рту языком, сдерживая в горле подступающую рвоту от наполнившего помещение запаха, и пытаясь сглотнуть. – Потому что я гей, – потерпев очередную неудачу, продолжил он, возвращаясь мыслями в старые душевые приюта, в мельчайших деталях воспроизведя в голове произошедшие той страшной ночью события. – «Сраный пидор» – так они говорили, когда забивали ногами мне в жопу грязную бутылку, – царапнув ногтями ручку ножа, вспомнил брюнет, замолкая в ожидании ответа, хотя прекрасно знал, что его он не услышит. Заполняя паузу в своем продолжительном монологе, Микки перехватил орудие расправы удобней и отчистил острое лезвие от остатков крови отца о собственные джинсы, избавляя нож от красного и сосредотачиваясь теперь на совершенно другом цвете. Милкович мог бы раньше назвать отражающий свет лампы металл серебристым, но теперь он четко видел разницу. Микки любил блеск серебра. Чистого, искрящегося на бледной коже его Хранителя, покрывающего худощавую фигуру причудливым рисунком, отмечающим каждое прикосновение Микки к мягкой коже Йена. Или тот, что видел он в расстилающейся по полу дымке, оповещающей Милковича о долгожданной встрече с рыжеволосым парнем. И, конечно, блеск крошечных искр на кончиках пальцев Хранителя, развлекающего ребенка фигурками из тумана или залечивающего рваные раны его тела. – Самый разговорчивый, кстати, теперь вряд ли сможет сказать хоть что-то, – возвращаясь к своему рассказу, поделился брюнет с Терри своей маленькой победой, окончившейся сломанной челюстью обидчика, отрезанным языком и продолжительным тюремным сроком Микки в колонии для несовершеннолетних. И рассказал отцу о годах, проведенных в компании трех стен и толстой ржавой решетки, не упуская ни одной детали: наркотическая зависимость, драки и новые знакомства, появление на пальцах татуировки, так заинтересовавшей мужчину при знакомстве, и долгожданное освобождение – брюнет рассказал ему все, не желая делиться лишь самым ценным. Тайна ночных визитов в камеру неземного создания, охраняющего его и оберегающего от новых ошибок, осталась в голове и сердце. – Я вышел три месяца назад, – тяжело сглотнув, подвел черту он под очередной главой своей жизни и вновь притих, поворачивая голову к обескровленному лицу, заглядывая в распахнутые грязно-серые глаза мужчины, собираясь продолжить. Но не смог осуществить желаемого сразу. Сосредотачиваясь на паре небольших цветных кружков, Милкович задумался о том, что глаза отца он помнит именно такими – мутные и блестящие от большого количества проглоченного алкоголя, с расширенными травкой и другими наркотиками зрачками, следившими за каждым движением маленького мальчика, пытающегося закрыть своим телом мать. Серо-голубые, совсем не похожие на его и мамины, оттенка чистого неба, они навсегда остались в его памяти, борясь за лидирующие позиции в воспоминаниях с другими, одного взгляда в которые хватало Микки для желания просыпаться по утрам. Брюнет ни у кого не видел оттенка, подобного цвету глаз Йена, и дать ему какое-то четкого определение до сих пор не мог. Иногда это был цвет свежескошенной на рассвете травы, когда Хранитель, пойдя на поводу своего подопечного, оставался с ним на ночь, и Микки удавалось проснуться раньше, встречая первый взгляд Йена при пробуждении. А по вечерам, деля с рыжим страстные поцелуи или более целомудренные, но не менее возбуждающие прикосновения губ к губам, на ум Микки приходили ассоциации с глубоким темным оттенком хвойного леса, блуждать в котором Милкович мог часами. Чистые изумрудные или малахитовые с тонкими разводами и вкрапления более темных оттенков – цвет глаз Хранителя не поддавался четкому описанию, но спутать его с любым другим Микки не мог. Покрасневшие от мельчайших кристалликов соли его собственные глаза сильно чесались, вынуждая брюнета поднять перепачканную кровью руку к лицу, незаметно стирая дорожки влаги с щек, желая скрыть от мужчины проявленную слабость, оставляя на коже новые следы преступления в компанию к уже подсохшим капелькам крови на лбу и подбородке. Согнутые в коленях и подобранные к груди ноги занемели, моля сменить положение, но Милкович лишь вобрал в грудь побольше воздуха, отмечая, что дышать стало чуть легче, и продолжил свой рассказ: – Теперь я живу с Мэнди, – обозначил он присутствие в своей жизни еще одного близкого человека. – Ну, та девчонка из детдома, – поспешил уточнить брюнет личность своей названной сестры, рассказать про которую отцу он успел примерно полчаса назад. И поделился подробностями совместного проживания с девушкой, обеспечивающей брата горячей пищей и хорошим настроением во времена совпадения графиков работ, умалчивая о неожиданном открытии прошлого заработка Мэнди, обеспечившего его возможностью покупать наркотики в колонии и участвовать в тюремном тотализаторе. Микки не знал, сколько прошло времени, как долго он просидел в компании своего молчаливого собеседника, но успел рассказать ему всё. Почти. Тщательно избегая любого упоминания о Хранителе, Милкович поведал Терри долгую историю своей недолгой жизни и, достав из кармана пачку сигарет, затих, позволяя голосовым связкам немного отдохнуть, а полным непролитых слез глазам возможность закрыться. – Дай, – услышал брюнет первое ответное слово, тяжелым хрипом выдохнутое из мерно вздымающейся груди седовласого мужчины, крепким хватом ладони блокирующего кровотечение глубокой раны плеча. Не поднимая век, Микки прикурил одну сигарету и передал ее отцу, вздрогнув от прикосновения холодных пальцев Терри к своим собственным, и поспешил вновь щелкнуть зажигалкой, тлеющим угольком табака и полным яда дымом отвлекаясь от мыслей затушить ее о лоб мужчины, гася в гудевшей голове сожаления о проявленном милосердии. Чуть больше двух часов назад. – Вообще-то мне восемнадцать, папа, – выдохнул Милкович, замахиваясь и нанося первый удар ножом, жмурясь от брызнувших в лицо капель алой крови, когда лезвие покинуло тело мужчины и протяжного стона Терри на его новый замах, обещающий вспороть отцу горло. Очередная волна обжигающего внутренности света и силы Хранителя прошла по телу, сковывая мышцы, не позволяя вдохнуть и блокируя движения, подарив Микки секундную отсрочку перед окончательным разрушением своей души, острый клин, вогнанный в центр глубокой трещины, заставляя дрогнуть в ожидании последнего удара молота с выгравированным на ручке словом. Убийца. Идя на встречу с Терри, Милкович был полон решимости и уверен в необходимости записи этого определения в свое личное дело, но за секунду до смертельного взмаха руки заколебался. Чистая светлая душа Хранителя расправила свои серебристые крылья в замершей без движения груди Микки, разгоняя тьму, ярким следом горячей ладони на покрытой испариной коже под толстовкой напоминая брюнету о данном Йену обещании и не позволяя совершить непоправимого. Втягивая раскаленный до предела воздух в легкие сквозь зубы, Милкович опустил руку с зажатым в кулаке ножом, роняя капли крови отца в небольшую багряную лужу в их ногах, оседая следом и опуская веки, слыша тихий сиплый вздох сверху, оповещающий об относительной безопасности несостоявшейся жертвы преступления. Усаживаясь на деревянный пол и подбирая под себя ноги, брюнет едва слышно всхлипнул, позволяя прозрачным соленым дорожкам разделить лицо на три части, мысленно прося прощения у матери, отомстить за смерть которой у него не хватило духу. Или, наоборот, ему хватило сил не сделать этого? – Сука, как же я тебя ненавижу, – выдавил он, крепко сжимая зубы, острым лезвием орудия расправы вбиваясь в мякоть досок, взбивая розовую пену на поверхности лужи крови, отравляющую тело и мозг злобу выплескивая в каждом новом ударе, чувствуя некое облегчение и успокаивающие прикосновения серебряных перьев к ребрам. – Микки? – раздалось сверху, заставляя брюнета вздрогнуть и поднять голову к обратившемуся к нему мужчине, в серых глазах того находя отражение прошлого: Маленький мальчик, захлебывающийся слезами и отчаянными криками, в перепачканной кровью голубой пижаме и с босыми ногами посмотрел вверх, в искривленных чертах лица мужчины пытаясь узнать своего папу, а в горящих каким-то незнакомым и пугающим блеском глазах того найти объяснение, почему мамочка ему не отвечает. Настоящее время. Затушив окурок в постепенно подсыхающей и свертывающейся кровавой луже, брюнет поднялся на ноги, морщась от боли в затекших мышцах, и поплелся к выходу, не оглядываясь на оставшегося сидеть на полу мужчину. Каждый новый шаг, отдаляющий Микки от тихо сопевшего за спиной Терри, давался все проще, а очередной вдох, наполняющий легкие кислородом, было сделать легче. – Ми... – попытался окликнуть его отец, но Милкович не позволил: – Никогда больше не попадайся мне на глаза, ублюдок, прирежу, – не обернувшись, прорычал Микки и поспешил выйти, громко хлопнув за собой дверью, в небольшом кабинете управляющего псевдо-бара оставляя раненного мужчину и долгие годы отравляющую его ненависть. Не получив желанного отмщения, но обретя гораздо больше. Кровавые разводы на ткани толстовки привлекали внимание прохожих и грозили Милковичу новой встречей с полицией, вынуждая брюнета изменить маршрут движения и свернуть в ближайшую подворотню, надеясь добраться до дома незамеченным случайными свидетелями. Широким протектором толстых подошв собирая с земли мелкие камни, Микки неторопливо плелся по закоулкам, сосредотачиваясь на очистке рук от запекшейся крови, вычищая из-под ногтей напоминание о встрече с отцом, не замечая появившуюся спереди знакомую дымку, мерцающую мелкими вкраплениями серебра в тени домов, пока долговязая фигура, материализовавшаяся из тумана, не привлекла его внимание голосом: – Микки, – подбегая к брюнету и останавливаясь в шаге от замершего парня, позвал Хранитель, наклоняя голову и заглядывая в блестевшие влагой глаза, протягивая руку к Милковичу, но боясь дотронуться. – Привет, – осторожно улыбнулся в ответ Микки, сокращая оставшееся расстояние самостоятельно и двигаясь дальше, скрываясь от реальности в крепких теплых объятиях Йена, сцепляя за его спиной руки в замок и пряча перепачканное кровью и солью лицо в переходе шеи в плечо. Сотня вопросов, крутившихся в рыжей голове, не была озвучена, а важная новость, с которой спешил Хранитель к своему подопечному – отложена на более поздний срок. Прижимая Милковича к себе крепче, Йен лишь поцеловал его волосы и тихо прошептал в макушку слова благодарности брюнету, сохранившему сегодня не одну жизнь. – Я чувствовал ее, – выдохнул Микки, накрывая ладонь рыжего, прижатую к его груди, своей, признаваясь в задуманном, но не свершенном преступлении. – Я готов был убить его, но не смог, – продолжил он свой короткий рассказ, – она не позволила, – озвучил он причину своей капитуляции и прикрыл веки, вжимаясь спиной в твердую грудь рыжего сильнее, получая в ответ новый поцелуй в висок. Милкович не помнил, как оказались они в этом заброшенном новострое, он, наверное, не заметил бы даже, если бы Йен перенес их сюда при помощи своей силы. Очнувшись, сидя на какой-то картонке, постеленной на голый бетонный пол, в руках Хранителя, Микки лишь покрутил головой по сторонам, удостоверяясь в знакомости интерьера, и устроился в объятиях удобней, позволяя себе открыться. – Я знаю, – решил ответить на признание брюнета своим Йен, вспоминая предсмертную агонию на руках Мэнди, благополучно закончившуюся благодаря проявленному к отцу милосердию Микки и его верному выбору. – Прости, – прошептал Милкович, кусая губы, после непродолжительного анализа произошедшего с ним сделав вывод о крепости их связи, предполагая возможность того, что Хранитель в момент принятия им важнейшего в жизни решения чувствовал то же, что он сам. Даже не подозревая, насколько он был далек от истины, и как сильно разнились их ощущения. А Йен не стал его переубеждать. Оставляя нетронутой тайну смертельной опасности для его собственной души и жизни, рыжий заверил Микки в том, что теперь все в прошлом, и с ними все будет в порядке, возможные протесты Милковича предвосхищая легкими поцелуями в макушку и висок, умоляя брюнета перестать терзаться чувством вины и позволить себе двигаться дальше. Вместе. Ведь небольшая плитка, в безопасности и целостности которой Хранитель успел убедиться, как только к нему вернулись силы, и он смог переместиться к себе, постепенно светлеющей своей поверхностью и медленно затягивающимися трещинами позволила надеяться на их совместное «долго и счастливо». Глубокими шрамами кровавого прошлого больше не угрожая будущему.

Tbc…